Бессветные 3

Глава 51. Алан Фокс

Алан Фокс был человеком простых правил и принципов. Пробуждался он рано и резко: насильно выдёргивал себя из сна и считал недопустимым подолгу валяться на диване, увязая в складках мятых простыней. Дрёма, по его убеждению, приравнивалась к мечтательности, мечтательность — к лени, а лень была худшим из пороков.

Только глупцы, считал Алан, предаются праздности и унынию, словно это благородные занятия. Они упиваются выдуманными болезнями: страдают вымученной меланхолией, которую называют «депрессией», и оправдывают ею своё нежелание трудиться. У людей мыслящих, напротив, нет пустых сомнений и бесцельных метаний. Их реальность и ожидания взаимозависимы. У них есть чёткий план как стержень существования, где подробно прописано, что нужно делать, зачем, и к какому результату это приведёт. Они не ищут виноватых, а молча берут ситуацию под контроль, перекраивают обстоятельства под себя, превращают хаос в порядок.

Очередной день Алана Фокса начался. Ступени замелькали монохромными клавишами. Пальцы ловко перехватили волосы, спутанные за страстную ночь с подушкой, и стянули их в пучок на затылке. Улица приветствовала его колючим туманом и прохладным ветерком, но Алан лишь усмехнулся. Он не боялся болезней, как и ежедневных пробежек. Старенькая кинолента, одни и те же кадры каждое утро. Шаг перетёк в бег — вперёд, навстречу пробуждающемуся сырому лесу. Десять километров. Цикличные движения рук и ног. Дыхание — ровное, выверенное годами. Метр за метром по знакомой тропе, в заданном ритме.

Утро пахло прелыми листьями, влажной землёй и едкой свежестью хвои. Через несколько километров в висках засвербело. На Алана снизошло лёгкое головокружение, почти эйфория. Хотелось бежать до предела, до темноты в глазах, до падения — рухнуть в колючий сухостой, задохнуться, выплюнуть лёгкие и на секунду, всего на секунду, перестать существовать. Но не сегодня. В этом и заключалась свобода: решать, бежать до изнеможения или остановиться, ломать себя или поберечь силы.

Повсюду чернел древесный мох, расползающийся по стволам, как старая плесень. «Чёрные сосны» — лукавое название, да что там говорить — откровенно лживое. Не было здесь ничего таинственного и мистического, только старые, гнилые деревья. Люди часто придумывали байки о таких местах: о призраках, шёпотах, пропавших путниках. Всё это — от скуки и безделья да от наивного желания добавить жизни остроты. Каждый решает сам, во что ему верить, но почему-то чаще выбор падал на бред сумасшедших. Впрочем, Алан не был доктором, чтобы ставить диагнозы.

Мрачные сосны редели, сменяясь тонкими полосами берёз. Их листья дрожали, вырезая на ветру зубчатые тени. Даже сюда, в эту глушь, пробирался ветер — ещё тёплый, с послевкусием лета.

Растущее исступление резко оборвалось болезненным шумом в голове, но Алан лишь стиснул зубы и продолжил бег. Это пробудилось подсознание — тот самый внутренний голос, что вечно шепчет: «Ещё, дай мне ещё!» Сейчас, почуяв адреналин, он метался в клетке, царапая разум намёками. Алан охотно вступил в эту игру, ведь и он упивался скоростью, и пронёсся в яростном рывке последние километры.

У необлицованного подъезда он резко замедлился. Лёгкие горели, в ушах пульсировала кровь. Глубокий вдох — не для отдыха, а для переключения. Теперь предстоял новый ритуал — подъём. Сто четырнадцать ступеней. Седьмой этаж. Металлическая дверь. Ключ всегда в правом кармане. Никаких неожиданностей.

В промозглом сумраке ярость наконец отступила. Стёкла пропускали тусклый свет, превращая пространство балкона в аквариум для одного. По этому замкнутому миру змеился сигаретный дым, растворяясь в окружающей серости, и мысли так же теряли чёткость. На минуту — всего на минуту — Алан позволял им расплыться, смешаться с туманом.

Маленькая утренняя слабость — одна-единственная сигарета в день, после пробежки, перед душем. Дым раскованно заполнял лёгкие, обжигающий, подвижный. Он заменял все запретные состояния: дрёму и мечтательность, праздность и уныние. Боль превращалась в наслаждение, наслаждение — в боль. Непентес. Стимулятор, яд, уступка, которую он себе позволял. С собою нужно уметь договариваться.

Алан презирал ложь с той же яростью, что и лень. Его главным правилом было всегда оставаться честным с самим собой. Солгать — значит предать, а предать себя — самый глупый поступок, на который способен человек. С рождения у каждого есть только он сам, и каждый сам за себя в ответе. Если ты готов обманывать и предавать себя, то ты попросту ничтожен и вот уж действительно никому не нужен. Такие люди не заслуживают даже презрения. Само их существование абсурдно.

Растворимый кофе не пах бодростью, только горечью. Его вкус соответствовал обесцвеченному мигу — этому переходному состоянию между ночью и днём, когда мир ещё не решил, стоит ли ему окончательно пробудиться. Совсем скоро заря размажет бледные краски по небосводу, но сейчас — только эта странная, висящая в воздухе пустота.

Сигарета умирала красиво. С каждым вдохом она обращалась в прах, её агония наполняла лёгкие ядом, а разум — сладострастием. Когда оранжевые искры добрались до фильтра, оставив после себя лишь серый шлейф пепла, Алан с наслаждением раздавил окурок в стеклянной пепельнице — аккуратно, медленно, без сожаления.

Он выглянул в окно, впиваясь пальцами в раму, и посмотрел вниз. Семь этажей. Две-три секунды падения с поправкой на сопротивление воздуха… Не стоит. Не сегодня.

Далее — душ. Вода с вечера настоялась и уже не была смертельно холодной. Тело нужно держать в тонусе. Взрыв ощущений и быстрая адаптация. Пятнадцать минут на сборы — ни секунды больше.

Рубашка была отглажена ещё вечером, обувь начищена до блеска. Алан знал, что волосы успеют высохнуть по дороге. Единственная уступка в безупречности — едва уловимая небрежность как намеренно оставленный штрих хаоса, дань естественности. В чёрном портфеле всегда строгий порядок: стопка тетрадей, футляр с очками, ручка-перо. На дне — два предмета, не терпящих промедления. Нож. Алан вынул его, взвесил в ладони, сполоснул под краном, вытер полотенцем, приложил к магнитному держателю на кухне, затем достал чек из химчистки, скомкал его и бросил в мусорное ведро. Точное попадание. Теперь всё как надо. Стоило бы убивать тех, кто жуёт жвачку и лепит её под столы где только влезет, но Алан содержал рабочее место в порядке. Он сам следил за этим каждый день.

Вниз, во тьму. Подземная стоянка так и не была достроена: бетонные колонны, как скелет гигантского монстра, застыли в полумраке. Но любая крытая парковка лучше промозглой улицы. Алан не нуждался в фонаре, его пальцы помнили каждый выступ, ноги — каждый поворот и камень. Тьма была лишь ещё одним испытанием, которое он давно преодолел.

Вспыхнули фары. Двигатель зарычал, и машина рванула на поверхность.

Дорога петляла по лесу. Сквозь открытое окно врывался ветер, подпевая песне о хорошем дне и самочувствии. Буквально. Старые добрые Muse с голосом Мэтта Беллами. «You know how I feel…» — иронично, но это было абсолютной истиной. Алан знал.

Сосны расступились, уступая место городу. Солнце, поднявшееся уже высоко, заставило дома гореть — красные и серые кирпичи переливались, словно чешуя дракона. Забавная ассоциация, но обычно чудовища обитают в лесных логовах... Ровно на одну секунду губы Алана искривились в маниакальной улыбке.

Тёмно-вишнёвая «Ауди» остановилась на краю стоянки за парком — не слишком далеко от работы, но и не в отведённом для сотрудников месте. Алан предпочитал эти несколько лишних минут ходьбы. Осень совсем скоро возьмётся раскрашивать деревья, будет на что посмотреть.

Первым делом — «Антиквар», небольшая кофейня с претензией на старинный шик, но безупречной репутацией. Алан не считал себя знатоком кофе, но доверял экспертам, точнее, их стерильным фартукам и безукоризненно вымытым рукам.

Переступив порог, он сразу же нарвался на улыбку. Брюнетка за стойкой, та самая, что всегда, буквально расцвела при его виде.

— Доброе утро! Вам как обычно? — Кажется, она действительно была рада. Вот ведь счастье свалилось!

— Да. — Одного слова достаточно.

Пока кофемашина урчала, девушка ловко написала на стакане пожелание: «Любви и волшебства». Алан едва не заскрежетал, поперхнувшись смехом. Именно этого ему в жизни и не хватало. Да она телепат! Девушка поймала его ухмылку и кокетливо взмахнула ресницами. Бэйджик гласил: «Эдисон». Родители хотели гения? А получилась мечтательница. Симпатичная.

Фирменный стакан с позолоченной лилией перешёл из рук в руки. Теплота картона, запах свежемолотых зёрен, дополнительный заряд бодрости. Приятная мелочь перед работой, очередной ритуал.

Снова через парк, но по другой аллее, затем — по переходу на проспект, свернуть в глубь квартала. Там тротуар заполонили студенты. На смену порядку пришёл хаос — сотни посторонних ощущений. И ладно бы просто рой в ушах, но побежала и дрожь по телу. К этому можно привыкнуть — всего лишь досадная помеха. Главное — видеть цель и двигаться к ней.

— Доброе утро, мистер Фокс!

— Здравствуйте!

Голоса сливались в назойливый хор. Алан не замедлил шаг: он не собирался кивать каждому и повторять слова приветствия, как попугай. Можно подумать, эти дежурные жесты и шаблонные фразы хоть что-то изменят! Разве от слов лентяи начнут учиться? Впрочем, ему тут на кофе «волшебства» пожелали. Может, стоит проверить? Уголок рта дёрнулся в кривой усмешке.

За турникетом Томас Альтервиль, руководитель оркестра и вечный заложник собственной рассеянности, в очередной раз не мог получить ключ от кабинета. Вахтёрша Клара, чьи глаза давно отказались различать цифры, сравнивала тройки и восьмёрки с подозрительной медлительностью. Она была в летах и никуда не спешила. Алан мог бы позлорадствовать: в номере его кабинета не было коварных цифр, но ему ведь и «любви» сегодня пожелали. К ближним? Что ж, никакого сарказма без веского повода.

— Нет же! С белым брелоком! — Томас, обычно такой учтивый, почти кричал.

Он выпрямился, поправляя ядовито-жёлтый галстук с алыми божьими коровками. Смотреть на это было так же больно, как и не комментировать.

— О, доброе утро! — Томас повеселел при виде Алана, которого считал единомышленником — всё из-за музыкальных предпочтений. Один лишь раз Алан подвёз его до дома и теперь числился в приятелях. Отказываться от такого статуса нетактично и нецелесообразно. Нужно же с кем-то общаться. Слушать о Бахе и делать вид, что не услышал приглашение на пиво.

— Здравствуй, Томас, — кивнул Алан, опустил стакан в урну и улыбнулся вахтёрше. — Доброе утро, Клара. Ключ от двести четвёртого, пожалуйста.

Он всегда соблюдал субординацию и уважал возраст. Игра по правилам — равно воспитанность.

К явному раздражению Томаса, ключ нашёлся мгновенно. Алан расписался в журнале, одобрительно хлопнул коллегу по плечу (раз уж приятели) и двинулся дальше, оставив за спиной желание начать беседу. Вот уж точно не сегодня!

Путь до нужной лестницы напоминал авантюрный квест. Спасибо планировщикам, скомпоновавшим корпуса друг к другу самым креативным образом. Так ведь и в названии указано, что колледж «досуга и творчества» — заблудишься и будешь творчески искать дорогу всё свободное время между занятиями. Но вроде же игра — ведущая деятельность дошкольников, а здесь учебно-профессиональную пора бы применить… Впрочем, Алан Фокс не был психологом.

Всюду сновали «одарённые» и находились в самых неподходящих местах и неподобающих позах. Одна тянула шпагат на подоконнике, второй подпирал дверь, будто опасался, что «сольфеджио» вырвется из класса и явится несведущему миру, третий сидел у стены и бренчал на гитаре, разукрашенной маркером с особым вкусом, то есть как попало.

— Вихтори, встань с пола.

Фраза сорвалась сама собой. Алан мгновенно осёкся. Какой смысл? Говорить бесполезно, кричать — ниже достоинства, а пинать студентов он себе запрещал, и даже не из педагогических соображений.

Вздохнув, Алан прошёл мимо, а Вихтори так и не встал, но с широкой улыбкой поздоровался.

— Здравствуйте, мистер Фокс!

Всё, как всегда. Никаких неожиданностей.

Лестница. Та самая, что вела на один из вторых этажей, никак не связанных друг с другом, потому что в этом здании не было логики, только творческий беспорядок. Алан свернул на площадку, где чахло цеплялся за жизнь раскидистый куст, а старинное зеркало в потемневшей раме безмолвно наблюдало за... фантиком. Яркий, наглый, брошенный кем-то, он лежал в цветочном горшке поверх рыхлой земли. Алан замер на секунду, почувствовав, как сжимаются челюсти. Вдох… Выдох... Он поднял фантик двумя пальцами и демонстративно бросил в урну. Проходившие мимо студенты захихикали, не забывая здороваться.

Алан резко сменил направление: нужно было посетить уборную, чтобы вымыть руки и никого не убить. Включив воду, он перекатывал мыло в ладонях и старался не смотреть в зеркало, но сорвался. Череда высохших капель... Карие, почти чёрные глаза встретились со своим отражением. Подсознание искривило и без того ломаные брови. Появилось несколько мимических морщин. Лица часто выдавали привычки хозяев, как, например, хмуриться, скалиться, ненавидеть... Не время и не место. Не сегодня и только не здесь.

Волосы, светлые, словно выгоревшие, выскользнули из-под резинки. Алан без особой надежды провёл по ним мокрыми пальцами, зачесал назад и снова стянул в хвост. Бесполезно. Через минуту хоть одна прядь да выбьется, будет топорщиться у виска или свисать до подбородка, подчёркивая длинные линии лица. А, к чёрту!

Кабинет двести четвёртый. Аудитория, выделенная мистеру Фоксу для гуманитарных предметов. Ловушка для студентов. Помещение с идеальной акустикой: даже шёпот разносился над партами, как под сводами собора. Жевательная резинка? Звучит как шуршание фантика и чавканье. Вибрация телефона? Перешёптывания? Остаться здесь незамеченным под силу разве что мёртвому. Алан ценил это. Дисциплина — основа всего. Беспорядок в мыслях — беспорядок в действиях. Он положил портфель на стол, провёл ладонью по волосам (опять что-то выбилось) и пошёл открывать окна. Обучению не должны мешать духота и нехватка кислорода.

— Мистер Фокс! — В аудиторию влетел худой долговязый парень. Третий курс, инструментальное отделение, Анджей. — Может, хоть вы сможете достать нормальное расписание?

— Я классный руководитель, а не Всевышний, — отозвался Алан, не отвлекаясь от своего важного дела. — Смирись, ещё только сентябрь.

По-хорошему, смиряться было нельзя, но за годы работы он усвоил простую истину: учебная часть образовательного учреждения — самая бессовестная структура, нисколько не зависящая от сроков и значимости своих обязанностей. Возмущённый студент и не подозревал, какое расписание сейчас у преподавателей!

— Ну вы… это… Постращайте кого-нибудь, — предложил Анджей, маниакально скалясь, словно чёрной одежды было недостаточно для отталкивающего облика гота.

Алан посмотрел на студента и приподнял бровь.

— Да ладно вам, мистер Фокс! Все же знают: вы одним только взглядом способны если не убить, так вызвать желание пойти помолиться!

— И чего же на тебе это не срабатывает?

— Да я же смерти не боюсь и в Бога не верю! — с гордостью выдал Анджей.

— Иди спрячься, пока первокурсники тебя не увидели. Не хочу, чтобы они раньше времени оценили свои перспективы.

Студент захихикал и направился к выходу, но в дверях обернулся.

— Ну хоть чуть-чуть надавите! Вас они точно послушают.

— Анджей, не доводи до греха. Если я отправлюсь в учебную часть, то совершу тройное убийство. Мир станет чище, но знаний от этого у тебя не прибавится.

Теперь студент захохотал в голос и скользнул за дверь мрачной тенью.

Да уж, оставь надежду, всяк сюда входящий! Вся любовь и волшебство остались где-то в мусорном ведре вестибюля. Алан не был тем героем, который станет менять то, что от него не зависело. Этот мир, как ни прискорбно, давно превратился в красивую обёртку без содержания, в слова без действий. Но прежде чем что-то менять, следовало просчитать последствия: как локальные перемены отразятся на хрупком балансе системы. Где-то в глубине души Алан понимал: у человечества нет будущего. Призывать к порядку разложившуюся структуру? Бесполезно. Каждому своё. Его дело — сеять зёрна разума в юные умы, чтобы новые поколения хотя бы чуточку превосходили нынешние хотя бы в ответственности.

Не теряя ни секунды, Алан вынул из портфеля стопку тетрадей и разместил их на краю стола, выверяя с геометрической точностью расстояние до обеих кромок. Ручку он положил перед собой в зоне идеальной досягаемости, достал очки в тонкой золотистой оправе, тщательно протёр линзы салфеткой из микрофибры, хотя они и так были чистыми. Зрение подводило его лишь вблизи, когда мелкие детали расплывались. Мостик оправы лёг на переносицу, дужки исчезли в соломенных прядях. Уже выбились…

Студенты заползали в аудиторию стайками и поодиночке. Одни сразу штурмовали галёрку, другие захватывали передние ряды, лихорадочно перебирая страницы конспектов, и за каждым лбом бушевала своя вселенная — хаотичная смесь образов и чувств.

Алан не мог не замечать этого эмоционального шторма, хотя и владел искусством отстранённости. Это давалось ему куда легче, чем контроль над знаменитым «убийственным взглядом» — побочным продуктом сильной психики и чудовищного обаяния. Чужие мысли интересовали его ровно настолько, насколько могли быть полезны. Что же касалось дисциплины и подготовки студентов — здесь телепатия была излишней роскошью. Достаточно просто иметь мозг и регулярно им пользоваться.

Ровно через минуту должен был начаться урок, но звонок, пробиваясь сквозь стены, терял силу в долгом пути из центрального корпуса, так и не достигнув аудитории. Чтобы услышать его, требовалось воображение. Подобного тут водилось с излишком.

— Можете разобрать свои шедевры, — ровно в такт звонку разрешил Алан.

Студенты оживились, набежали к столу и тут же разорвали аккуратную стопку тетрадей на части. Никому даже в голову не пришло взять на себя ответственность и раздать их по порядку. Вот тебе и первый курс. Третья встреча в этом учебном году, а они всё ещё не ходили строем! Безобразие!

— Мистер Фокс, а мы будем современную литературу проходить? — полюбопытствовала одна из студенток.

Интересный ход мыслей у нынешней молодёжи, раз она ухитряется сочетать «современная» и «литература» не только в одном предложении, но и в словосочетании!

— Сначала переживите сессию, — посоветовал Алан, — тогда, возможно, вам откроется новый предмет.

— Какой же? — не унималась девушка.

— Народное самодеятельное творчество и фольклор. Но это уже не ко мне.

И это была чистая правда, равно как и отношение преподавателя к «творениям» современных авторов. Хотя, если покопаться, можно было найти достойные работы. Вот только под «современной литературой» студентка наверняка подразумевала бесконечные саги о вампирах и эльфах. Подобные опусы вызывали у филологов лишь три реакции: саркастическую усмешку, выделение желчи и приступ профессиональной тоски с последующим желанием перечитать Набокова или Флобера. Каждому своё. Но Алан преподавал ещё и философию, что позволяло ему относиться к этому снисходительно, да и вечные подмены на других гуманитарных предметах не оставляли времени на возмущение. Нелёгкое призвание от сезона к сезону косило весь педагогический состав. Отчего-то только у одного мистера Фокса имелось крепкое здоровье и, что важнее, желание работать.

— Теперь рассядьтесь по местам, откройте тетради и запишите тему сочинения: «Какие социально-значимые проблемы я поднял бы в своём творчестве, будь я древнегреческим автором».

Исторический экскурс не повредит. Жаль, за дополнительные дисциплины в отведённые часы не доплачивают, хотя ради таких надбавок можно было бы и курсы повышения квалификации потерпеть...

— Опять сочинение?! — раздался возглас с галёрки.

— Ну и темы у вас! — подхватил другой голос.

— Какие. Социально-значимые. Проблемы, — принялся выразительно диктовать Алан, выделяя каждое слово.

Аудитория ответила коллективным стоном, но тетради всё же раскрылись. Студенты ещё не поняли: на занятиях мистера Фокса пишут каждый день, а прогульщики тонут в долгах. Складывать слова в предложения, формулируя мысль на бумаге — верный способ научиться думать.

Два занятия по девяносто минут: сначала — первокурсники-актёры, потом — оркестранты, вышколенные за три года. И неизменная программа: сочинение, лекция, опрос, дискуссия. Обеденный перерыв. Вместо пищи — стопка свежих «шедевров» на проверку. В студенческую столовую Алан предпочитал не соваться, избегая толп, забивающих духовную пустоту гастритными пирожками. Ещё две пары — сравнительно легкий день: только вторая неделя семестра, и пока ни один «борец за просвещение» не сдал позиции.

Всё шло по плану, никаких сюрпризов. Аккуратно уложив проверенные тетради в стол, Алан убрал оставшиеся в портфель. Хорошо поработал! Сегодня вечером наконец-то можно будет почитать что-то помимо… фольклора. Алан закрыл окна, щёлкнул выключателем, передал ключ уборщице и размеренным шагом двинулся к выходу. Лестница, лабиринт коридоров, вестибюль, турникет... Затем — тротуар, пешеходный переход, парковая аллея…

Домой еще рано. Лучше доделать работу в привычном месте. Несколько раз в неделю Алан приходил к фонтану с Орфеем, замершим с лирой в руках, и подолгу наблюдал, как вода сочится из-под заиленного основания, а затем устраивался на свободной скамье с книгой или тетрадями. Посторонние могли бы мешать, но годы самодисциплины не прошли даром. С телепатией иначе нельзя, и не только с ней...

Парк встретил его необычной тишиной. Утренние художники пропали, лишь у клумб ребятня кормила голубей. Но у фонтана уже кто-то стоял — застывший в мрачных мыслях парень в чёрном балахоне и маске на нижней половине лица. Что ж, место общедоступное. Занято так занято.

Алан направился к скамье, но вдруг пробежался по себе же сторонним взглядом, точнее, своровал чужое зрение и сопровождающие его чувства. И даже без телепатии по расширенным зрачкам, по немому ужасу стало ясно: эта встреча не должна была состояться.

Глава 52. Не терять голову

Мэтис машинально бросил взгляд на проходившего мимо мужчину и встретил свой худший кошмар. Дыхание оборвалось, сердце замерло, готовое вот-вот остановиться или разорваться, ладони мигом вспотели, и по всему телу прокатился озноб.

Гуталиновые глаза устремились в его сторону. В них вспыхнуло узнавание и удивление.

Это был он… Точно он! Безликий демон во плоти. Хоть его волосы сейчас были собраны в хвост, а на лице отсутствовал хищный оскал, Мэтис ни с кем не спутал бы этого человека — своего мучителя и убийцу.

Мгновение… Чёрные глаза резко сузились. У Мэтиса вырвался стон или крик; он и сам не понял, что это было, но попятился на дрожащих ногах и бросился прочь. Паника стучала в висках и путала мысли. Только бежать, как можно дальше. Петлять. Спрятаться? Позвать на помощь! Он набрал в лёгкие воздуха, но чуть не задохнулся и зашёлся кашлем. Редкие прохожие смотрели на него, как на бешеного. Свидетели! Мэтис готовился закричать и заставил себя обернуться.

Демон исчез — растаял, как ночной кошмар при пробуждении. Фонтан остался далеко позади, а мужчины с чёрными глазами нигде не было.

«О господи… Нет! — Слёзы подступили к глазам Мэтиса в миг осознания. — Ну конечно же, он не погнался за мной в людном месте. Сбежал. Притаился… Пойдёт за мной, чтобы прикончить! Надо было… надо было сразу звать на помощь!»

Ветер коснулся затылка, снова пробуждая ужас. Мэтис вздрогнул и сорвался на бег, чувствуя, как паранойя вальсирует вокруг, оборачиваясь тенями и шорохами то справа, то слева. За любым деревом, за любым кустом поджидала угроза. Людей вокруг прибавилось, но от этого стало только хуже. Пока следишь за одним, другой подберётся сзади, а страх всегда подкрадывается со спины.

Заскулив, Мэтис впопыхах достал телефон и едва не выронил. Он позвонил Коилу. Сейчас не время для споров и ссор: убийца на хвосте и доберётся до него раньше, чем полиция, если только…