Под драконьей луной
Я собрал себя в плече мальчика, рядом с шеей, где есть все необходимое: прочная скелетная опора, обильное кровоснабжение, толстые нервы, дающие доступ не только к мозгу, но и к брюшной полости и паху – по всей длине блуждающего нерва.
Я всасывал энергию и прогонял ее через клеточные турбины – больше энергии, чем потратил за сто лет, целую калорию, может быть, даже с гаком. Если бы мальчишка обратил внимание, он почувствовал бы легкий зуд.
Его внимание было занято другим. Впереди высился замок Соваж, высокий и суровый, сложенный из нарубленного на тонкие пластины темного камня. Узкие башенки по углам венчались коническими шапками из темного дерева. Особо практичным замком это не выглядело.
Рядом бежала узкая речушка, вздувшаяся от грозы, а между речушкой и замком на коротко подстриженной лужайке стоял крытый соломой ангар, из которого выглядывал нос пузатого самолета.
Небо над долиной было бледно-оранжевое, без облачка, если не считать одного, которое было вовсе не облаком, а колоссальным живым существом. «Мотылек», – просто отметило сознание мальчика, но, коли так, это был циклопический мотылек. Туманный, переливающийся, жуткий. Он колыхался над долиной, отбрасывая тень, как от грозовой тучи; края его дробили свет, словно призма.
Замок, летное поле, мотылек размера XL, сам мальчик, такое живое человеческое существо… Я был в полнейшей растерянности. Может быть, это предсмертный сон, глючная антская фантазия. Я проверил себя, провел все диагностики, которые позволили мне не сойти с ума в могиле. Все было в порядке. Мне не мерещилось.
Башмаки мальчика прошлепали по доскам короткого моста. Когда он переходил речушку, тень мотылька прошла над замком и скользнула к лесу за ним.
Мальчик знал, куда идти. Он миновал таверну и церковь из грубо отесанного камня – в ее дворе лежал густой туман. На улице селяне были в высокотехнологичной экипировке; кусочки светоотражающей ленты, пришитые к их паркам, вспыхивали на солнце.
Мальчик направлялся не к широко распахнутым воротам замка, а к дверке пониже, в глубокой нише сбоку от них. Внутри он припустил по сумеречным коридорам, ловко огибая углы. Знакомая дорога.
– Слышь, псаренок! – крикнул какой-то человек.
Первые слова, которые я услышал в новом мире, и это было: «Слышь, псаренок!»
Во вспышке мальчиковой досады я узнал его настоящее имя. И вовсе не Псаренок. Ариэль.
Занятно, до чего по-разному люди относятся к своим именам. Мой первый объект каждое мгновение помнил, как его зовут; он всегда сознавал себя Питером Лиденхоллом и всем, что заключено в этих двух словах.
Альтисса Пракса, наоборот, могла неделями не думать о своем имени. Для нее это была этикетка, инструмент, практичный и непримечательный, как молоток или ботинок. (Свои ботинки Питер тоже любил.)
Ариэль не походил в этом ни на Питера, ни на Альтиссу. Однако то, как прозвучало в его мыслях собственное имя, кое-что мне о нем сказало. Ариэль! Когда он особенно заносился в мыслях – Ариэль де ла Соваж. Никто его так не называл, кроме него самого и еще одного человека.
– Псарь тебя ищет, – сказал мужчина.
Это был Буфо, один из волшебниковых егерей. Они одевались во все черное и расхаживали по замку, как хозяева.
Ариэль глянул на егеря. Глаза у Буфо были водянистые, навыкате, а на коже между ними темнел знак:
Ариэль равнодушно скользнул глазами по знаку. Для него это не заслуживало внимания. Такие знаки были у всех.
Егерь протиснулся мимо него. Ариэль помедлил, решая, куда идти. Псарь его искал… и все же…
Вновь призывно запели рога, и выбор был сделан.
В широком внутреннем дворе замка Ариэль присоединился к толпе, наблюдавшей за игрищами. Я видел знак на каждом лице: у кого-то на виске, у кого-то на щеке, у кого-то промеж глаз.
Ариэль протиснулся к ограде и стал смотреть, как два коренастых оруженосца лупят друг друга пенопластовыми мечами. За площадкой для состязаний были сколочены трибуны, и мальчик оглядывал их, задерживая взгляд на примечательных лицах. Бард Джесс иронично кривился. (Знак над глазом.) Кухарка Элиза криками подбадривала одного из бойцов, своего хахаля. (Знак рядом с губами.) Выше остальных сидели рыцари (все со знаками, у кого где); на них Ариэль смотрел с приличествующим почтением, хотя, когда я пошарил в его памяти, ища, чем же они таким отличились, ответ был: да ничем особенно.
В замке не было короля. В ожидании, когда он появится, правил регент – волшебник Мэлори, загадочный и непредсказуемый. Сейчас Ариэль высматривал его, хотя и со смешанным чувством: ему разом и очень хотелось увидеть волшебника, и очень не хотелось.
Волшебника не было, что не удивляло. Мэлори показывался редко.
– Я считаю, надо было устроить им викторину, – произнес резкий голос сбоку от Ариэля.
Это была мадам Бетельгауза, наставница Ариэля, от которой он знал про болезни, погоду и незримые планеты. Я перебрал ее уроки: перечень лечебных трав, рецепты настоек и зелий, почтение к Луне и ее фазам. Она была та еще ведунья, Бетельгауза.
– Однако, мадам, вы бы всегда побеждали, – возразил Ариэль.
Знак у нее был на лбу, в точности, где размещался бы третий глаз.
– Уж само собой, – ответила она. – Я бы вас всех с землей сровняла! Мокрого места не оставила бы!
Язык, на котором говорила Бетельгауза, был не совсем Альтиссиным, но родственным ему, а поскольку мальчишка ее понимал, то понимал и я.
Я поискал этимологические подсказки, но они терялись в беглости мальчишкиной речи. Он говорил с четкой правильностью и этим гордился.
Последнее состязание дня целиком захватило Ариэля, ибо в числе участников был Кей. Его брат. Несколько оруженосцев втащили на поле барьеры. Это был не поединок, а бег с препятствиями: бревно, бочки, сетка, стена. Один из рыцарей протрубил в рог, и двое оруженосцев пустились наперегонки.
Мальчик боготворил Кея. Тот был легкий, гибкий, длинноногий. (Знак на щеке.) Он, словно танцуя, перескочил через бревно, легко пропрыгал по бочкам и пополз под сетью. Здесь соперник его нагнал, извиваясь, как мускулистый червяк. Однако последним препятствием была стена, для Кея вовсе не преграда – он подпрыгнул, ухватился за верхний край и перемахнул на другую сторону.
Ариэль от восторга вопил так, что горло начало саднить. Он подскакивал на месте, надеясь, что брат его увидит. Кей обернулся помахать рукой, заметил Ариэля и подмигнул. Мальчишка упивался победой брата, его силой и ловкостью.
Он хотел поздравить брата, но того утащили с собой друзья-оруженосцы. Гал и Перси хлопнули Кея по спине так, что он чуть не упал. Нынче вечером они должны были вместе с другим участниками состязаний пировать в замке, покуда рыцари будут к ним присматриваться.
Так что Ариэль побрел к псарне, собрал собак и вывел на луг у реки побегать за мячиком.
Вернувшись, он вычесал их и положил им корма, в котором сегодня было много питательных обрезков от готовящегося в замке пира.
Псарь, мастер Гектор, которого все звали Геком, сидел за верстаком и шильцем проворачивал дырки в полоске кожи. (Знак между бровей, придающий ему выражение постоянной сосредоточенности.) Псарь изготавливал замечательные ошейники: некоторые он плел из тонких ремешков, некоторые украшал затейливым узором из металлических блях. Сильный мицелиевый запах кожи наполнял помещение.
– Твоя работа не закончена, – сказал мастер Гек.
Ариэль удивленно поднял глаза. Собаки были вычесаны и накормлены.
Мастер Гек глянул на него без улыбки:
– Сгоняй нам за солеными крендельками.
Мальчик радостно послушался и скоро уже трусил по главной улице Соважа, на которую сегодня высыпала все деревня. Когда вечерами селяне сидели по домам или по нишам в замке, Соваж казался вымершим, однако когда все в лучшей высокотехнологичной экипировке гуляли, смеялись и перекрикивались, здесь было весело, светло и многолюдно.
Мальчишка знал всех – ни одного лица без привязанного к нему имени. Всего в деревне было человек сто.
Прошел старый рыцарь Ангулас Саргассо со стайкой раболепных оруженосцев. На Саргассо была умопомрачительная куртка, плавностью обводов похожая на древний стелс-бомбардировщик. На боку висел меч, привилегия рыцарей. Такой вскорости предстояло обрести Кею.
Я ничего не мог взять в толк. У меня даже гипотез не возникало. Это была какая-то дикая мешанина не столько из анахронизмов, сколько вообще из всего. Конечно, анты всегда так жили. Телефоны с шифрованием и ароматические палочки. Сверхбыстрые сети и бумажные книги. Ничто не исчезало. И все равно: замок?
Меня переполняли вопросы. Когда? Где? Почему?
Интеграция
В псарне была кладовка, и мастер Гек устроил там братьям спальню. Много лет Ариэль и Кей спали на сколоченной псарем прочной кровати, но недавно Кей перебрался в казарму замка к другим оруженосцам. Дни Кей проводил за учебой и уроки брал не у Бетельгаузы, а у рыцарей вроде Ангуласа Саргассо: уроки фехтования, учтивости и эмоциональной войны.
О воспитании Ариэля никто так не заботился. Он бродил по долине, слонялся по деревне. Работу, которую задавал ему мастер Гек, Ариэль выполнял исправно, делая все, что сказано, – и ничего сверх. Освободившись, сразу уходил. Ему нравилось, как искусно Гек работает с кожей, но осваивать ремесло его не тянуло.
Ариэль боялся, что его равнодушие печалит мастера Гека, но псарь, если и огорчался, никак этого не показывал. Впрочем, за другие интересы он Ариэля никогда особенно не хвалил. Пришел на псарню – и хорошо.
Мальчик был благодарен псарю за такое спокойное отношение, хотя оно не вполне отвечало его смутной тяге к чему-то большему. Он мечтал, что его призовут к участию в чем-то значительном. Рыцарем Ариэль стать не надеялся – у него не было силы и проворства Кея… а что есть еще? Иногда он думал, случалось ли волшебнику Мэлори брать учеников. Вот бы он пригласил Ариэля в потайную башню и показал ему… что уж там есть…
А еще лучше научиться водить волшебников самолет.
Все эти «вот бы» наполняли дремотные мысли мальчика. День выдался богатый событиями: пугающая находка в леднике, состязания, соленый кренделек, а затем – растущая слабость, из-за которой он лег спать раньше обычного.
Гончая Юдзу, его любимица, мягко протопотала по комнате и без приглашения запрыгнула на постель. Ариэль не стал ее гнать.
Моя растерянность и без того была близка к абсолютному максимуму, когда, словно желая меня добить, Юдзу заговорила.
Она сказала ласковым тоном и с четкой дикцией:
– Спокойной ночи, Ариэль. Надеюсь, завтра тебе будет лучше.
Мальчик не удивился, только похлопал ее по боку.
Ночью у него поднялась температура. По моей вине. Я слишком спешил и потому действовал напролом. Вообще-то, я умею слиться с человеческим телом так, что его Т-лимфоциты встречают меня как своего кореша. Теперь я старался исправить положение, а мальчик тем временем обливался потом так, что взмокла подушка.
При моей интеграции с новым объектом наступает момент, когда наши мысли сплетаются. После этого мое присутствие не утаить. Торопясь исправить дела в организме мальчика, я пропустил этот момент. Я накачивал его кровь новыми химикатами, укреплял мои мембраны и одновременно бился над абсурдной загадкой замка с его говорящими животными, когда Ариэль ответил на вопрос, который я задавал себе.
– Конечно, собаки разговаривают, – тихо сказал он, глядя в темноту открытыми глазами. – А чего бы им не разговаривать?
Я этого не ждал. Ощущение было, как будто меня застукали. Не знаю отчего. Очень уж непривычно было знакомиться с новым человеком. Я и забыл, как это бывает. Уже и надеяться бросил, что такое произойдет снова.
– Кто ты? – прошептал Ариэль. Он был осовелый от жара и не понимал, спит или бодрствует. Я чувствовал пульсацию страха в его крови. – Как так получается, что я слышу тебя в своей голове?
Я могу говорить с моими объектами напрямую, хотя это непросто. Я создан впитывать их впечатления, а не порождать, поэтому чувство такое, будто пытаешься соломинкой для коктейля повернуть реку вспять. Даже тишайший шепот требует неимоверных усилий. Что-либо большее – любого рода галлюцинация – мне не по силам или почти не по силам.
Однако шептать я могу. Как лучше объявить о себе? Иногда самое правильное решение – сказать правду. Так что я прошептал: Ариэль де ла Соваж, я гость, шагнувший через пропасть времени для встречи с тобой.
Для объектов моя речь не речь, а скорее внезапное воспоминание о речи, воспоминание без самого события. Кто-то что-то произнес, и вы гадаете, не сами ли это сказали.
Мальчик смотрел на потолочные балки. Его глаза мало-помалу привыкали к темноте.
– Ты ангел? – спросил он.
Я порылся в его памяти и нашел азы религии, которой учили в каменной церковке. Это был синкретический винегрет из традиций (включая ангелов) с главным упором на осенний праздник урожая, смерти и возрождения.
Ангелом я не был.
– Тогда демон? – с надеждой предположил Ариэль. Такой вариант явно нравился ему больше.
Нет, и не демон. Я хронист и советчик. Возможно, совесть. Я создан помогать людям во всех делах и буду помогать ему, насколько смогу.
Ариэль переварил услышанное.
– Хорошо, – ответил он. А затем сказал то, о чем не говорил никому, даже Кею: – Я знаю, что предназначен для чего-то важного. Я это чувствую. Всегда чувствовал.
Итак, он храбрый, любознательный, неуемный… и страдает легкой манией величия. Опасное сочетание. Однако он всего лишь мальчик.
Здесь, в кладовке при псарне, под храп гончей Юдзу, начался наш долгий разговор. Мы продолжали его на тропах и средь звездных полей, в дормитории мглистого университета и у руля обреченного звездолета. А когда мы не разговаривали, это тоже было хорошо, потому что я знал все, что знал он, а он радовался, что я с ним.
Тогда, в тот первый раз, я попросил Ариэля встать и найти кусочек чистого неба, потому что у меня были безотлагательные вопросы.
Незримые планеты
С крепостной стены Ариэль вглядывался в темное безлунное небо.
Итак, пыльная завеса не развеялась. Над головой, там, где искрилась бы звездная россыпь, дрожала мутная багровая пелена. Другого неба мальчик отродясь не видел и сейчас смотрел наверх с обычным благоговейным чувством. Гнетущее впечатление.
Несколько звездочек пробивали мглу. Не яркие точки, а расплывчатые округлые пятнышки.
Мадам Бетельгауза тоже была на стене, как Ариэль и рассчитывал. Она бродила по замковым укреплениям в любое время дня и ночи, но особенно в сумерках и на рассвете.
– Доброе утро, – сказала она. – Что привело тебя к небу в столь ранний час?
– Я проснулся и не смог уснуть, – честно ответил Ариэль.
– Быть может, и что-то еще, – промолвила Бетельгауза. В ее глазах была пронзительная яркость, которой недоставало небу. – Ты пришел в счастливый час, и теперь я понимаю, что напрасно предоставила дело случаю. Мне следовало тебя разбудить, чтобы ты это увидел.
– Что «это»?
Бетельгауза указала на точку чуть выше горизонта.
– Вот, всходят на востоке, чуть опережая солнце. Видишь их?
Мальчик вгляделся, но ничего не увидел. Небо было темно.
– Вспомни мои уроки, ученик, – потребовала Бетельгауза. – Смотри краем глаза.
Мальчик поступил, как учила наставница, – посмотрел на указанное место краем глаза. Периферическим зрением, которое не совсем зрение, он ясно различил то, на что она указывала: три светлые точки близко одна к другой.
– Незримые планеты, – сказала Бетельгауза. – Владыка пира, Лучезарная и между ними Тюремщик.
Сатурн между Юпитером и Венерой, догадался я. Зрелище поражало даже сквозь марево. Никто из моих объектов за много столетий не видел их ближе.
– Я вела наблюдения много ночей, – продолжала Бетельгауза. – Владыка пира шел с Тюремщиком, занимая его беседой. Оттого Тюремщик и не заметил, как подкралась Лучезарная. Сегодня она и ее возлюбленный захлопнули ловушку. Видишь? Они его окружили!
Найдя планеты боковым зрением, Ариэль теперь видел их и обычным. Пыль приглушила яркое великолепие Юпитера; его свиту из лун было не различить.
– Тюремщик утратит свою власть… на день, на неделю, на год… кто ведает? Невозможные вещи станут возможными.
– Какие вещи? – спросил Ариэль.
Небесные толкования мадам Бетельгаузы всегда задевали в нем какую-ту струну. Он пытался смотреть на них немного скептически, но это не помогало.
– Я не гадалка, – ответила Бетельгауза. – Надо зорко наблюдать.
Пыльная завеса скрывала почти все остальные звезды. Почти, но не все. Ариэль умел ориентироваться и знал, какая звезда указывает север.
Проследив его взгляд, я отыскал наше место в календаре.
Звезда в неподвижной точке небосвода не была Полярной; даже приглушенная пылью, она горела ярче старого путеводного огонька антов. То была Вега, первая звезда, которую удалось сфотографировать. То, что именно она заменяла мальчику компас, изумляло и ужасало. И вот почему.
У Земли, как у крутящегося волчка, ось описывает круги, так что в одни эпохи указывает на Полярную звезду, в другие – на Вегу. Это элементарные знания, и то, за какой срок происходит смена, – тоже.
Воцарение Веги означало, что я отсутствовал не десять лет, как думал, и не столетие, как опасался, а одиннадцать тысяч лет.
Огромность этого срока оглушала. Анты в пору наивысшего расцвета имели предысторию лишь в шесть тысяч лет. Промежуток в одиннадцать тысяч лет удваивал всю их историю от первых древнеантских поселений до апокалипсиса драконьей Луны.
Вега сияла на севере, и в небесах все было набекрень.
Примечания хрониста
Примечание о моей точке зренияЯ создан из механизмов, прикрученных к одомашненным микроорганизмам. Я живу по логике дрожжей, и логика эта – множественность. У дрожжей нет единоличного «я», так что, если требовать точности, его нет и у меня. Однако мне нравится «я» среднеантской эпохи. Первое лицо в единственном числе. Оно смелое и властное; оно слишком много на себя берет.
Анты в пору наивысшего расцвета избегали провозглашать себя так самоуверенно. В этом языке не было первого лица; их сказания мерцали и переливались множеством противоречивых граней. Мир и впрямь частенько такой, и сказания эти нередко по-своему увлекательны, однако я всегда предпочитал истории среднеантской или даже древнеантской эпохи.
Мне нравилось их «я».
Примечание о моем календареПосле первой ночи на крепостной стене я откорректировал внутренние часы. Плохим бы я был хронистом, если бы не знал дат. Всякий раз, как Ариэль видел луну и звезды, я уточнял мои прикидки, пока не получил число, за которое могу более или менее поручиться:
По антскому календарю Ариэль де ла Соваж вернул меня в историю 28 сентября 13777 года.
Мой рассказ продолжается от этой точки. Пусть Ариэль и все остальные в его мире знать не знали никаких сентябрей, мне это было важно. Было и есть. На шаткой лестнице лет число 13777 кажется почти комичным. И все равно. Моя хронология для антов, которые меня создали.
И для вас.
Нормально и ненормально
29 сентября – 1 ноября 13777 года
Утром мальчишку разбудили собаки. Я на время отложил свои открытия в сторонку; горюя по утерянным годам, ничего не выгадаешь. Первым делом нужно понять, что происходит и что может произойти дальше.
В дни и недели после состязаний жизнь селян вернулась в привычную колею. Поначалу я воображал себя детективом, но по мере накопления данных у меня росло ощущение, что я вижу сон.
Луна прибывала. Ее лик уродовала семилучевая драконья цитадель – свидетельство того, что, при всем моем непонимании, общая ситуация сомнений не вызывает.
Притяжение Луны морщило пыльную завесу, порождая затейливую рябь и мощные багровые приливы на закате. Когда она завершила свои фазы и превратилась в незримую странницу на дневном небе, слабый вьющийся след все равно выдавал ее положение. Это было очень красиво, но я предпочел бы звездные ночи и Луну без драконов.
Деревня была электрифицирована. Провода, натянутые между сосновыми столбами, шли от замка Соваж. Остролицый электрик по имени Крыстоф следил за исправностью опор, проводки и светодиодных фонарей на улицах. Они давали мягкое теплое сияние и служили практически безотказно, за исключением ночей, когда волшебник работал у себя в башне. Тогда вся деревня то и дело погружалась во мрак.
Селяне часто ходили в лес за грибами, орехами и последними дикими яблоками. Еще у них была общая ферма, где темная крестоцветная растительность уступила натиску кабачков и озимой пшеницы. Эти культуры были нетребовательны, устойчивы к вредителям и росли почти что сами по себе; их семенами снабжал жителей волшебник.
Пшеницу мололи в розоватую муку на сладко пахнущей мельнице, тоже электрифицированной; когда она работала, мотор громко жужжал. Из той же пшеницы варили пиво, добавляя травы, которые собирала и сушила мадам Бетельгауза: восковницу, полынь, крапиву и шалфей. Масло и сыр делали из молока тринадцати коз. Все они мирно паслись у речки. Проходя мимо, Ариэль слышал, как они рассказывают друг другу страшилки, замирая от сладкого ужаса.
– Конечно, козы разговаривают, – пробормотал Ариэль себе под нос, отвечая мне. – А чего бы им не разговаривать?
Итак, все это было… нормально. Жители не бедствовали и не ведали заботы о деньгах, поскольку не знали, что такое деньги. Щедротами волшебника деревня купалась в достатке, не требующем особых усилий. Смотреть здесь было не на что.
Главную опасность представляла скука. Рыцари занимались эмоциональной войной, а также, изредка, охотой на неуловимого золотого оленя – тогда вся долина оглашалась их гиканьем и собачьим лаем. Ариэль понимал, что им нравится долгая веселая прогулка; если бы они правда поймали оленя, то были бы безутешны.
Тем временем селяне набивались в таверну, пели разухабистые песни и бесконечно резались в карты. Поскольку денег для ставок не было, играли на фанты: проигравший выпивает залпом целую кружку пива, проигравший стучит в дверь волшебниковой башни и убегает, проигравший запрыгивает в ледяную речку.
Игральные карты были единственной печатной продукцией, какую я видел в Соваже, – две колоды, выданные волшебником во время его визита в таверну; как все утверждали, визит этот был первым и единственным. Карты были очень красивые, толстые, глянцевые, судя по всему – неубиваемые, четыре масти плюс тринадцать карт, разрисованных мрачными, пышно разодетыми фигурами.
Когда Ариэль шел по деревне, его взгляд ласкал все увиденное, а следом приходили обрывки воспоминаний. Я тут же в них вцеплялся и мало-помалу собрал по частям его биографию.
Ариэля и Кея совсем маленькими привез в замок волшебник Мэлори на самолете. Ариэль гордился сознанием, что когда-то летал. Больше его летать не приглашали.
По теории мадам Бетельгаузы, волшебник нашел мальчиков в разбитом корабле выше по леднику. Она говорила Ариэлю, что, возможно, он прилетел с далекой умирающей планеты. Теория была очень в духе мадам Бетельгаузы, то есть невероятная, но впечатляющая.
Никто не согласился в одиночку воспитывать двух мальчиков, так что заботы о них разделили между обитателями замка. Бард Джесс учил Ариэля и Кея говорить, кухарка Элиза прививала им навыки гигиены, мадам Бетельгауза – интерес ко всему вокруг. От мастера Гека они научились доброте.
Подрастая, Ариэль демонстрировал уравновешенность и тихую вежливость; все предрекали, что со временем он может дорасти до звания псаря. Траектория Кея была иной, молниеносной. Он проявлял такой поразительный кинестетический интеллект, что вопрос был лишь один: Кей лучший фехтовальщик и стрелок из лука нынешнего времени или за всю историю замка? Добавьте к этому веселый нрав и неподдельную любовь ко всем окружающим и получите итог: Кей заслуживал стать рыцарем, а замок Соваж был, по всему, таким местом, где люди получают заслуженное.
Про другие деревни и вообще про людей за пределами долины Ариэль никогда не слышал. Соваж составлял весь мир мальчика. Все прочие локации в его сознании были порождением вымысла: планеты Бетельгаузы и концентрированный мирок Строматолита.
Строматолит волшебник добыл в одном из своих путешествий и презентовал мальчику со словами: «Этой игрой забавлялась древняя цивилизация. Проверь, сможешь ли ты ее победить».
Никаким другим сокровищем мальчик так не дорожил, и когда он вынул Строматолит из мешочка, я сразу понял, что это такое. То была карманная электронная игра, некогда любимая антами. Альтисса играла в такую; все мои объекты играли. Их устройства показывали четкую картинку в насыщенных цветах; экранчик Строматолита давал лишь зернистые оттенки серого. Однако ничего сколько-нибудь похожего в деревне не было. Строматолит заключал в себе фантастический вымышленный мир, населенный говорящими зверями, что Ариэлю казалось вполне натуралистичным. Из текста игры он почерпнул идею конструкции «де ла Соваж» и здесь же нашел кладезь эпических и/или романтических возможностей. Простор, которого недоставало деревне, восполнял Строматолит.