Дом Зверя

Глава 1

Отцовский меч – холодного черного металла, лучший во всей Кугаре, – застыл над нежной плотью моей левой руки. От сомнений меня замутило – как бы не выплеснуть первый за несколько недель сытный обед на пол храма. С просьбой к отцу я обратилась сама, но теперь испугалась, не совершаю ли ошибку.

Собравшись с духом, я прохрипела:

– Постой!

Отец, с которым я познакомилась всего пару дней назад, нахмурился.

– В чем дело? – Его голос, глухой и резкий, эхом разнесся по темному помещению. – Зверь не терпит проволочек.

Отец был высоким мужчиной с резкими чертами лица и аурой власти. Ничего общего с чумазыми дядьками и пузатыми моряками, среди которых я росла в трущобах Мерея. Из левого рукава его идеально скроенного мундира выглядывала рука – полированная, черная, стальная. Когда он пришел за мной, я заметила, как соседи вытаращились на нее, а потом быстро, с почтительным трепетом отступили.

Я тоже преисполнилась страха, но весь день нет-нет да украдкой на него поглядывала. В конце концов, я и не представляла, что увижу так близко избранника высшего бога. Всю жизнь я считала, будто они нечто недосягаемое для такой, как я.

А теперь вот она я – в горной провинции Дома Авера, одного из Четырех Высших Домов Кугары, преклоняю колени в храме, готовясь отдать жертву богу. Под ногами – жесткие ледяные плитки пола. Изношенное тряпье, в котором я приехала, почти не защищало от прохлады. Дрожа, как лист на ветру, я замерла перед алтарем – жуткой статуей в виде головы Лютого Зверя, выполненной из гладкого темного металла.

Скульптор изобразил бога в волчьем обличье и все три глаза Зверя инкрустировал зеркалами, в которых отражались храмовые жаровни. Если всмотреться, увидишь и отражение собственных глаз. В пасти статуи располагалась неглубокая чаша с водой. Туда поместили мою левую руку, заковав запястье в прикрепленные ко дну кандалы. Кожу покалывало от ледяной воды. Жидкость была непроглядно-черная, словно я окунула пальцы в саму бездну.

– М-может, есть другой способ? – с запинкой выдавила я.

Отец, лорд Зандер Авера, Вторая Длань Лютого Зверя, пренебрежительно фыркнул.

– Не забывайся, ты сама предложила сделку. Неужели заберешь свое слово назад и обречешь мать на страдания?

Будь это история о героях, в этот миг я бы собралась с духом и пожертвовала собой. Стиснула бы зубы и с честью выполнила свою часть сделки, а мама получила столь нужное ей лекарство. В Мерее я перед ней напустила на себя храбрый вид, даже когда она умоляла меня не уезжать. Я воображала, что и дальше сохраню эту хлипкую отвагу.

А теперь просто расплакалась.

Вдруг двери храма с грохотом распахнулись. Внутрь ворвалась женщина с темными волосами, уложенными мудреным узлом; ярость искажала безупречно подведенные глаза и губы. Незнакомка наставила на отца дрожащий палец.

– Как ты смеешь! – прорычала она. – Пятнаешь честь Дома Авера, притащив в наш священный храм свою грязнокровку? Есть ли предел твоему честолюбию, Зандер? Немедленно опусти меч!

О, хоть бы отец ей повиновался! На самом деле опустил меч и отослал меня прочь.

– Я хочу домой, – всхлипнула я, надеясь этому поспособствовать.

Отец взглянул на меня, приподняв бровь.

– Домой? – повторил он. – Ты уже дома, Альма.

И обрушил свой меч.

Родом я из Мерея, маленького портового городка в провинции Метиа. Здесь молились Небесному Провидцу – одному из четырех высших богов, которым поклонялась Кугара. Рыбаки и торговцы почитали божественных избранников Дома Метиа в надежде, что их всевидящий покровитель благословит улов, отведет беду, а то и ниспошлет лучшую погоду. Каждые семь дней в местном храме собирались верующие, чтобы возблагодарить бога; на службу приходили почти все жители городка – кроме нас с матерью.

Наше маленькое семейство было чем-то вроде белых ворон. Мать никогда не учила меня поклоняться Небесному Провидцу – да и любому другому богу: ни Плачущей Деве, ни Ужасному Механику, ни пугающему Лютому Зверю. Мы держались особняком, старым богам тоже не молились и потому, к счастью, избежали ритуального утопления, которое часто применялось к еретикам.

Раньше я все гадала, отчего мы ни разу не присоединились к толпе, когда звонил колокол в храме и народ Мерея послушно стекался на службу, но затем мне стало ясно: служители Провидца просто нас не любят. Как и большинство соседей. Я родилась вне брака; ходили слухи, будто мой отец женат.

«Небесный Провидец все прозревает, – шептали тетки с нашей улицы за спиной матери. – Должно быть, она опасается, что он узрит ее грехи и швырнет в океан».

Так и подмывало сказать этим лицемерным кумушкам, что мама – лучший человек на свете. Откуда им было знать, что улыбка ее никогда не увядала, даже когда мы с трудом сводили концы с концами. Мама всегда предлагала мне свою порцию, хотя ей нужно было набраться сил для работы. Порой на ужин несколько дней подряд мы ели только рис с солью, но мама спрашивала меня: «Что моя милая Альма хотела бы отведать сегодня? Индейку? Свинку?» – и придавала рису форму животного, чтобы я смеялась, откусывая ему голову.

Я никогда не сомневалась в маминой любви, однако городские сплетни невольно заставляли задуматься об отце. Мама никогда о нем не говорила, лишь твердила, что нам лучше жить самим по себе. Однако бывали времена, когда мне – юной дурочке – верилось в это с трудом. Конечно, я не считала ее плохой матерью. Но она часто задерживалась допоздна на работе в пансионе на берегу и возвращалась в наше ветхое жилище уже после того, как я ложилась спать.

Мне было одиноко.

Я росла у мамы единственным ребенком, дружить мне было совершенно не с кем. Соседи держали своих отпрысков подальше, словно связанный с моим рождением скандал мог запятнать и их. Знаю, маме было больно на это смотреть. Как-то раз она попыталась свести меня с местной ребятней, вручив мне пакетик конфет, а затем каким-то образом уговорила детей поиграть со мной, хоть родители им и запрещали.

К моему ужасу, дети стрескали все мои конфеты, а потом предложили сыграть в догонялки, и мне даже понравилось.

Вдруг какой-то мальчишка спросил:

– У тебя правда нет отца?

– Мне он и не нужен, – отозвалась я.

Мальчишка скривился.

– Отец всем нужен. Мой так вообще сказал: твоя мать никак не найдет мужа, потому что она потаскуха.

– Вранье! – заорала я.

– Правда! – рявкнул он и повалил меня на землю.

Помню, меня окатило жгучим стыдом – до слез, а дети засмеялись. Потом во мне вспыхнула ярость, да такая сильная, что отключились все чувства. Рассудок вернулся, когда я уже стояла на ногах, а мальчишка выл на земле, прижимая к груди сломанную руку.

Помню, подумала: так ему и надо.

Поднялся переполох; соседки прогнали меня, а сами принялись кудахтать над задирой. Я пришла домой и выплакалась в материнскую юбку, а потом родительница пострадавшего явилась к нам и наговорила гадостей. Я снова чуть не вскипела от ярости, но ее сдержало бесконечное терпение мамы, пальцы, нежно поглаживавшие мои волосы, пока она вежливо извинялась за мой проступок. А потом мама усадила меня перед собой и устроила мне разнос.

– Нельзя делать так больно людям, Альма, – сказала она голосом, который означал, что я угодила в передрягу.

– Но он тебя обзывал по-всякому!

– Я ценю, что ты пыталась отстоять мою честь. Но грязные ругательства не оправдывают жестокости. И не спорь! Мне все равно, что они говорят. Мы счастливы, больше мне ничего и не нужно.

Я снова расплакалась, мама утешала меня и целовала в макушку. Может, я и не помнила, как побила мальчишку, но о его страданиях не жалела. Жалела только о том, что огорчила мать. Она изо всех сил старалась помочь мне завести друзей, а я все испортила, лишь подтвердив слухи, что от меня одни беды. Взрослые сказали бы, что мне не хватает отцовской руки. Мать не справляется.

Мальчишка, чью руку я сломала, оказался всеобщим любимчиком, и уж он-то постарался, чтобы все его друзья узнали о моем проступке. Соседские дети зареклись со мной водиться.

Я сказала себе: да плевать. Мне от них ничего не нужно; нам с мамой и вдвоем хорошо. И все же, к моему великому разочарованию, одиночество по-прежнему меня тяготило.

Так что я придумала себе друга.

Я решила – он будет принцем. Изгнанником из далекой страны, таким же парией, как я. Красивее любого мерейского мальчишки, с волосами точно лунный свет и глазами как звезды. Милым и очаровательным, чтобы всегда умел меня рассмешить и был мне всецело предан.

Моя мама – не то что большинство соседей – умела читать; она и меня научила. Как-то я услышала сплетни, мол, если бы не дочь, она стала бы образованной дамой и чего-то в жизни добилась. Мама была как героини в ее же книгах. Те оказывались добрыми, всепрощающими и служили примером, чтобы такие, как я, становились лучше. Принцы в этих историях любили героинь за чистоту души. Я знала: я другая. Во мне жила жестокость – в глубине души я наслаждалась страданиями мальчишки, пусть и соврала маме, что раскаиваюсь. Нет, хорошей я не была.

Поэтому я вообразила того, кто станет любить меня даже такую – ужасную.

Я никому о нем не рассказывала – маме тоже. Это было глупо. Бедняжка Альма, такая жалкая и никому не нужная, что ей пришлось вообразить себе того, кто уделит ей внимание. Я больше не хотела разочаровывать маму. Не хотела ее тревожить.

Поэтому хранила своего друга в секрете. Но он всегда был рядом, готовый в трудную минуту развеять мою грусть шуткой. Держал меня за руку, когда бушевала гроза, а мамы не было рядом, шагал рядом по улицам и строил рожи осыпавшей меня насмешками ребятне.

Ночью я, подвинувшись в кровати, освобождала место для воображаемого друга и поверяла ему свои самые тайные страхи. Я боялась, что мое появление на свет разрушило жизнь матери, – без меня она была бы счастливее.

И мой принц с далеких звезд ласково говорил: «Ну как ты могла такое подумать, Альма? Ты – благословение для своей несчастной матери. Однажды мы с тобой вместе покинем этот город и обретем лучшую жизнь».

Как-то раз мама пришла домой пораньше и застала меня болтающей с пустотой. Никогда не забуду этот взгляд. Тогда я не поняла, почему она так на меня смотрела. Я решила – наверное, мама жалеет свою бедняжку-дочь, которая разговаривает с вымышленным приятелем.

Только потом я осознала, что в глазах у нее не было жалости – лишь настороженность.

И все же болтать с другом я перестала. Заставила себя выбросить его из головы, и однажды мне удалось окончательно о нем позабыть. Я снова оказалась одна, но решила потерпеть одиночество, если маме так будет спокойнее.

А потом она заболела – и мой мир рухнул.

Глава 2

Это случилось внезапно. Однажды мама просто упала.

Услышав мой плач, к нам примчалась соседка.

– Ох, бедняжка! – воскликнула она, увидев лежащую на полу в кухне маму. Сил передвинуть ее мне не хватило, а сама мама так и не очнулась. – Должно быть, она серьезно больна. Теперь лишь Орден Беспечальных поможет.

Целителей из Дома Плачущей Девы часто посылали в провинции Кугары, дабы оказать помощь последователям Четырех. К несчастью, ту, что служила в Мерее, недавно отозвали обратно в столицу – Сорроусенд. Отдавшая Деве все свои печали, всю радость, страхи и остальные чувства, целительница вдруг вообразила, что больные – добровольцы в медицинских экспериментах; в итоге ее признали негодной для службы. Пригласить другого целителя в Мерей стоило столько, сколько у нас сроду не водилось. Соседки сказали: единственное, что остается, – попросить местный храм о помощи.

Больше податься мне было некуда.

У входа в храм меня встретил служитель Провидца в полуночно-синей мантии. Серебряные украшения, свисавшие с его плеч, подсказывали: это важная птица. Глаза его скрывала повязка, и все же казалось, он меня из-под нее рассматривает, и я вовсе не произвела на него впечатления.

– Значит, ты хочешь связаться с Домом Плачущей Девы? – спросил он, задумчиво опустив руку на арку с резьбой, изображавшей множество конечностей Небесного Провидца, переплетенных в причудливом узоре. Они напоминали морские создания, которых иногда вылавливали рыбаки; щупальца тварей извивались в просоленном воздухе. Наверху арки спутанная масса конечностей раздвигалась, являя гигантский глаз. – Ты – Альма Вен. Твою мать зовут Айра Вен. Да, мне известны ваши имена. Но не припоминаю, чтобы вы заглядывали на мои проповеди. Боюсь, ничем не могу помочь.

В животе ухнуло, будто камень упал в холодную воду.

– О чем вы?

– Беспечальные творят чудеса. Чудеса, которые даруют боги, – объяснил служитель с весьма самодовольным видом. – Но ты не веруешь. Не посещаешь храм, а твоя мать – безмужняя женщина. Вряд ли я смогу вам помочь. Всего хорошего, дитя.

Разинув рот, я изумленно смотрела, как один из самых праведных людей нашего городка захлопывает дверь у меня перед носом. Позже я часто вспоминала этот момент. Лежа в постели, я досадовала, что та жуткая ярость, некогда охватившая мое существо, не проснулась и не подтолкнула меня действовать: рвануться к служителю Провидца, сдавить ему шею, выбить все его гнилые зубы, только бы он согласился нам помочь. Но в тот день я просто поплелась домой, а надежда ускользала сквозь пальцы.

Прошел слух, что в храме меня отвергли. Соседки, чувствуя себя отмщенными, злорадно перешептывались. Наконец одна из них пришла к нам – пожилая женщина, которая редко вступала в разговоры, зато всегда слушала, пока другие сплетничали. Раньше она мне не нравилась из-за ее равнодушия, но когда она тихо подсказала поискать доктора в городе, моя неприязнь переросла в благодарность.

– Твоя мать добрая женщина, – сказала соседка мне у порога. Стоял поздний вечер. Не нарочно ли она выбрала такой час, чтобы ее никто не заметил? – Может, боги захотят сберечь эту доброту, невзирая на то, что сказал храм.

На следующий день нас навестил доктор. Он обследовал маму от кончиков пальцев до макушки, с каждой минутой мрачнея.

– Я видел такое прежде, – заключил он. – Боюсь, перспективы довольно печальные.

– Вы можете помочь? – дрожащим голосом спросила я, сидя у узкой койки мамы и крепко сжимая ее руку. Только тогда я заметила, какой костлявой стала эта рука. От моего прикосновения мама приоткрыла помутневшие глаза, чаще задышала и посмотрела на меня. – Служитель Провидца отказался вызывать к нам целителя.

– Чудеса Плачущей Девы не лечат такие болезни, – объяснил доктор, протирая очки. – В столице есть медицинская академия. Я бы посоветовал обратиться туда. Они состоят в переписке с зарубежными врачами, которые разрабатывают лекарство от болезни твоей матери. Но власти предержащие против этого, как и всех новшеств из других стран. Будущее ученых в Кугаре туманно. Увы, больше я ничем не могу помочь. Храм и без того не одобряет мое занятие.

– Благодарю, доктор, – слабо сказала мама; несмотря на ее состояние, прозвучало убедительно.

Когда доктор ушел, она похлопала меня по руке и улыбнулась.

– Принесешь перо и бумагу, ладно, утеночек? Напишем письмо в академию вместе, и ты поможешь мне его отправить.

Я все принесла и записала под ее диктовку. Почерк у меня был так себе, но мама все равно одобрительно кивала на каждом слове. При мысли, что таких мгновений у нас с ней больше не будет, в животе словно разверзлась дыра.

– Альма, – сказала она, когда мы закончили, – в нижнем ящике моего комода есть коробка. Там всякие безделушки, и еще я отложила немного денег. В обмен на них старушка мадам Ди из дома напротив – она очень добра – согласилась присмотреть за тобой, если со мной что-то случится.

Я не хотела этого слышать. Не хотела об этом говорить. Но когда выпалила ей все это, мама лишь нежно взяла меня за руку.

– Есть беды, которые нам не одолеть, – сказала она. – Я изо всех сил постараюсь выздороветь, потому что буду очень по тебе скучать, если меня не станет. Но когда это все же произойдет, пообещай мне держаться. Ты такая умница, Альма… Знаю, ты вырастешь и сделаешь много хорошего. Будешь держаться ради меня?

Сказать «да» было все равно что сдаться. Мама, наверное, сама это поняла – она улыбнулась и оставила меня в покое. Вскоре она уснула. Должно быть, совершенно измучилась, поскольку забыла о том, что прятала от меня. Когда я полезла в ее шкатулку за деньгами для отправки письма, наткнулась на кое-что, полностью разрушившее мою жизнь.

Под несколькими памятными безделушками и украшениями лежал плотный конверт с печатью из черного сургуча, сломанной посередине. Разобрать оттиск на ней не вышло. Мне бы присмотреться получше, но тогда я просто подивилась, откуда взялось странное письмо.

Не стоило его читать. Меня ведь учили уважать чужие секреты – учил тот самый человек, в чей секрет я как раз и сунула нос. Отлично зная, что поступаю плохо, я открыла конверт и развернула лежавший в нем листок.

Там говорилось:

Сим письмом я настоятельно советую вам соблюдать осмотрительность. Уверен, вы понимаете мое положение – и те обвинения, которые могут последовать от семьи, осмелься вы заявить во всеуслышание об этой интрижке. Не трудитесь отвечать. За компенсацией (в разумных пределах) можете обратиться по указанному ниже адресу.

У меня закружилась голова. Я была поражена; в неокрепшем юном разуме отозвались два слова: «интрижка» и «компенсация».

Выходит, слухи правдивы. Отец был женат и, судя по всему, он – важная персона. Наверняка у него имелись деньги на лечение мамы.

Вероятно, она не просто так это от меня скрывала, но мне не пришла в голову ни одна стоящая причина, которая оправдывала бы упущенный шанс на ее спасение.

В тот день я отправила два письма: первое – в академию, второе – еще одному адресату, и помолилась богам, чтобы хоть кто-нибудь мне ответил.

Вероятно, и этого мне делать не стоило.

Он прибыл в глянцевом черном экипаже. Я шагала домой с рынка – несла немного ячменя для похлебки – и вдруг увидела соседскую ребятню, которая глазела на карету у обшарпанной лестницы нашего дома. В этом захудалом районе редко увидишь такую роскошь – богачи жили дальше к северу. Что здесь забыл какой-то толстосум?

Мгновение спустя до меня дошло, кто это мог быть, и я так заторопилась наверх по лестнице, что чуть не выронила пакет с ячменем.

Распахнув дверь в нашу квартирку, я увидела стоявшего спиной ко мне мужчину. На нем были строгий черный сюртук и шляпа, тень от его фигуры падала на маму, которая притулилась за маленьким кухонным столом.

– Альма!

Мама с трудом поднялась на ноги и рванулась ко мне. Давно я не видела ее такой проворной. Она крепко обняла меня и попыталась развернуть от незнакомца, словно защищая. Лицо ее исказилось от страданий: наверняка ей было очень больно, и все же она мрачно взирала на гостя.

– Так, значит, это она. – Мужчина – я уже поняла, что это мой отец, – всмотрелся в меня. – Альма, верно?

Его черная одежда была безупречна, без вычурных кружев, любимых знатью, но идеально скроена. Он оказался высок, с чисто выбритым лицом, кожа немного светлее моей. Волосы такие же угольно-черные, как у меня. На поясе у него красовался меч великолепной работы, а ладонь, что небрежно лежала на рукояти, была сделана из стали.

Я застыла.

До меня доходили слухи о Дланях, что служили Лютому Зверю. Как и орудия Дома Метиа, дарившие Провидцу свое зрение, избранники Дома Авера жертвовали Зверю собственные руки. Взамен они становились вершителями смерти, ведомыми его волей. Это были наводящие ужас воины, которые выиграли для нас все битвы за последние пять сотен лет, слуги самого бога разрушения.

Ну нет, подумала я. Мой отец не может быть одним из них. Наверняка он просто благочестивый последователь бога или высокопоставленный страж. Поговаривали, что те, кто слышал голос Зверя, рано или поздно поддаются жажде крови, а этот тип у нас дома казался высокомерным, но не безумцем.

Собравшись с духом, я кивнула:

– Да. Это я написала письмо.

Он не слишком-то впечатлился.

– Да уж, письмо. Тебе понадобится хороший наставник. Собирай вещи. Поедешь со мной.

– Не поедет, – отрезала мама. – Альма, иди к себе в комнату.

Впервые в жизни я оказалась в ситуации, когда мне отдавали приказ оба родителя. В обычных обстоятельствах я бы покорилась маме. В конце концов, этого мужчину я совсем не знала, да и его пренебрежительный тон мне не понравился. Но я не просто так его сюда вызвала.

– А как же лекарство для мамы? – спросила я. – Я написала, потому что мы нуждаемся в помощи. Как насчет него?

Он угрюмо хмыкнул.

– За ней присмотрят, если ты исполнишь долг перед Домом Авера. Но с нами она не поедет.

– И Альма не поедет, – тверже, чем раньше, заявила мама.

– Ма… – запротестовала я. – Ты больна…

– Это неважно. – Она даже не смотрела на меня – настороженно следила за малейшим движением отца, словно это был дикий зверь, крадущийся по нашей каморке. На ее лице застыл ужас. Я поняла, что мама и правда готова умереть, лишь бы не принимать его предложение. – Я не дам тебе забрать Альму в свой проклятый Дом. Не дам разрушить ей жизнь.

Отец помрачнел, и сама атмосфера в комнате будто сгустилась. Меня вдруг охватил странный необъяснимый страх. Позже я привыкла к проявлениям отцовского гнева, но так и не забыла тот первый раз, когда его недовольство осязаемо повисло в воздухе.

– Если уж начистоту, – проговорил он, – ты не помешаешь мне ее забрать.

Мать побелела. Прижавшись к ее груди, я чувствовала, как она дрожит – от ярости и усилий, которые требовались от нее, чтобы просто стоять на ногах. Она стала такой худой и бледной.

– Я поеду, – настаивала я.

Ее лицо исказилось.

Она не отрывала от меня взгляда. Стиснула ладонями мою голову и склонилась ко мне, заглядывая в глаза.

– Альма… – начала мама, и от звука ее голоса я чуть не передумала. Он будет преследовать меня до скончания дней. – Я знаю – знаю! – тебе нелегко жилось. Матерью я была не очень хорошей, проводила с тобой мало времени, и…

– Это неважно! – в панике воскликнула я. Как она могла такое подумать!

– Ты просто не понимаешь, – продолжила мама, не слушая моих протестов. – Твой отец служит одному из Четверых. Если ты с ним поедешь, твою жизнь отдадут Зверю.

Мои жалкие возражения пошли прахом. В глубине души я и так это поняла – как только увидела его стальную руку.

Поняла, что откусила больше, чем могу проглотить.

Отец приподнял бровь.

– Твои слова можно расценить как ересь. Тебе повезло, что меня не трогают мелкие оскорбления. – Он повернулся ко мне. – Я нуждаюсь в наследнике, а вы – в деньгах. Вот и все.

Да уж, вот и все.

Я осторожно высвободилась из материнских рук. Она цеплялась за мои плечи, но сильно ослабла, так что это оказалось несложно. Смотреть ей в глаза было невыносимо. Я отошла к отцу.

– Ты поможешь ей выздороветь? – спросила я.

Он бесстрастно воззрился на меня, не поведя и бровью.

– Мои слуги немедленно обеспечат ей необходимый уход. Все расходы я возьму на себя.

– А мне нужно просто поехать с тобой?

Он нахмурился.

– Тебя примут в семью. Как и всех детей Авера.

Я покосилась на его стальную руку. Любой дурак понял бы, что отец имел в виду. Но я подумала: лучше лишиться руки, чем матери. Какое невероятное облегчение – знать, что о ней кто-то позаботится! Что мне не нужно в одиночку волноваться о лекарствах, деньгах, о жизни, которая ждала бы меня после ее смерти.