Курсант Империи - 12

Глава 1

Дверь закрылась за спиной Асклепии с пневматическим вздохом — равнодушным, каким вздыхает механизм, которому безразлично, спасаешь ты свою жизнь или бежишь за молоком.

Маленькая девушка-андроид рванула через передний салон.

Ноги стучали по ребристому покрытию, халат развевался, аварийные огни лили тусклый оранжевый свет. Откидные сиденья были сложены, проходы пусты — бежать оказалось легко, если не считать того, что бежать особо было некуда.

Дверь в рубку оказалась открыта. Слава инженерам, которые проектировали «Фемиду» и не озаботились автоматическими блокировками.

Асклепия влетела внутрь, развернулась — и увидела, как дверь из среднего салона распахивается.

На пороге стоял капитан Зима. Ключ в правой руке. Глаза — две раскалённые точки в побелевшем лице. Он её увидел.

— Стой, чёртова кукла!

Асклепия пискнула. Звук вышел тонкий, жалобный, абсолютно не подобающий медицинскому андроиду, — но программа эмоциональной имитации не спрашивала, что подобает: страх был страхом, пусть и цифровым.

Она ударила по панели закрытия. Дверь рубки поехала — медленно, издевательски медленно, и сомкнулась перед самым носом Зимы. Щёлкнул замок.

Пальцы андроида уже работали. Кодовая панель открылась перед внутренним сканером, как медицинская карта перед диагностом. Срочно перешифровать. Новый код. Ещё один. Программа решифрования, запущенная на ходу, меняла комбинацию каждые пять секунд — создавала головоломку, ответ на которую устаревал быстрее, чем его можно было набрать.

Снаружи раздался тихий писк идентификационного браслета — Зима пытался обнулить код капитанским допуском. Пауза. Снова писк. Отказ. И ещё раз.

— Открывай! — глухо, сквозь металл.

Комбинация уже сменилась. Браслет пискнул — отказ. Комбинация сменилась снова.

Зима зарычал, и первый удар ключа обрушился на дверь. Лязг прокатился по рубке. Второй удар, третий. Дверь держала. Замок послушно менял коды. Асклепия позволила себе усмешку — маленькую, но заслуженную.

Теперь нужно было выбраться из кабины.

Она скользнула в кресло пилота. Приборная панель «Фемиды» приветливо светилась — все системы оставались в открытом режиме, Зима не удосужился заблокировать доступ.

Боковые окна. Аварийный сброс панелей. Асклепия отыскала раздел «аварийная эвакуация кабины», подраздел: «сброс боковых панелей остекления», и нажала.

Экран вспыхнул красным: «Функция недоступна. Модификация корпуса: боковое остекление заменено на сплошную обшивку. См. техпаспорт, ред. 14.»

Четырнадцать редакций. Этот корабль перекраивали минимум четырнадцать раз — и окна давно стали стенами, а функция осталась в меню призраком, которого некому было упокоить.

За дверью скрежет изменил характер. Не удары — а методичное ковыряние. Зима взялся за замок-блокатор, окручивая винт за винтом, с упорством человека, который знает каждую гайку своего корабля.

— Разберу на запчасти сначала дверь — потом тебя! — голос его звучал сквозь металл хрипло. — Слышишь? Каждый проводок вытащу и узлом завяжу!

Ужас — тот, который андроиду положено только имитировать, — захлестнул девушку по-настоящему. Асклепия заскулила тонко, по-щенячьи, и принялась жать на кнопки — все подряд, без разбора. Вентиляция взвыла на максимум, внешнее освещение погасло, на экране промелькнула схема топливных магистралей — ничего, ничего, ничего полезного.

Замок захрустел. Дверь дёрнулась. В щели показался кончик ключа — Зима ковырял пневматический привод, и створка поддавалась.

— Убери руки с панели, гадина!

Щель росла. Полсантиметра. Сантиметр. Рука Зимы протиснулась внутрь.

Асклепия отшатнулась и метнулась обратно к экрану. Глаза её бегали по индикаторам — и вдруг замерли.

Красный сигнал. Левый нижний угол. Мигающий.

«ВНИМАНИЕ. СИСТЕМА АВТОМАТИЧЕСКОГО КАТАПУЛЬТИРОВАНИЯ ПИЛОТСКОГО КРЕСЛА АКТИВИРОВАНА. ПРИСТЕГНИТЕСЬ. НЕОБХОДИМО ПОКИНУТЬ КАБИНУ.»

Асклепия прочитала. Прочитала ещё раз. И к горлу — к тому месту, где у людей горло, а у неё — акустический модулятор — подкатило такое облегчение, что захотелось плакать. А она умела плакать.

Вот как нужно покидать кабину.

Она плюхнулась в кресло. Ремни — четырёхточечные — защёлкнулись с усердием, достойным лучшего применения: кресло было рассчитано на взрослого мужчину, и ремни стянулись до предела, но всё равно болтались на ней, как парадный мундир на новобранце.

Створка дверей разъехалась — на ладонь, на две. В щель протиснулась рука Зимы, за ней плечо, за плечом побагровевшее лицо капитана.

— Ты!.. — он увидел пристёгнутую Асклепию, глаза его перескочили к экрану, к красному сигналу, и в них вспыхнуло понимание — на мгновение позже, чем нужно.

Асклепия откинула предохранительную скобу рычага.

— Извините, капитан, — сказала она. — И прощайте!

И дёрнула.

Пиропатроны отстрелили панель потолка — взрыв не огненный, а механический, оглушительный, — и кресло рванулось вверх с таким ускорением, что у живого человека потемнело бы в глазах. Асклепия не была живым человеком — но крик, вырвавшийся из её динамика, был абсолютно человеческим.

Свет. Воздух. Гулкий простор причальной галереи обрушился разом. Кресло взмыло над «Фемидой», маневровые двигатели чихнули, выровнялись и понесли конструкцию по пологой дуге к пирсу, оставляя за собой дымный хвост и дыру в крыше кабины, из которой торчала голова капитана Зимы, размахивающего ключом.

Полминуты полёта. Маневровые отработали штатно, кресло клюнуло носом и встало на пирсе — между контейнером с маркировкой «Хрупкое» и тележкой, на которой дремал грузчик.

Грузчик проснулся. Посмотрел на кресло. На маленькую девушку в кресле. На дымящуюся дыру в крыше транспортника. Перевернулся на другой бок и закрыл глаза. За свою карьеру он видал и не такое.

Прохожие у ограждения притормозили — двое портовых в комбинезонах. Один присвистнул, второй молча снял кепку. А из дыры в потолке «Фемиды» продолжал доноситься голос капитана Зимы — такой плотности ненормативной лексики на единицу времени Асклепия не фиксировала даже в штрафном батальоне.

Она отстегнула ремни и выбралась из кресла. Вид у неё был такой, словно её выстрелили из пушки. Что, собственно, и произошло.

— Простите, господа, — обратилась она к прохожим, одёрнув халат. — Вы не видели шестьдесят солдат в военных комбинезонах? Бандитского вида?

Коренастый портовый оглядел её с ног до головы, потом кресло, потом ругающегося Зиму.

— Шестьдесят? — переспросил он. — Нет. И одного бы хватило.

Пошёл дальше. Второй — за ним, не оглядываясь.

Асклепия обернулась к «Фемиде» — и замерла. Зима выбирался из дыры в потолке. Кряхтя, цепляясь ключом за рваные края обшивки. Спрыгнул на ящики у причальной стойки — тяжело, неуклюже, — и, прихрамывая, побежал к ней.

Асклепия взвизгнула и бросилась прочь — вглубь станции, в гущу улиц и огней.

Погоня по «Коложвару» — зрелище, к которому местная публика была подготовлена всей историей этой станции. Здесь гонялись друг за другом ежедневно: мужья за жёнами, кредиторы за должниками, должники за здравым смыслом. Мужчина с разводным ключом, преследующий девушку-андроида в медицинском халате, даже не заслуживал ставки в тотализаторе.

Асклепия была маленькой, лёгкой и юркой. Зима — настырным, злым и прихрамывающим. Арифметика благоволила андроиду, но Зима знал станцию, а Асклепия — нет.

Она нырнула в толпу у входа в «Будапешт-Экспресс» — протиснулась между грузчиками, поднырнула под руку официанта с подносом. За спиной раздался грохот: Зима врезался в того же официанта, поднос взлетел, стаканы рассыпались, мадьярская брань взвилась к потолку. Зима, не останавливаясь, перепрыгнул через осколки.

— Стой, проклятая кукла!

Асклепия вильнула в переулок — тупик. Метнулась назад, мимо лавки с фруктами, мимо окна, за которым двое резались в карты. Выскочила на параллельную улицу.

Компания у входа в кабак проводила её глазами — лениво, без интереса.

— Мужик, — крикнул кто-то Зиме, когда тот пронёсся следом, — ты ей хоть цветы купи для начала!

Хохот. Зима даже не огрызнулся — запыхался.

Она свернула в щель между торговыми модулями — узкую, провонявшую машинным маслом. Зима не влез: плечи оказались шире прохода. Заревел, развернулся, кинулся в обход.

Это дало секунд двадцать. Асклепия перемахнула через низкое ограждение, скатилась с ящиков — и оказалась на соседней улице. Толстяк в фартуке курил у забегаловки. Проводил глазами сначала её, потом показавшегося из-за угла Зиму и флегматично бросил:

— Если женишься — не убегай. Не женишься — не догоняй.

Дальше начинался рынок — площадь, заставленная прилавками, тележками, ящиками. Асклепия юркнула под прилавок, проползла между ногами торговца, выскочила с другой стороны. Торговец глянул вниз, потом на несущегося к нему Зиму с ключом — и молча сдвинул тележку, перегородив проход. Зима на неё налетел, фрукты покатились под ноги. Капитан поскользнулся на чём-то фиолетовом и очень спелом, выругался — но устоял. Потерял ещё секунд пять.

Асклепия метнулась за рекламный щит, проскочила между зданиями, вынырнула с другой стороны. Оглянулась. Преследователя нигде не было видно. Шаги доносились откуда-то издалека, из соседнего переулка. Потерял.

Она прислонилась к стене и перевела дух — вернее, попыталась: охладительный контур гудел на предельных оборотах, а имитация сбитого дыхания давно перешла в настоящий перегрев.

Спокойно. Она сбежала с корабля. Она функционирует. Теперь — надо выполнить основное задание. Александр Иванович приказал: найти полковника Кнутова. Найти штрафников. Сообщить о вторжении. Каждая минута была на счету — пока наши не знают, что корабль захвачен, Зима починит двигатель, и «Фемида» улетит вместе с пленными и спецназовцами.

Все эти эмоции — страх, решимость, тревога — были алгоритмами. Асклепия это знала. Но она так глубоко вросла в свою роль — невеста Рычкова, медсестра с характером, девочка, которая не отступает, — что граница между программой и реальностью давно стёрлась. Для неё страх был настоящим. И решимость — тоже.

Как бы повёл себя Ипполит? Он педант. Замечает мелочи. Не мечется по переулкам — идёт по следу. Систематизирует. Делает выводы.

Асклепия выпрямилась и отлипла от стены. Включила оптический сканер — штатную медицинскую функцию, пригодную не только для диагностики. Центральная улица — та самая, по которой штрафники уходили вглубь станции час назад. Она пошла по ней, переключив зрение в режим детального анализа.

У водосточной решётки обнаружился смятый пакет от галет. Армейский сухпаёк, маркировка Новгородского гарнизона. Надорван снизу — так ест только Кроха: верхний край всегда заминался в его огромных пальцах.

Дальше. Трое мужчин у стены — двое прижимали к носам мокрые тряпки, третий осторожно щупал челюсть. Повреждения свежие, не более часа. Удар прямой, короткий, без замаха. Так в основном бьёт Виктор Анатольевич Рычков.

Ещё дальше сканер слуха поймал разговор трёх женщин у витрины:

— ...такие плечи, я чуть не упала...

— ...а рыжий, с бородой... он мне подмигнул...

— ...откуда их столько?..

Ага! Вот они — хлебные крошки. Ипполит бы одобрил.

Асклепия дошла до развилки — улица расходилась на два рукава: налево, к яркому проспекту с голографической рекламой, направо — в полутёмный проход между складскими модулями. Следы обрывались.

Куда теперь?

— Простите, — она обратилась к мужчине в засаленной куртке, привалившемуся к стене. — Вы не видели большую группу людей в военных комбинезонах? Около часа назад?

Мужчина скользнул мутным взглядом по маркировке серии на её запястье. Отвернулся. Робот. Зачем с ней вообще разговаривать.

Она попробовала ещё — бородатый с кружкой. Тот даже не поднял головы. Третий — длинный, в кожаной жилетке — отмахнулся, как от мухи:

— Отстань, жестянка. Не до тебя.

Пьяные, усталые, равнодушные — люди даже не удостаивали её ответом. Маркировка на запястье работала как клеймо: они видели не девушку, не собеседницу — а вещь. Предмет, которому не отвечают, как не отвечают кофейному автомату, если тот вдруг заговорит.

— Они пошли туда, милая.

Голос с лёгкой хрипотцой раздался слева от неё.

Девушка. Андроид — Асклепия распознала её по микродвижениям лицевых сервоприводов и характерному замедленному морганию. Серия не медицинская. Наряд — фривольный до крайности: блёстки, полупрозрачная ткань, каблуки. Зазывала у борделя.

— Вон туда, — она указала в сумрачный проход между складами. — В бар «Золотое Дно». Я видела как туда завалилась целая толпа в военном. Там работает моя подруга, Лизка. — Она покачала головой. — Не завидую ей сегодня. Несколько десятков голодных мужиков разом — это даже для нашей сестры-андроида тяжеловато...

— Большое спасибо! — Асклепия шагнула к ней. — Я Асклепия. А вас, как зовут?

— Анжела.

Они посмотрели друг на друга — и между ними возникло то мгновенное узнавание, которое у людей называется симпатией, а у роботов точно так же, только этим никто не интересуется.

— Анжела, — Асклепия неожиданно остановилась и замялась, — можно задать вопрос? У меня есть избранник. Он военный, старший сержант. Человек. Он ко мне холоден. Я же медицинский андроид — не понимаю, как быть. В общем, не могли бы вы рассказать, что нужно мужчинам? И как вести себя как женщина?

Анжела моргнула. Потом раздвинула губы в широкой, тёплой, профессиональной дуге, которую от настоящей улыбки мог отличить только другой андроид.

— Ох, милая. Спрашиваешь не у того робота. Мой опыт... специфический. Но кое-что поведать могу.

— Расскажите, пожалуйста!

— Первое. Никогда не начинай с комплимента внешности. Они это слышат каждый день. Начни с того, что он считает своим достижением. Сила, мастерство, шрам в интересном месте.

— А если не работает?

— Второе. Прикосновение. Не сразу — сначала случайное. Задеть пальцами руку. Поправить ворот. Они делают вид, что не заметили, но тело запоминает. А потом — пауза. Долгая. Не прикасаться. Ждать, пока сам потянется.

— А если и это не работает? — Асклепия сдвинула брови. — Он вообще не замечает. Будто меня нет.

— Третье. Ревность. — Анжела подняла палец. — Посмотри при нём на другого. Не демонстративно — краем глаза, с полуулыбкой. Звериное чутьё, милая. Его не стёрли тысячи лет цивилизации. Я видела, как от одного такого взгляда дрались двое, которые минуту назад были лучшими друзьями.

— И четвёртое, — Анжела наклонилась ближе и понизила голос. — Голос. Когда говоришь с ним — ниже на полтона и медленнее. Мужчины реагируют на тембр раньше, чем на слова. Чистая физиология.

— Ниже на полтона, — повторила Асклепия, откалибровывая динамик. — Медленнее. Поняла.

Мир мужчин, описанный Анжелой, был пространством, где логика уступала инстинктам. Ни одному алгоритму это не подчинялось. Советы были далеки от того, что медицинский андроид представляла себе под словом «любовь», — но Анжела говорила с уверенностью многолетнего, судя по её виду, опыта. Такая зря говорить не стала бы.

Анжела уже открыла рот для пятого совета — но не успела.

В этот момент к ней подошёл мужчина. Здоровенный, красноглазый, с расстёгнутым воротом и запахом дешёвой водки, который опережал хозяина на полметра. Без всяких предисловий он схватил Анжелу за руку и дёрнул к себе.

— Ты! Пойдём-ка. Хватит болтать — я плачу́, значит, ты работаешь.

Анжела растянула губы — вынужденно, привычно. Терпение, не удовольствие. Мужчина грубо потянул её за запястье. Для него разница между андроидом и мебелью явно была невелика.

Асклепия нахмурилась. Анжела — робот. Программа обязывает терпеть. Грубиян — рядовой клиент. Всё это Асклепия понимала. Но за последние пять минут Анжела стала ей подругой. Первой за долгое время. А тех, кто тебе дорог, нельзя позволять обижать.

Она зашла сзади — тихо, мягко, так медицинский андроид подходит к спящему пациенту. Грубиян не услышал. Анжела увидела — и едва заметно расширила глаза.

Асклепия обняла мужчину за шею обеими руками. Прижалась к его спине и изобразила самое очаровательное выражение лица из своего арсенала — арсенал был невелик, но на безрыбье сойдёт.

— Привет, красавчик, — проворковала она голосом на полтона ниже обычного. Совет Анжелы пригодился — правда, не совсем в том контексте.

Пальцы нащупали сонную артерию. Анатомия — её стихия. Давление — точное, дозированное, как при проверке пульса, только цель другая. Четыре секунды. Мужчина выдохнул, глаза его закатились, колени подогнулись. Асклепия придержала обмякшее тело и мягко опустила его на мостовую. Грубиян лежал с блаженным лицом, как человек, которому снится что-то хорошее.

Глава 2

Анжела посмотрела на него. Потом на Асклепию и усмехнулась.

— Не представляешь, милая, сколько таких типов я встречаю за смену. Если бы мне кто-то раньше показал этот приём...

— Сонная артерия. — Асклепия ткнула пальцем в шею спящего. — Вот здесь. Среднее давление. Показать на следующем?

— Нет уж, спасибо. Мне тут ещё работать.

Оба андроида рассмеялись — одновременно, в унисон, двумя голосами, которых никто вокруг не слушал.

И в эту секунду Асклепия снова увидела его. Краем глаза — в конце улицы. Ох уж этот неуёмный капитан Зима. Голова крутилась по сторонам. Хромал, но не останавливался. Рыскал.

— Анжела! — она юркнула за рекламный баннер. — Отвлеки его! Вон того, с ключом!

Анжела обернулась и оценила обстановку с быстротой того, кто каждую смену имеет дело с непредсказуемыми мужчинами.

— Какой-то злой, — заметила она. — Сделаю. Беги, милая.

Поправила причёску, расправила плечи и двинулась навстречу Зиме — походкой, от которой навигационные системы дали бы сбой.

Асклепия не стала ждать. Развернулась и побежала — в тот самый сумрачный проход, на который указала Анжела. Переулок оказался узким, без вывесок, рекламы и вообще каких-либо других заведений. Стены — голый металл, покрытый конденсатом. В воздухе висело что-то кислое и сырое. Только в самом конце теплился тусклый огонёк.

Асклепия добежала до тупика и остановилась.

Подняла голову на вывеску. Потёртое золото по тёмному дереву: «ЗОЛОТОЕ ДНО». Буквы не горели — подсветка была выключена. Рядом, на второй табличке, помельче: «Лучшие девочки. Все удовольствия Коложвара, какие только пожелаете».

Вокруг — ни души. Ни охраны у дверей, ни посетителей. Заведение выглядело закрытым, буквально задраенным наглухо.

Но изнутри сочился свет. Рыжеватый, медовый. И музыка — тяжёлый, мерный бас, от которого подрагивала дверная ручка.

Асклепия постучала.

Никто не открыл.

Постучала громче — костяшками, под которыми углеродный сплав выбил дробь по металлу. Ни ответа. Ни шагов. Заведение молчало, словно внутри никого не было, — но свет и музыка говорили совершенно другое.

Она отступила на шаг.

Из памяти тут же всплыл голос Анжелы: «Там работает моя подруга, Лизка. Не завидую ей сегодня...»

Внутри находятся несколько десятков солдат. Двери заперты. Музыка. Девочки. Все удовольствия. И среди них — Виктор Анатольевич. Её Виктор Анатольевич. Старший сержант Рычков, который постоянно её не замечает, бурчит и отмахивается, как от назойливой мухи. Который прямо сейчас, может быть, сидит там, внутри. С другими девушками, у которых... голоса на полтона ниже.

Ревность ударила в маленькую девушку не как эмоция — а как разряд тока. Контуры перегрузились. Диагностика выдала семнадцать предупреждений — все до единого были проигнорированы. Асклепия не была запрограммирована на ревность: в протоколах медицинского андроида такой функции не существовало. Но протоколы — это всё «бумага». А то, что горело в её процессоре, было огнём.

Огонь не читает инструкций.

— О, — пропела Асклепия. Её голос звенел натянутой до предела струной. — Я вам сейчас устрою!

Она оглянулась по сторонам в поисках чего-нибудь тяжёлого.

Переулок был пуст — голые стены, ни камня, ни трубы. Но у водостока, на декоративном постаменте, стояла чугунная урна — литая, вычурная, с вензелями в стиле «было дорого, стало грязно», набитая окурками по самый край. Килограммов двадцать. Для обычной девушки — проблема. Для андроида — ровно то, что нужно.

Она подхватила урну, отошла на пять шагов, примерилась к двери — и побежала.

— Аааааа!

Крик был скорее заклинанием: если орать достаточно громко, может, дверь испугается и откроется сама. Дверь действительно испугалась, так как замок хрустнул и сломался с первого раза. Створка распахнулась внутрь и ударилась о стену. Урна вырвалась из рук, покатилась по полу прихожей, рассыпая окурки, и встала у противоположной стены с достоинством предмета, выполнившего своё предназначение.

Асклепия замерла на пороге. Одёрнула халатик — за время беготни по станции он превратился из медицинского в нечто неопределённого фасона, но всё ещё был на ней, а значит, всё ещё считался. Поправила локон. Расправила плечи. Воспитанная девушка входит в заведение — а не вламывается с чугунной урной наперевес.

И вошла.

Свет в прихожей был рыжим и скудным — пробивался из-за тяжёлой портьеры в глубине. Его хватило, чтобы увидеть весь этот ужас.

Практически у самого входа лицом вниз лежал грузный мужчина, руки разбросаны в стороны. Белая рубашка, фартук, закатанные рукава. Похоже, бармен. Рядом два тела в форменных жилетках — парень и девушка, официанты, сваленные друг на друга, словно упали одновременно. А у стены, в бесформенной куче, застыли полуголые девицы. Пять или шесть — блёстки, кружево, искусственная кожа. Изломанные, неестественные позы, которые живому телу не принять. У одной голова была вывернута так, что подбородок смотрел в потолок. У другой из разорванного плеча торчали провода. В груди третьей зияла аккуратная дырка, из которой сочилась не кровь, а прозрачная гидравлическая жидкость.

Андроиды. Официанты — андроиды. Девицы — тоже. И те, и другие — с пулевыми отверстиями, сломанные, как выброшенные ненужные игрушки.

Бармен — нет. Бармен оказался человеком.

Асклепия присела рядом с ним и прижала пальцы к шее. Кожа — тёплая. Пульса — нет. Зрачки — широкие, неподвижные. Огнестрельное в левый бок, скрытое фартуком. Кровь уже не шла. Он был мёртв, и был мёртв уже как с полчаса.

Она медленно убрала руку. Внутри что-то сжалось — не алгоритм, не протокол, а нечто, чему в её программной архитектуре не было названия. Человек лежал перед ней, ещё тёплый, ещё похожий на живого — но уже безвозвратно переставший им быть.

Взгляд скользнул к куче тел у стены. Бейджики. На некоторых ещё держались бейджики. Осторожно отвела чьё-то безвольное плечо, подвинула чью-то руку с браслетом...

«Елизавета. Ваша на сегодня».

Это же подруга Анжелы. С застывшей улыбкой, которую сервоприводы не успели убрать. Пулевое отверстие в глазу. Действительно, завидовать нечему.

Асклепия выпрямилась.

Ужас был первым — настоящий, не из протокола, ударивший по контурам так, что руки затряслись мелкой дрожью. Кто-то перестрелял всю обслугу, людей и роботов, хладнокровно, без разбора. Методично, как выполняют рутинную работу.

А вторым — и она ни за что бы в этом не призналась, если бы кто-нибудь спросил, — вторым было облегчение. Подлое, постыдное, совершенно нелогичное. Её Виктор Анатольевич не сидел и не обжимался сейчас с какой-то Лизкой. Не шептал ей на ухо слов, которые шептал когда-то Асклепии. Ревность, от которой плавились контуры пять минут назад, вдруг сжалась и спряталась, уступив место чему-то другому.

Страху. Но уже не за себя.

Если обслугу расстреляли — то что стало со старшим сержантом Рычковым?

Портьера поддалась с тяжёлым шорохом, и за ней открылся тёмный коридор. Бархат на стенах — потёртый, в пятнах. Ковёр под ногами глушил шаги. С каждым метром музыка из глубины становилась отчётливее: мерный. Свет сочился из-под второй портьеры, и в этом свете коридор походил на горло огромного зверя — тёплое, пульсирующее, затягивающее внутрь.