Двор Ядовитых Сердец

— Я ничего не соглашалась! Ты просто схватил меня и...

— Я спас твою жизнь.

Перебил он, и голос стал тише, опаснее.

— Вырвал из огня, когда пламя уже пожирало тебя. Унёс прочь, пока толпа требовала твоей крови, а Инквизиция точила ножи. Значит, теперь ты должна мне.

Он наклонился, и ладонь легла на колонну рядом с моей головой. Тяжело, с глухим стуком, запирая меня между его телом и холодной стеной.

Ловушка. Я в ловушке, и он это знает.

Я чувствовала жар, исходящий от его тела. Неестественный, слишком горячий, почти обжигающий даже на расстоянии. Видела руны на его шее, чёрные завитки, пульсирующие серебром в такт чему-то внутри него. Его лицо было в сантиметрах от моего. Резкое, безжалостное, красивое настолько, что это пугало, и я не могла отвести взгляд, словно попала в ловушку этого холодного металлического блеска.

— И я собираюсь забрать долг.

Прошептал он, и голос упал так низко, что я почувствовала вибрацию в груди.

Его рука поднялась, давая мне время увидеть, понять, испугаться, и тыльная сторона пальцев скользнула по моей щеке.

Прикосновение было лёгким, почти нежным, но в нём не было нежности. Только оценка. Изучение.

Как торговец оценивает товар на рынке.

— Ты — О'Киф. Род некромантов. Древний, могущественный, проклятый. Я чувствовал твою силу на площади, когда ты стояла в огне. Тёмная. Холодная. Мёртвые под землёй шевелились, откликаясь на зов твоей ярости.

Произнёс он, и это не был вопрос, а утверждение, холодное и окончательное.

Что?

Я открыла рот, чтобы возразить, сказать ему, что он ошибается, что магии нет и никогда не было, но он продолжил, не давая мне вставить слово:

— Твоя кровь может оживлять мёртвое. Возвращать жизнь тому, что было потеряно. Я знаю это. Я чувствую это даже сейчас. Силу, дремлющую в твоих венах, ждущую, когда ты разбудишь её.

Его взгляд сузился, впился в меня, словно пытаясь заглянуть глубже, увидеть то, что я сама не видела.

— Ты спасёшь меня, ведьма. Найдёшь способ обратить проклятие, снять его с моего крыла. Вернёшь то, что было украдено.

Его рука опустилась на моё горло. Не сжимая, не душа, просто лежа там, тяжёлая и горячая. Большой палец нашёл пульс, бьющийся под кожей бешено, панически, выдавая страх, который я пыталась скрыть.

— Или умрёшь, пытаясь.

Моё сердце колотилось так громко, что я была уверена: он слышит каждый удар под своими пальцами, чувствует, как страх пульсирует в моих венах.

Но не только страх был там.

Гнев. Ярость. Отчаянное, упрямое желание не сдаваться, не покоряться, не позволить ему думать, что я сломлена.

Я подняла подбородок (с усилием, против инстинкта спрятаться, сжаться) и встретила его взгляд прямо, не отводя глаз, не моргая.

— Ты ошибаешься. У меня нет магии. Никогда не было. Только имя. Только проклятая репутация, за которую меня жгли.

Голос дрогнул на первом слове, но потом окреп, стал тверже.

Холодное серебро потемнело до оловянного.

— Лжёшь.

— Нет. Я не лгу! Я искала эту магию годами! Рылась в доме, в подвале, в каждом проклятом сундуке! Искала книги, записи, хоть что-то, что объяснило бы, как её разбудить!

Выдавила я, и ненависть к собственной беспомощности поднялась волной, горячей и удушающей.

Голос сорвался, стал выше, отчаяннее:

— Ничего! Я не нашла ничего, потому что её нет! Мёртвые не шевелятся на мой зов! Они никогда не шевелились! Я просто хоронила их, читала молитвы, как учила мама, но это не магия. Это просто... слова! Пустые, бесполезные слова!

Дыхание сбилось, слова лились потоком, который я не могла остановить:

— Так что если ты думаешь, что я спасу тебя, что я сниму твоё проклятие, ты ошибаешься! Я бесполезна! Я ничто!

Тишина обрушилась после моих слов. Тяжёлая, звенящая, оглушающая.

Он смотрел на меня долго, слишком долго, изучая, словно пытался понять, лгу ли я или говорю правду, и я видела, как что-то менялось в его взгляде. Металл становился темнее, холоднее.

Потом его губы растянулись в улыбку.

Не добрую. Не успокаивающую.

Хищную. Жестокую. Обещающую боль.

— Ты ошибаешься. Магия есть. Я чувствовал её, когда снижался к площади. Древняя. Тёмная. Спящая, да, глубоко запрятанная, но она там. В твоей крови. В твоих костях.

Произнёс он тихо, и голос был спокойным, но под спокойствием чувствовалась сталь.

Он наклонился ближе, так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Горячее, пахнущее чем-то острым, как сера или пепел.

— Кровь О'Киф не может быть пустой. Слишком древняя. Слишком проклятая. Ты просто не знаешь, как её разбудить.

Пальцы на моём горле сжались. Не сильно, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный, кто держит контроль.

— Но ничего. Я научу. У нас будет время. Много времени.

Голос упал до шёпота, бархатного, вкрадчивого, просачивающегося под кожу:

— А если окажется, что ты права, что магии действительно нет...

Он сделал паузу, и улыбка стала острее, страшнее.

— ...тогда узнаешь, почему меня когда-то называли Карателем.

Моё дыхание застряло в горле.

— Что?

Прошептала я, и голос сорвался на последнем звуке.

— Я делал вещи, от которых демоны из твоих легенд краснели бы от стыда. Пытки, длившиеся десятилетиями. Боль такую изощрённую, что жертвы умоляли о смерти, но я не давал даже этого милосердия. Заставлял их жить. Снова. И снова. Пока не насыщался их криками.

Продолжил он мягко, почти нежно, словно рассказывал сказку на ночь.

Он отстранился (чуть, всего на дюйм, но не убрал руку с моего горла) и посмотрел мне в глаза.

— Так что выбирай, Верена О'Киф. Быстро. Моё терпение тонко, как лезвие. А тьма во мне...

Голос стал жёстче, холоднее. Он улыбнулся, обнажая зубы.

— ...она всегда голодна.

Я смотрела на него. На резкое лицо, лишённое жалости, на нечеловеческий взгляд, на руку, что лежала на моём горле и могла сжаться в любой момент, раздавить дыхание одним движением.

У меня нет выбора.

Правда была горькой, как полынь, но я заставила себя проглотить её, принять.

Вернуться в Ашфелл — смерть на костре. Бежать — смерть в лесу от волков, холода или Инквизиции. Отказаться ему — смерть здесь, медленная, мучительная, такая, что костёр покажется милосердием.

Или...

Или согласиться. Выиграть время. Найти способ использовать ситуацию, выжить достаточно долго, чтобы найти выход, сбежать, или (если повезёт) найти в его библиотеке то, что поможет разбудить магию, которой, может, никогда не существовало.

Выживание — это не сдача. Это стратегия.

Я выдохнула долго, заставляя голос звучать ровно, без дрожи:

— Хорошо. Сделка.

Его брови приподнялись. Удивление было очевидным, словно он ожидал большего сопротивления, большей борьбы.

— Просто так?

В голосе послышалось недоверие.

— Я не дура. У меня нет выбора. Ты сильнее, быстрее, и я в твоём доме, на твоей территории. Спорить бессмысленно.

Ответила я, держа его взгляд, не отводя глаз, не моргая.

Пауза. Я набрала воздуха, собираясь с духом.

— Но у меня есть условия.

Удивление стало явным. Он отступил (минимально, всего на дюйм) но достаточно, чтобы я смогла вдохнуть полной грудью, почувствовать, что могу дышать без его жара, давящего на меня.

Уголок рта дёрнулся вверх. Почти улыбка, но с чем-то опасным в ней.

— Смелая. Мне это нравится. Говори свои условия, Верена О'Киф.

Произнёс он, и в голосе слышалось одобрение, настоящее и неожиданное.

Я оттолкнулась от колонны (осторожно, проверяя, держат ли ноги) и выпрямилась, насколько могла, заставляя себя встретить его взгляд на равных, хотя он возвышался надо мной, и равных здесь быть не могло.

Но иллюзия власти — тоже власть.

— Первое. Ты не причинишь мне вреда. Физически. Пока я выполняю свою часть сделки, пока пытаюсь помочь тебе.

Начала я, и голос не дрогнул, вышел чётким, твёрдым.

Он наклонил голову, изучая меня, словно оценивая наглость.

— Согласен. Если ты не дашь мне причину. Если не попытаешься сбежать, предать, убить.

Справедливо. Хотя причину он может найти любую.

— Второе. Я свободна ходить по собору. Изучать библиотеку, читать книги. Не узница в запертой комнате, не раба на цепи.

Продолжила я, не давая себе времени передумать, испугаться.

Он усмехнулся. Коротко, без тепла.

— Согласен. Но за границы собора без меня нельзя. Инквизиция охотится, и барьеры держат их снаружи, но стоит тебе выйти, почуют мгновенно. И мёртвые в лесу опаснее, чем ты думаешь. Поверь мне на слово.

Пауза.

Значит, я всё равно пленница. Просто клетка больше.

Но я кивнула, принимая. Это было лучше, чем ничего.

— Третье...

Я сделала паузу, набираясь смелости, зная, что это условие может разозлить его, но не в силах остановиться.

— Скажи мне своё имя. Настоящее. Не титул, не прозвище. Имя.

Он замер.

Что-то промелькнуло в его взгляде. Слишком быстро, чтобы разглядеть, но я увидела. Боль. Настоящая, глубокая, старая боль, спрятанная так глубоко, что он почти скрывал её. Почти.

Тишина растянулась (долгая, тяжёлая, давящая) и я начала думать, что он откажется, что это условие было слишком, что я переступила черту.

Когда он заговорил, голос был тихим, будто имя причиняло физическую боль, вырывало что-то из груди:

— Морикай.

Пауза. Он сглотнул, и я увидела, как напряглась его челюсть.

— Меня звали Морикай. Когда-то. Давно.

Звали. Прошедшее время. Как будто тот, кем он был, умер, и остался только этот. Проклятый, одинокий, прячущийся в руинах.

Что-то кольнуло в груди. Не жалость, не совсем, но что-то близкое, неприятное, нежелательное.

Не привязывайся. Используй его, как он использует тебя. Это просто сделка. Ничего больше.

Я оттолкнула чувство, запихнула глубже, туда, где оно не могло помешать.

Протянула руку. Ладонь вверх, открытая, честная. Грязь под ногтями, ссадины на запястьях, дрожь в пальцах. Всё видно, всё обнажено, но я не прятала.

— Тогда у нас сделка, Морикай.

Он смотрел на мою руку долго, слишком долго, изучая её, словно это была ловушка, западня, что-то опасное, чего нужно бояться.

Потом (так медленно, что я почти усомнилась, сделает ли он это) накрыл её своей.

Большая, горячая, покрытая шрамами ладонь поглотила мою полностью, и жар пульсировал, просачивался сквозь кожу, почти обжигал, оставляя ощущение, что его прикосновение выжгло след, который останется даже после того, как он отпустит.

Пальцы сжались. Крепко, почти до боли, удерживая, не давая отдёрнуть руку.

— Сделка. Но знай, ведьма: если попытаешься сбежать, я найду. Где бы ты ни спряталась, в каком лесу, в каком городе, в какой проклятой дыре. Найду и верну.

Повторил он, и голос был низким, гулким, как клятва, данная перед богами.

Он притянул меня ближе (одним рывком, неожиданным) пока я не оказалась в дюйме от его груди, пока вновь не почувствовала жар, исходящий от него волнами.

Металлическое серебро потемнело, и на секунду (короткую, пугающую секунду) чернота поглотила его полностью, оставив только бездонную пустоту, в которой не было ничего человеческого, ничего живого.

Потом серебро вернулось, но что-то во мне сжалось от увиденного и похолодело.

Что он такое?

— Если попытаешься предать, я убью. Медленно. Болезненно. С удовольствием. Заставлю умолять о смерти, но не дам её, пока не насыщусь твоими криками, пока не выпью каждую каплю твоего страха.

Прошептал он, и в голосе прозвучало что-то нечеловеческое, древнее, первобытное.

Его дыхание обожгло мою щёку, слова просочились под кожу, въелись в память.

— Понятно?

Я не отводила взгляда, не позволяла себе дрожать, хотя каждый инстинкт кричал: беги, беги, пока можешь.

Но бежать было некуда.

Я сжала его руку в ответ (так же сильно, игнорируя вспышки боли от ран на запястьях) и позволила губам растянуться в улыбке, холодной и острой.

— Кристально. Но если ты попытаешься причинить мне вред без причины, нарушишь условия, клянусь всем тёмным и забытым: я найду способ. Найду способ разбудить каждый труп в этом лесу, в этой земле, под этими камнями. Заставлю их разорвать тебя на куски, пока ты жив и чувствуешь каждый укус, каждый разрыв плоти.

Ответила я, и голос вышел тверже, чем я чувствовала.

Я наклонилась ближе (насколько могла, насколько позволяла его хватка) и прошептала, вкладывая в слова всю ненависть, что накопилась за три дня в клетке:

— Понятно?

Секунда замершего времени.

Мы стояли, сжимая руки друг друга, глядя в глаза. Два хищника, два проклятых существа, оценивающих силу противника, пытающихся понять, кто опаснее.

Потом он рассмеялся.

Низко. Хрипло. Искренне.

Звук прокатился по собору, отразился от сводов, вернулся эхом. Живой, тёплый, неожиданный в этом мёртвом месте.

— Боги и демоны. Может, ты и правда спасёшь меня.

Пробормотал он, качая головой, и улыбка осталась. Настоящая, широкая, кривая, преображающая резкое лицо, делающая его почти... человечным.

Пауза. Улыбка стала острее, но в ней появилось что-то, похожее на уважение.

— Или прикончишь первой. В любом случае, будет интересно.

Он отпустил мою руку (внезапно) и отступил на шаг, давая пространство, воздух, возможность дышать без его жара, давящего на меня.

Повернулся и направился в глубь собора, махнув рукой небрежно, не оглядываясь:

— Идём. Покажу, где будешь спать. Ты выглядишь полумёртвой.

Он остановился у края алтаря, обернулся через плечо, и усмешка вернулась.

— Без обид.

Я смотрела ему вслед. На широкую спину, на крылья (живое шелестело мягко, мёртвое скрежетало с каждым движением, болезненно), на то, как он двигался, слегка прихрамывая на левую ногу.

Что я только что сделала?

Заключила сделку с фейри. С существом, проклятым, опасным, способным убивать без колебаний, как он убил палача на площади. Одним движением, без раздумий.

Существом, которое спасло меня.

Я посмотрела на свою ладонь. Там, где его рука сжимала мою, кожа была красной, словно обожжённой его жаром. Или это просто моё воображение рисовало то, чего не было?

Я выдохнула долго, дрожаще. Туман растворился в холодном воздухе. Закусила губу от пульсирующей боли в ногах и пошла следом, заставляя себя не отставать, не показывать, как тяжело даётся каждый шаг.

В глубину собора. К Морикаю. К моей новой тюрьме.

Или убежищу?

Время покажет.

Глава 3

Морикай вёл меня через лабиринт коридоров, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я.

Просто шёл — широкими шагами, уверенными, как хозяин замка, не сомневающийся, что его приказам подчинятся. Крылья волочились за ним, живое складывалось аккуратно, мёртвое скребло по каменному полу, оставляя царапины. Звук был ужасным — скрежет камня по камню, как ногти по грифельной доске, только глубже, болезненнее.

Каждый раз, когда каменное крыло касалось пола, его плечи напрягались. Едва заметно. Линия шеи твердела, мышцы под кожаным доспехом каменели. Боль. Постоянная, ноющая, никогда не отпускающая.

Он не показывал её. Но я видела.

Сколько лет он живёт с этим? Десятилетия? Столетия?

Часть меня — глупая, мягкая часть, которую я ненавидела — хотела спросить. Предложить помощь.

Остальная часть — разумная, выжившая — напомнила: он не друг. Он тюремщик. Держи дистанцию.

Я шла следом, каждый шаг отдавался болью в лодыжках. Ожоги пульсировали в такт сердцебиению, кожа стягивалась, лопалась при движении.

Я стиснула зубы, не позволяя себе застонать.

Не покажу слабость. Не ему.

Коридоры были узкими, холодными. Каменные стены, покрытые трещинами, из которых пророс мох — зелёный, влажный, пахнущий землёй и забвением. Потолок низкий, давящий. Факелы горели редко — магические, как в главном нефе, пламя без дыма, голубоватое, призрачное.

Тени танцевали на стенах, искажённые и живые.

Собор был лабиринтом. Коридор переходил в другой, тот — в лестницу, лестница — в развилку. Я пыталась запоминать путь (инстинкт, выработанный годами бегства от Инквизиции), но всё сливалось.

Если попытаюсь сбежать, заблужусь и умру от голода в этих стенах, прежде чем найду выход.

Мысль была неприятной. Но, может, реалистичной.

— Как далеко? — спросила я, прерывая тишину. Голос эхом отразился от стен, вернулся приглушённым.

Он не замедлился, не обернулся.

— Почти.

— Ты говорил это три коридора назад.

— Тогда перестань спрашивать.

Очаровательный.

Я закатила глаза, хотя он не видел.

Комната, которую он показал, была... кельей.

Другого слова не подобрать.

Узкая, аскетичная, холодная как склеп. Каменные стены — голые, без украшений, без гобеленов, ничего, что смягчило бы жёсткость. Окно — маленькое, без стекла, просто прорезь в камне — пропускало ночной ветер, холодный, пахнущий лесом и дождём.

Кровать — если это можно было назвать кроватью — стояла у дальней стены. Узкая, деревянная рама, матрас тонкий, покрытый серым одеялом, которое видело лучшие дни... столетия назад.

Стол у окна — маленький, с одной кривой ножкой, покрытый пылью толщиной в палец. Стул — сломанный, без спинки, бесполезный.

Всё.

Никаких свечей, ковров, даже простого комфорта.

Я остановилась в центре, оглядывая "комнату".

— Уютно, — сказала я сухо.

Морикай стоял в дверном проёме, руки скрещены на груди.

— Это не дворец. Если хочешь роскоши, можешь вернуться в Ашфелл. Уверен, Инквизиция устроит тёплый приём.

Я обернулась, встретила его взгляд и позволила губам растянуться в подобии улыбки, холодной, лишённой тепла.

— Сарказм. Как оригинально. Учился этому тысячи лет?

Бровь приподнялась, и в серебряных глазах плеснуло что-то опасное.

— Ты хочешь поговорить об оригинальности? — Он наклонил голову. — Ты, которая стояла на костре и проклинала толпу вместо того, чтобы молить о пощаде?

Пауза, усмешка стала острее:

— Мы оба не слишком оригинальны, ведьма. И это, пожалуй, единственное, что у нас общего.

Я фыркнула, дошла до кровати, опустилась на край, медленно, осторожно, проверяя, выдержит ли конструкция мой вес.

Матрас был жёстким, как камень. Одеяло пахло плесенью, временем и чем-то ещё, старостью, может, или просто забвением, которое пропитало каждую нить.

Дом, милый дом.

Горькая мысль, но я оттолкнула её. Жаловаться бессмысленно. Альтернатива была хуже: костёр в Ашфелле. Эта келья, какой бы ужасной она ни была, всё равно лучше, чем гореть заживо.

Морикай всё ещё стоял в дверях, наблюдая за мной с выражением, которое я не могла прочитать. Не враждебным, но и не дружелюбным, просто оценивающим, будто он пытался понять, из чего я сделана, сломаюсь ли я под давлением или выстою.

Пусть смотрит. Я не сломаюсь. Не для него.

Я встретила его взгляд прямо, не моргая, не отводя, и спросила то, что грызло меня с момента, как мы вошли в эти проклятые коридоры:

— Мы всё ещё в мире людей? Или ты унёс меня в Подгорье?

Голос вышел тверже, чем я чувствовала.

— Граница, — ответил он после паузы, и голос был ровным, безэмоциональным. — Собор стоит на грани между мирами. Не полностью в Подгорье, но и не полностью в мире смертных. Между.

Он наклонил голову, изучая мою реакцию.

— Именно поэтому Инквизиция не могла найти это место столетиями. Барьеры держат не только людей снаружи, но и сам собор скрытым, невидимым для тех, кто не знает, где искать.

Между мирами.

Мороз пробежал по спине, не от ветра из окна, а от осознания.

Я была не просто в ловушке физически. Я была между мирами, в месте, где законы людей не работали, где магия фейри была сильнее, древнее, опаснее.

Сбежать отсюда будет не просто трудно. Это будет почти невозможно.

Но я не позволила страху проявиться на лице, просто кивнула, принимая информацию, запоминая её.

— Понятно.

Между нами повисла тишина, наполненная невысказанными вопросами, которые ни один из нас не был готов задать вслух. Он продолжал стоять в дверном проёме, наблюдая за мной с тем же оценивающим выражением, и я не могла понять, чего он ждёт. Благодарности? Страха? Подчинения?

Ничего из этого он не получит. Не сегодня.

Я откинула волосы с лица, встретила его взгляд прямо и спросила с толикой сарказма, который был единственной защитой, оставшейся у меня:

— Что-то ещё? Или будешь стоять и смотреть, как я сплю?

Он выпрямился, отталкиваясь от косяка двери, руки опустились вдоль тела, но пальцы всё ещё были напряжены, точно готовые схватить оружие в любой момент.

— Твои раны. Их нужно обработать. Иначе инфекция начнётся к утру, и тогда ты будешь бесполезна, — сказал он наконец, кивая на мои ноги, на подол платья, где ткань прилипла к обожжённой коже и потемнела от крови и сукровицы.

Бесполезна.

Слово кольнуло больнее, чем должно было, но я не показала этого.

— У меня нет ничего для обработки. Никаких трав, бинтов, даже чистой воды. Так что, боюсь, придётся рискнуть инфекцией, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он смотрел на меня ещё мгновение (оценивающе, точно решая, стоит ли вообще тратить усилия), а потом коротко кивнул.

—Подожди здесь.

Голос стал чуть мягче, но всё ещё без эмоций.

Он развернулся, и шаги эхом удалились по коридору, растворились в тишине, оставив меня одну в этой ледяной, пустой келье.

Я выдохнула долго, медленно, позволяя напряжению стечь с плеч, и огляделась снова, на этот раз медленнее, внимательнее, ища то, что могла пропустить в первый раз.

Комната была пустой, да. Но не совсем неиспользованной.

Пыль на столе была тонким слоем, не таким толстым, как должна быть после лет (или столетий) забвения. Кто-то заходил сюда. Недавно. Убирал? Проверял?

Одеяло на кровати было сложено аккуратно, края подвёрнуты ровно, не скинуто небрежно, как можно было ожидать в заброшенном месте.

И на подоконнике (я заметила только сейчас, когда свет от факела в коридоре упал под правильным углом) стояла свеча, маленькая, оплывшая, воск стёк и застыл причудливыми наплывами, но фитиль был цел, не сгорел полностью.

Кто-то жил здесь. Или он готовил эту комнату... для меня?

Второе казалось странным, нелогичным.

Шаги вернулись, тяжёлые, размеренные, узнаваемые. Морикай появился в дверном проёме, неся деревянный поднос. На нём: глиняный кувшин с водой, потрескавшийся от времени, но целый; чаша, такая же древняя; несколько маленьких пузырьков из тёмного стекла, где жидкость внутри переливалась зеленоватым; и аккуратно сложенные полоски чистой (удивительно чистой) ткани.

Он поставил поднос на стол, смахнув пыль рукой. Облако поднялось и повисло в воздухе, мерцая в свете от коридора.

Развернулся ко мне, и выражение на лице было... профессиональным, отстранённым, как у целителя, который видел тысячи ран и больше не чувствовал ничего, кроме необходимости залатать их.

— Убери ноги на кровать, — сказал он, и это был не вопрос, не просьба. Приказ.

Я скрестила руки на груди, подняла подбородок, встречая его взгляд прямо.

— Пожалуйста.

Он моргнул, брови слегка сошлись.

— Что?

— Слово "пожалуйста". Попробуй использовать. Обещаю, не убьёт.