Три дня тишины

Афина. Глава 4.

Судя по тому, как Луис уверенно раскрыл свой нож и шагнул вперёд, я поняла, что этот павлин собрался рисковать своей задницей, чтобы поиграть в героя. Я бы, если честно, просто сбежала. Эти твари двигались как хромые инвалиды — от них удрать раз плюнуть. Но он уже шёл, сжав челюсти, с этим своим обречённым выражением лица, и я поняла, что просто не могу позволить ему умереть так глупо. Хотя почему не могу? Могу. Легко. Но тогда придётся ругаться с собственной совестью, а она у меня, оказывается, ещё не совсем атрофировалась. Я подкинула молоток в воздухе, поймала за резиновую рукоятку. Тяжесть привычно легла в ладонь. Губы сами дрогнули в ухмылке. Ладно. Разогреемся.

Я двинулась за Луисом. Он шёл чуть левее, нацелившись на первого — высокого мужика в порванной кофте, с откушенным ухом и вывернутой челюстью. Красавчик. А я рванула в атаку. Шаг ускорился, молоток взлетел над головой, и через секунду раздался хруст — мокрый, сочный, ломающий. Лобовая кость поддалась с отвратительным чавканьем. Кровь не брызнула, и слава богу — я не хотела быть похожей на оборванку из дешёвого хоррора. Тело дёрнулось и осело на колени. Челюсти продолжали клацать, будто ничего не случилось. Я снова занесла руку — на этот раз сверху, прямо в темечко. Молоток пробил череп с противным хлюпающим звуком. Мертвец рухнул к моим ногам, и я для верности вогнала пятку кроссовка ему в висок. Хрустнуло уже не так аппетитно, но контрольный не помешает. Адреналин мог бы уже литься из всех дыр: ноздрей, ушей, глаз. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, зрачки расширились, заполняя и без того чёрную радужку. Я вошла во вкус.

Краем глаза я заметила Луиса. Он всё ещё возился со своим первым — наносил удары ножом по рукам, по груди, по плечам. Тварь даже не замечала этого, продолжая тянуть к нему свои гнилые конечности.

— В голову, придурок! — рявкнула я, не поворачивая головы.

Ко мне уже подбиралось следующее тело — бывшая женщина в разорванном халате, с вырванным куском горла. Я пнула её в колено, сустав подломился с сухим треском, и она рухнула на асфальт. Размахнулась ногой — удар в голову. Ещё. Ещё. Ещё. Пока белый кроссовок не залило бордовой тухлой жижей. Фу. Через десять минут всё было кончено. Мы стояли посреди переулка, тяжело дыша, окружённые неподвижными телами. Луис выглядел так, будто искупался в чужой крови — руки по локоть в багровых разводах, на щеке тёмное пятно. Я брезгливо скривилась, подобрала с земли какую-то тряпку — чью-то старую футболку, уже порванную — и кинула ему.

— Вытрись, чучело.

Он поймал на лету, утёр руки, бросил тряпку обратно в лужу. Осмотрел меня с ног до головы. Я была куда чище — только кроссовок пострадал, да пара брызг на шортах. Ха.

— Ты... — выдохнул он. — Ты как Афина.

Я хмыкнула. Губы снова дрогнули в кривой ухмылке.

— А ты тормоз. Зачем ты возился с этими двумя, будто боялся их убить? Что, думал, они копов вызовут?

Я смотрела в его кошачьи глаза, ища там хоть что-то. Но кроме хорошо спрятанного страха и адреналинового дурмана ничего не нашла.

— А вдруг... — начал он и запнулся.

— "Вдруг" что, Луис? Вдруг они бы расплакались? Вдруг они бы на тебя нажаловались?

Я оскалилась, улыбаясь во все тридцать два. Он отвёл взгляд, уставился в асфальт, принялся пинать носком кроссовки камешек.

— А вдруг они ещё чувствуют.

Я замерла. Секунду смотрела на него, переваривая услышанное. Потом рассмеялась — нервно, хрипло, с надрывом.

— Если бы они чувствовали, они бы не лезли на тебя в попытках высосать твой мозг через твои красивые уши.

Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то живое — удивление, может, или интерес.

— Кстати, об ушах, — сказал он тихо, и уголок его губ дёрнулся. — У тебя странные уши.

— Что? — я выгнула брови, наверное, так, что они на лоб вылезли... простите за каламбур.

— Большие, — он поднял руку и указал пальцем на моё ухо. — Торчат. И острые будто бы. Странные.

— Слышишь, ты на себя посмотри! — я зло зарычала и взъерошила волосы, пытаясь закрыть уши. — Стоит, блин, красавец!

Он отвернулся, но я заметила, как дрогнули его плечи. Смеётся, гад. Мне захотелось подойти и пнуть его прямо под зад. Но я сдержалась. Пока что.

Мы двинулись дальше. Через пару минут показался тот самый магазинчик, к которому мы изначально шли — маленький, обшарпанный, с выбитой витриной, но внутри, кажется, уцелевший. Луис стянул с плеч маленький рюкзак, в котором булькали бутылки с водой, и первым нырнул в тёмный проём. Внутри пахло пылью, гнилью и чем-то кислым. Полки были полупустыми — кто-то уже хорошо здесь похозяйничал. Мы пошли по рядам, вглядываясь в остатки былого изобилия. Мой взгляд упал на банку пива с вишнёвым вкусом. Бредятина. Кто вообще делает пиво со вкусом? Но рука сама схватила банку, пальцы нащупали колечко, и шипение вырывающегося газа показалось музыкой. Я сделала несколько жадных глотков. Жидкость текла по подбородку, по шее, затекала между грудей — плевать. Оторвавшись от банки, я довольно простонала и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Луис, будешь? — я протянула ему банку.

Он отмахнулся, будто от назойливой мухи.

— Я не пью.

— Ты видел здесь алкоголь? — я закатила глаза. — Это же сок! Все малолетки на тусовках такое дерьмо глушат. На, выпей.

Я продолжала протягивать банку, и он наконец сдался. Взял, сделал пару мелких глотков, прикрыл глаза, облизнул губы, словно смакуя приторную химическую гадость. Я невольно задержала взгляд на его влажных губах, на том, как язык скользнул по нижней, и резко дёрнула головой, отгоняя наваждение. Он вернул банку. Я фыркнула, допила остатки, смяла алюминий и отшвырнула в угол. Похрен на экологию. Мы всё равно все сдохнем.

Ещё минут двадцать мы бродили между рядов, выуживая из-под обломков то, что могло пригодиться. Итог: десяток дешёвых шоколадных батончиков, банка какой-то сладкой жижи с идиотским названием «Apple Bomb», пара зажигалок и целый блок сигарет. Вот это добыча. Вот это реально полезно. Луис сразу же вскрыл одну пачку, вытащил тонкую сигарету с кнопкой и закурил, глубоко затягиваясь. В тусклом свете, пробивающемся сквозь разбитую витрину, он выглядел почти красиво — резкие черты, прикрытые глаза, струйка дыма, тянущаяся к потолку. Я отвернулась. Странные уши, блин.

Мы вышли наружу, довольно переглядываясь. Прошли пару метров, и тут я замерла. Руки упёрлись в боки, ноги свело от осознания — если не схожу в туалет прямо сейчас, случится катастрофа.

— Луис, — сказала я, чувствуя, как горит лицо. — Я сейчас. Туда. Постоишь тут?

Он кивнул, даже не оборачиваясь. Я юркнула за ближайший дом, нашла относительно чистый угол у стены, присела, настраиваясь на быстрое решение проблемы...

— Эй!

Я подскочила на месте, едва не упав назад на пятую точку. Из окна первого этажа, прямо надо мной, торчала голова. Рыжая, кучерявая, с наглой улыбкой от уха до уха. Парнишка лет семнадцати-восемнадцати, веснушчатый, глаза горят любопытством. Я молниеносно натянула шорты обратно.

— Тебя учили, что так делать в общественных местах нельзя? — хохотнул он, облокачиваясь на подоконник.

Я скривилась, чувствуя, как злость закипает в груди.

— А тебя не учили, что лучше не высовываться с тупыми вопросами, если не хочешь, чтобы твою милую головёшку повесили на забор как трофей?

Мои губы сами растянулись в довольной улыбке, обнажая зубы. Рыжий ничуть не испугался.

— Фу, грубиянка, — он подпёр щёку рукой, продолжая лыбиться. — А я с тобой дружелюбно, познакомиться хотел.

Из окна тут же высунулась вторая голова — девчонка лет двенадцати, с такими же рыжими кучерявыми волосами, заплетёнными в две смешные косы. Она уставилась на меня круглыми глазами, полными детского любопытства. У него там табор?

— И сколько вас там? — спросила я, упирая руки в боки.

— Нас двое, — парень кивнул на девчонку. — Мама ещё шесть дней назад ушла в магазин и не вернулась. Это Элина. А я Лука. Приятно познакомиться, красотка.

Он подмигнул и потрепал сестру по голове. Я нервно хихикнула — слишком абсурдно это звучало посреди всего этого кошмара.

— То есть, вашу мать возможно сожрали, а ты сейчас говоришь об этом с улыбкой? — я наклонила голову, рассматривая его как кошка мышку.

— Что есть она, что нет, — он пожал плечами, и улыбка ни на секунду не дрогнула. — У нас были плохие отношения. Ты куда? Возьми нас с собой.

Я опешила. Он сказал это без тени сомнения, будто просил проводить до ближайшего магазина. Самоубийца? Или решил сбить меня с толку, а потом сожрать? Я ничего, блин, не понимала в этом мире. Но почему-то кивнула. Сама не знаю, зачем. Лука ловко спрыгнул с подоконника, приземлился на корточки, тут же встал и помог спуститься сестре. Ростом он был где-то метр семьдесят шесть, худой, в мешковатой кофте и джинсах, которые болтались на нём как на вешалке. Элина наоборот — пухленькая, с детским румянцем на щеках, доставала мне до груди. Я хмыкнула про себя. Детей я никогда не любила, даже если им уже больше десяти. Слишком шумные, слишком живые, слишком требовательные. Но эти двое молчали и смотрели на меня с такой надеждой, что внутри что-то противно заныло.

Я быстро закончила свои дела. Рыжий умный парень отвернулся от меня и с любопытством разглядывал стены дома. Мы направились к стоящему у магазина Луису. Он курил, прислонившись к стене, и при нашем приближении нахмурился. Я в двух словах обрисовала ситуацию. Луис слушал молча, переводил взгляд с меня на рыжих, с рыжих на меня. А потом кивнул и принял их куда спокойнее, чем я ожидала. Даже улыбнулся Элине — осторожно, будто боялся спугнуть.

— Значит, так, — сказал он, присаживаясь на корточки перед девчонкой. — Будешь держаться рядом со мной. Если что-то случится — сразу говори. Договорились?

Элина кивнула, заворожённо глядя в его золотистые глаза. Лука хлопнул сестру по плечу и повернулся ко мне.

— Куда идём-то?

Я переглянулась с Луисом. Куда? Хороший вопрос. Плана у нас не было — просто идти. Просто не стоять на месте. Просто пытаться выжить.

— Просто идём, — ответила я, пожимая плечами. — Если хочешь более подробный план — идём туда, где нет этого тухлого мяска на ножках.

Лука хмыкнул, но спорить не стал. Мы двинулись дальше — странная компания: циник, идеалист, рыжий подросток и молчаливая девочка с косичками. Четверо против всего мира. Впереди простирались пустые улицы, полные теней и тишины. Где-то далеко завыла сигнализация — тоскливо, обречённо. И мы пошли на этот звук, потому что идти больше было некуда.