Три дня тишины

Паразитизм. Пролог.

Лезвие ножа было холодной точкой абсолютной реальности на моей шее — ледяным воплощением «здесь и сейчас». Всё остальное: шум в висках, жар в крови, абсурдность картины за спиной этого чудика — казалось размытым и неважным. Я была прижата к шершавой стене, а он — высокий, жилистый, с глазами цвета янтаря — вжимался в моё пространство так, что это можно было бы счесть интимностью, не будь на кону целостность моей сонной артерии. Пиздец. Адреналин — липкий и сладкий — пульсировал в висках. Мне дико хотелось смеяться. От всей этой клоунады. От того, как дёргался нерв на его скуле. От того, что пока он играл в справедливого мстителя, по улице за его спиной бродили те, для кого мы оба были просто консервными банками с мясом.

Мысленная лента событий промоталась назад. Моя гениальная идея: пока все сидят по норам и смотрят, как мир летит в тартарары, провести быстрый рейд по заброшенному супермаркету. Не из героических побуждений, боже упаси. Просто надоели сухари, а новая часть тупой видеоигры, которую я купила пару дней назад, сама себя бы не прошла. Ирония, да? Жизнь решила устроить иммерсив. И вот результат: я, Роберта, профессиональный социальный паразит и любитель пиксельных миров, стою возле какой-то помойки, а передо мной — этот моральный уродец с претензиями.

Я дёрнула головой, сбрасывая оцепенение. Лезвие царапнуло кожу — знакомый колючий холод. Я подняла на него глаза — серые, равнодушные, как ноябрьское небо над нашим захолустьем.— Чё? — вырвалось у меня. Глупо, но ситуация не располагала к остроумию.Он не ответил сразу. Глаза, эти золотистые диски, бурили меня, выискивая что-то — раскаяние, может, или тот самый человеческий блеск.— Зачем ты её убила? — голос был сух, как щепка, но в нём трещали сквозные трещины: злость, боль, страх.Наивный идиот. Та женщина, на которую он, видимо, указывал, уже не была женщиной. У неё отсутствовала половина лица, а движения были такими же механическими, как у тех, что шатались за его спиной. Она кинулась на меня первая. Я просто… ускорила неизбежное. С часу до мгновения. Разве это не милосердие? Я перевела взгляд на окровавленную металлическую трубу.— А что, надо было цветы ей вручить? Или пустить слюни, как ты? Тебе-то какая разница? Ты здесь один праведник остался, пока мир в мясорубке?

Он прикрыл веки, пальцы вцепились в переносицу, будто пытаясь вправить мозги на место. Нож в его руке дрогнул. Момент неопределённости. Я запрокинула голову, изучая его лицо. Усталое, напряжённое, но не жестокое. Просто запутавшееся. Как и все.— Как тебя зовут? — спросила я, скорее чтобы разрядить тикающую бомбу между нами, чем из вежливости.Он выдохнул, опустил руку— Луис,— буркнул он, и нож со щелчком сложился, исчезнув в кармане потёртой чёрной кофты. Сдался. Или временное перемирие.— А я Роберта, — представилась я, скрестив руки. Имя-то красивое, королевское почти. Не вяжется с человеком, чья главная заслуга перед человечеством — пройденная компьютерная игрушка на хардкоре.— Приятно познакомиться, — процедил он, и его взгляд, только что прикованный ко мне, резко метнулся куда-то за мою спину.

Янтарь в его глазах вспыхнул чистым, животным страхом. В ту же секунду его рука, тёплая и шершавая, вцепилась мне в запястье.— Двигай! — его голос сорвался на низкий, командный рык.Он рванул меня в узкий, вонючий переулок — тупик из бетонного забора и перевёрнутого мусорного бака. Вариантов для отступления — ноль. Блестящая тактика, герой. Но когда я обернулась, то поняла причину паники. Из-за угла, шаркая по асфальту рваными подошвами, выползали они. Не один, не два. Тень двигалась, колыхалась, издавала тот самый звук — влажное хриплое урчание, ставшее саундтреком апокалипсиса. Луис прижал меня спиной к холодному бетону, прикрыв собой. Его плечи напряглись.— Чёрт! — его ругательство было сдавленным, полным отчаяния.Вот дебил, а. А у меня снова подкатил к горлу этот идиотский, неконтролируемый смех. Ну конечно. Знакомство, переговоры, бегство — и вот финал: мы в тупике, а на подходе мертвечина, готовая нас сожрать. Классика жанра. Осталось только выбрать, как именно нас будут разрывать по кускам. Но пока что этот Луис, сам того не ведая, был самым интересным, что случилось со мной с момента, как по новостям объявили военное положение.

Пьеса? Глава 1.

Интерес интересом, но адреналин — штука прикладная. Он резко обостряет слух. Сейчас я слышала не только собственное сердце, но и тот самый, уже знакомый за день звуковой ряд: шарканье подошв по асфальту, прерывистое хрипение и сухое щелканье — будто кто-то методично стучит палочками по пластику. Луис метался взглядом по тупику. В его янтарных глазах бушевала настоящая буря: ужас, паника, беспомощность. Вид получился почти трагикомичный — герой-спасатель, который сам загнал нас в ловушку. Браво, гений.

Передний в этой неторопливой процессии уже подобрался на расстояние вытянутой руки. Это не был монстр из хоррора — просто парнишка, лет пятнадцати, в грязной, но целой футболке, забрызганной чем-то бурым. Лицо восковое и пустое, глаза затянуты молочной пленкой. Рука неестественно вывернута: осколок кости торчал из предплечья, белый и сухой. Он щелкал челюстями, а всё тело двигалось резкими, рваными рывками — словно им управлял не мозг, а серия коротких замыканий. Жуть. Какая-то убогая, обречённая жуть. Луис, вместо того чтобы действовать, инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая меня. Я видела, как напряглись мышцы на его спине. И он начал говорить:

— Эй, парень! — голос прозвучал неуверенно, с фальшивой бодростью. — Ты не видишь, что я с девушкой? Кончай дурака валять, это не смешно. Забирай своих... товарищей и вали отсюда, а то полицию вызову!

У меня в голове что-то щёлкнуло. Нет, ну он точно, абсолютно, стопроцентно — сказочный идиот. Все мои смутные надежды на то, что в его голове ещё теплится инстинкт самосохранения, развеялись как дым. Пока он подбирал слова для дипломатического диалога с трупом, тот самый «парнишка» щёлкнул челюстями в последний раз и рванулся. Не на меня — на Луиса. Цель — его рука, самый близкий кусок мяса на обед, который Луис в тот же миг любезно выставил вперёд. Зубы впились не в плоть — к счастью, только в рукав кофты. Раздался неприятный хруст: не кости, а ткани. Ходячий повис, с дикой силой дёргая головой, рвя материал.

— Роберта, вызови копов! — выкрикнул Луис, отчаянно упираясь ладонью в лоб атакующего, пытаясь оттолкнуть эту тушку.

Мозг отключился, включились рефлексы. Я сунула руку в карман его же кофты, нащупала холодный металл складного ножа. Выдернула, большим пальцем высунула остриё — резкий, уверенный звук. Не думая, нанесла несколько быстрых, сильных ударов в висок юного мертвеца. Кость поддалась с глухим, влажным хрустом. Тело обмякло, рухнув к ногам Луиса, который отпрыгнул, будто обжёгшись. Я повернулась к нему, сжимая окровавленный нож. Голос стал низким, шипящим от ярости и презрения:

— Вынь голову из жопы, тупорогий дебилоид! Ты до сих пор не понял, что это уже не люди? Это гнильё на автопилоте!

Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза: ужас сменился шоком. Я схватила его за разорванный рукав и резко потянула к огромному, вонючему мусорному контейнеру — единственной высокой точке в этом тупике.

— Залазь, — бросила я, не оставляя места для вопросов.

— На... на бак? — он тупо уставился на ржавую ёмкость, потом на меня. В этот момент я почувствовала почти физическое желание дать ему пощёчину. Или ударить ножом. Выбор был непрост. Я закрыла глаза на секунду, сделала глубокий вдох, чтобы не закричать. Когда заговорила снова, голос стал нарочито спокоен, почти сладок:

— Скажи честно, ты просто тупой от природы, или это временный эффект? Конечно, на бак! А потом — через забор! Или хочешь остаться тут, чтобы они устроили тебе ликбез по тому, с какой человеческой части тела начинать свой поздний обед?

Последнюю фразу я выкрикнула, сорвавшись, и тут же мой гнев вырвался нервным, сдавленным смешком. Абсурд! Полный, оглушительный, чёртов абсурд! Но, похоже, именно крик подействовал на него как удар хлыста. Он вздрогнул, метнул взгляд на приближающуюся толпу — их было уже пятеро, — и его тело наконец-то послушалось инстинктов. Луис ловко, почти по-обезьяньи, вскарабкался на перевёрнутый мусорный бак, замер на мгновение на бетонном парапете и перевалился на другую сторону. Я оглянулась. Мертвецы подошли почти вплотную, протягивая руки; их мутные глаза, казалось, смотрели сквозь меня. Ни страха, ни ненависти — только пустота и голод. Последний взгляд на эту немую пьесу. Потом я вонзила нож в деревянную раму забора для упора, подтянулась, оттолкнулась от бака и перекинула ногу через бетонный гребень. Внизу, на узкой полоске земли между заборами, стоял Луис. Он смотрел на меня, тяжело дыша. На его рукаве краснела дыра, окаймлённая слюной. На лице читалось столько эмоций, что я снова едва не фыркнула.

— Придурок... — прошептала я, спрыгивая на землю рядом с ним.

"Улей". Глава 2.

Спрыгнула я на асфальт не с грацией кошки, а с тихим охом из-за подвернутой лодыжки. Боль — острая и ясная — пронзила голеностоп. Ну хоть не шею, ладно уж. Спортсменка, блин. Отдышалась, огляделась. Мы были в той же самой помойке, только по другую сторону забора. «Улей». Красивое название для северного района, где сходились все городские токсичные стоки. Наркота, дешевая алкашка, потемневшие от грязи витрины секс-шопов и вечно пьяные глаза местных. Но и просто люди тут жили, в отличие от стерильного, отгороженного заборами восточного округа для «сливок» общества. Я родилась здесь, в 2034-м году, и за все свои двадцать три года видела только эту систему каст, зацементированную бедностью и привычкой выживания. Жила, впрочем, на относительно тихой улочке — островок условного спокойствия в этом бурлящем рое. Вот только теперь этот рой заполонили другие, куда более голодные твари.

Разминая ноющую ногу, бросила взгляд на Луиса. Он стоял, подавленно глядя на свои руки, будто впервые заметив на них кровь и грязь.

— Луис, ты же тоже из Улья? — спросила я, больше чтобы вернуть его из ступора.

— Да. Ты тоже? — его голос был пустым.

Я молча кивнула, вставая и проверяя, выдерживает ли вес нога. Выдерживала, хоть и стреляла болью при каждом шаге. Побрела вперёд, вглубь знакомых, но теперь зловеще пустых улиц. Он машинально зашагал следом. Тишина между нами висела густая, неловкая. Я нарушила её, следуя какой-то смутной вежливости, которой меня когда-то учили.

— Где родители? Друзья? Почему один?

За моей спиной его шаги замедлились.

— Отца не стало, когда мне было четырнадцать. ДТП. Маму… маму укусили в первый же день. Вышла узнать, почему на улице крики. Больше не вернулась. Вернулось… что-то другое.

В его голосе не было истерики, только плоская, выжженная тоска. Так он всё-таки понимал. Это делало его попытку «поговорить» с зомби в переулке ещё более идиотской. Я резко обернулась, заставив его чуть отшатнуться.

— Ты же понимаешь, что они не люди? Уже нет. Да?

Я впервые пристально вгляделась в его лицо, отбросив панику и злость. Родинка на скуле. Старый шрам над бровью, придававший лицу некогда озорное выражение. Сухие, обветренные губы. Редкие ресницы. И эти глаза — по-кошачьи вытянутые, золотистые, сейчас полные внутренней борьбы. Интересно…

— Ну… да, понимаю, — он снова почесал затылок, избегая моего взгляда. — Просто… я не могу это так легко принять. Не люблю насилие.

Меня снова попёрло. Циничный смешок сорвался с губ.

— Живёшь в Улье, где каждый второй — стервятник, а сам ведёшь себя как загнанная мышь. Хотя… судя по тому, как ты ко мне с ножом приставал, не такая уж ты и мышка. Или насилие над живыми — норм, а над этими тварями — уже перебор? — Я пошла в атаку, мне дико хотелось вскрыть эту его противоречивость, понять, где там, внутри, сломалось.

Он ничего не ответил. Просто покачал головой, не отрицая, не соглашаясь, и молча обошёл меня, ускорив шаг. Его спина была напряжена. Я хмыкнула и, прихрамывая, догнала его, поравнявшись.

— Что дальше? Будешь один маяться или со мной? Куда, по-твоему, нам теперь?

Голос мой нарочно сделала чуть более наивным, детским, играя контраст со своими же предыдущими словами.

— Не знаю, — пробурчал он, глядя прямо перед собой. — Надо… надо узнать правду. Помочь людям. Или…

Я не сдержалась. Громкий, резкий смех, от которого эхом отозвалось в пустом переулке, вырвался наружу.

— Ты серьёзно?! Мир спасать собрался? — Я схватилась за бок, делая вид, что от смеха сейчас лопну. — Ты нас двоих-то сегодня спас так, что чудом не угробил! Ой, не могу… живот сводит!

Он сжал кулаки, но не огрызнулся.

— Или найти безопасное место, — закончил он тихо, когда мой смех пошёл на убыль. — Должна же быть эвакуация.

— Или сбросят какую-нибудь умную бомбу для зачистки, — парировала я, закатив глаза. — Чтоб не разбежалась зараза. Легче стереть всех, особенно из такого района, как наш, чем разбираться, кто выжил, а кто нет.

Он лишь бессильно пожал плечами. Диалог был исчерпан.

Мы шли долго, почти тридцать минут молча, пока не упёрлись в его улицу. Такой же убогий, но более ухоженный, чем в среднем по району, домик. Он впустил нас внутрь. Запах пыли, старой мебели и… чего-то сладковато-гнилостного. И тут из-за закрытой двери в глубине дома донеслось: скрежет, похожий на попытку открыть замок изнутри, и низкий, протяжный стон, полный бесконечной, животной тоски. Я замерла. Луис побледнел, как полотно.

— Кто там? — спросила я тихо, хотя ответ был ясен, как этот запах.

— Мама, — его голос стал хриплым, полным боли. — Комната закрыта… она не выйдет. Но, пожалуйста… не трогай её. Не надо… убивать. Умоляю.

Он смотрел на меня так жалобно, с такой нагой, ребяческой надеждой, что на секунду что-то дрогнуло где-то глубоко внутри, под толстой коркой цинизма. Моя собственная семья — мать, отчим, брат-подросток — перестала быть семьёй в первый же день. Я сама положила конец их метаморфозе. Быстро, почти милосердно. Думала, что забыла. Оказалось, просто закопала поглубже. Я ничего не сказала. Ни слов поддержки, которых у меня не было, ни едких замечаний, которые просились на язык. Просто развернулась и прошла в гостиную, плюхнувшись на выцветший диван. Мне остро, до тошноты, захотелось тишины. Не физической — а той, внутренней, что была у меня до всей этой катавасии. Тишины, в которой есть только ты и пиксельные миры на мониторе компа. Пусть он сам разбирается со своими призраками. У меня своих достаточно.

Есть ли выбор? Глава 3.

Я не помню, как уснула. Провалилась в черноту без снов, без мыслей, без ничего — просто выключилась, как старый телевизор, который наконец перестал фонить. Проснулась от скрежета. Того самого. Он вгрызался в тишину, царапал её изнутри — сухой, навязчивый звук когтей по дереву. Я была укрыта одеялом. Пот стекал по спине липкими ручейками, волосы прилипли ко лбу, и от духоты кружилась голова. Луис, спасибо, блин. Не стоило Даже в своей голове я слышала привычный мне сарказм, отчего я невольно хихикнула. Я скинула одеяло и провела ладонью по влажной руке — кожа казалась чужой, горячей и липкой. Глаза, которые я только что продрала, никак не хотели привыкать к темноте. Комната плавала в сером полумраке, предметы потеряли чёткость, превратились в сгустки теней. Я встала, стараясь ступать бесшумно, и пошла на звук. К той самой двери.

Он сидел на полу, прижавшись спиной к деревянной поверхности. Голова запрокинута, глаза закрыты, но желваки ходили под скулами — не спал, просто сидел в темноте и слушал, как его мёртвая мать скребётся с той стороны. Напряжение висело в воздухе, его можно было резать ножом. Тем самым. Я прислонилась плечом к стене с жёлтыми, в коричневый цветочек обоями. Откровенно страшненькие, между прочим. Даже апокалипсис не сделал их лучше. Скрежет за дверью продолжался, ритмичный, бесконечный, как тиканье сломанных часов.

— Луис, — мой голос прорезал тишину шелестом, — а она не сломает дверь?

Он вздрогнул. Открыл глаза — в темноте они казались почти чёрными, без привычного янтарного блеска. Посмотрел на меня, потом на дверь.

— Она была миниатюрная, — голос с хрипотцой, будто он не спал, а пил ледяную воду. — Не думаю, что её веса хватит, чтобы сломать толстое дерево.

— А ну, ясно, — я замялась, подбирая слова, которые не звучали бы как пощёчина. — Но ты не думал, что она уже Ну — я махнула рукой, обозначая всё сразу: разложение, вонь, безнадёгу. — В общем, забей.

Я сползла по стене и села рядом. Пол был холодным, но это даже приятно — после душного одеяла. Мы молчали. Я накручивала на палец прядь волос, он смотрел в одну точку. Скрежет за дверью не прекращался. Где-то далеко, на соседней улице, завыла собака — протяжно, тоскливо, по-волчьи. Потом заткнулась. Мы просидели так до рассвета.

Первый луч солнца пробился сквозь щель в шторе, лёг на пол золотистой полосой. Луис поднялся, потянулся — хрустнули суставы, позвонки отозвались сухим щелчком.

— Горячей воды уже нет, — сказал он, разминая шею. — Но холодная имеется. Можешь принять душ. Думаю, тебе было бы полезно.

Он посмотрел на меня с той особенной брезгливостью, с какой смотрят на промокшую под дождём кошку. Я проследила его взгляд — мокрые пятна на футболке под грудью, тёмные круги под мышками. Пожала плечами. Полезно — не то слово. Я бы правда отдала полжизни за горячий душ и новую зубную щётку.

— У тебя есть одежда? — спросила я, с трудом поднимаясь с пола — затёкшие ноги отозвались болью.

— В родительской комнате, — он кивнул на дверь, откуда доносился скрежет. — Там вещи мамы. Или на выбор есть мои, но в них ты, скорее всего, утонешь.

Выбор без выбора. Прелестно.

До обеда мы занимались обычными делами, будто не было никакого апокалипсиса. Будто мы просто соседи по коммуналке или давние друзья, которые решили переждать трудные времена вместе. Сюрреализм происходящего щипал глаза. Я приняла душ. Холодная вода оказалась ледяной — я визжала, прыгала под тонкой струйкой, но вымылась. До скрипа, до мурашек, до синих губ. Надела его вещи — простую чёрную футболку и шорты. И действительно утонула. Шорты болтались, а рукава футболки свисали почти до локтей. Я посмотрела на себя в мутное зеркало — чучело чучелом. Луисово чучело. Интересно, если вдруг он начнёт собирать армию, я впишусь в его отряды?

Пока я мылась, он умудрился соорудить обед. Сухая лапша быстрого приготовления, запаренная кипятком — последние запасы из его скудных припасов. Она расползлась в миске бумажной массой, но это было лучше, чем ничего. Я привыкла к говну вместо еды — мой клоповник в Улье не баловал деликатесами.

— Спасибо, — буркнула я, впихивая в себя безвкусную лапшу.

— Не за что, — он сидел напротив, ковыряясь в своей порции без особого аппетита.

План действий родился спонтанно, из обрывков наших разговоров и его наивной веры в спасение. Первое: пока по телику работает хотя бы один государственный канал, ждать намёка на эвакуацию. Второе: если эвакуации нет — искать убежище самим. Я промолчала, но в голове крутилось другое. Я пересмотрела кучу фильмов и переиграла во все возможные игры про зомби-апокалипсис. Я знала, чем это кончается. Правительству всегда проще уничтожить ненужных, оставшихся в ловушке людей, чем спасать их, рискуя военными силами, которые и до всего этого дерьма хромали на обе ноги. Спасали учёных. Спасали врачей. Спасали тех, кто добровольно пахал на ублюдков с просиженными задницами у власти — за крошку хлеба, за иллюзию безопасности. А остальные — просто статистика. Ха-ха. Смешно. Смешно и грустно, блин.

Пару дней тянулись бесконечно. Медленно, вязко, как патока. Еды у Луиса почти не осталось — точнее, она была, но свет отрубили на третий день нашего заточения, и готовить можно было только на костре. Там. В мире, где по улицам бродит голодная смерть. Мы могли бы рискнуть, будь у него хоть какой-то забор, хоть жалкий клочок приватности. Но он жил в доме, который стоял практически у тротуара. Хоть бы долбаный газончик, хоть бы хлипкий штакетник! Отгонять от него мертвечину, пока он жарит картошку на углях, меня как-то не улыбало, если честно. На четвёртый день я начала сходить с ума. От напряжения, от его молчания, от этого проклятого скрежета за дверью. Его мёртвая мать не замолкала ни на минуту. Когти царапали дерево, царапали, царапали — и к этому звуку добавился запах. Сладковатый, приторный, тошнотворный — запах разложения, который просачивался сквозь щели, заползал в каждую пору, оседал на языке. Меня тошнило. Пустой желудок сжимался спазмами, к горлу подступала кислая горечь, и я глотала её, глотала, потому что блевать было нечем.

Луис не хотел уходить. Он хотел ждать.

— Чего ты ждёшь? — спросила я на четвёртый день, когда телик погас окончательно и бесповоротно. — Долбаный телевизор сдох. Нас никто не спасёт, Луис. Никто. Ты видишь это? Ты понимаешь?

Он молчал. Сидел на диване, сжимая в руках нож, и смотрел в чёрный экран.

— Мы сдохнем здесь, — мой голос срывался на визг. — Сдохнем от голода или от твоей мамочки, когда она всё-таки выломает эту гребаную дверь! Ты хочешь, чтобы она нас сожрала? Хочешь к ней присоединиться?

— Роберта...

— Нет, ты послушай! — я вскочила, заметалась по комнате. — Ждать уже нечего! Нечего, понимаешь? Если мы останемся, мы трупы. Я не хочу быть трупом, Луис! Я хочу жрать всякую дрянь, я хочу пить дешёвое пиво, я хочу не слышать этот скрежет, а больше всего этого я хочу — жить!

Я закатила ему истерику. Честную, злую, отчаянную. Выплеснула всё — страх, голод, бешенство от его пассивности. Поставила ультиматум: или мы уходим завтра утром, или я ухожу одна. На пятый день мы двинулись. Вещей не было. Оружия нормального тоже. Только его раскладной нож, который уже успел попробовать на вкус висок подростка... Ну, точнее зомби. А ещё взятый с кухни молоток для отбивных. Тяжёлый, с резиновой рукояткой, с тупым уверенным весом. Он мне нравился больше ножа. Честный инструмент. Никакой иллюзии цивилизованности.

Мы вышли днём, когда солнце стояло высоко и город казался почти нормальным. Почти. Криков больше не было — ни человеческих, ни тех, других. Тишина давила на уши хуже любого шума. Мёртвая, вакуумная, она стелилась над пустыми улицами, забиралась в разбитые окна и повисала там тяжёлыми складками. Я заговорила первой, просто чтобы разорвать эту липкую паутину.

— Луис, — мой голос прозвучал неестественно громко. — А если бы у тебя был миллион? Ну, долларов, евро... Не важно. На что бы потратил?

Я понимала, насколько идиотски это звучит. Мы шли по асфальту, на котором темнели пятна — слишком сухие для луж, слишком тёмные. У стены дома лежало тело женщины в цветастом халате, уткнувшись лицом в собственный чемодан. Дальше, на газоне, — мужчина в деловом костюме, раскинув руки, будто решил полежать на травке. И посреди всего этого я спрашиваю про миллион. Луис сжал челюсти — желваки заходили под скулами. Но он думал. Реально думал, будто я предложила ему поучаствовать в лотерее.

— Открыл бы приюты для бездомных, — сказал он наконец. — Для людей и животных. И вложился бы в какое-то дело ну, которое помогает другим. Чтобы многим стало легче.

Я закатила глаза. Ну конечно. Герой-спаситель, мать его. У тебя миллион, целый грёбаный миллион, а ты собираешься раздать его направо и налево каким-то бездомным? Которые, может, просто не хотели работать? И животным? Серьёзно?

— А ну, — я пожала плечами, пряча раздражение. — Молодец, наверное.

Я просто не знала, что ещё сказать. Он был таким мягким. Таким человечным. Прям действительно идиотина. От него пахло добротой — старой, забытой, почти нереальной в этом мире. Он отличался от меня. Я давно выковала из своей жалости клинок — холодный, острый, безжалостный — и воткнула его в себя же, чтобы выжить в мире, полном подонков. А он носил свою мягкость как броню. Странно. Наверное, так даже сложнее.