Двор Ядовитых Сердец

Он начал натягивать первый чулок, аккуратно, стараясь не задеть повязку, и я невольно следила за движением его рук. Большие, покрытые шрамами (один пересекал костяшки, другой вился по запястью), с длинными пальцами, которые могли ломать, убивать, уничтожать, но сейчас касались моей кожи с той же осторожностью, что и вчера.

Ткань скользила по коже, грубая шерсть царапала, но не неприятно, огибала ступню, пятку, поднималась к лодыжке.

Дальше.

К икре, где я испытала каждое движение его пальцев, разглаживающих складки ткани.

К колену.

А потом его руки скользнули ещё дальше, туда, где кожа была тоньше, нежнее, где никто не касался меня так, и дыхание застряло в горле.

Я не дышала.

Не могла.

Потому что это было чрезмерно... много.

Близко. Интимно. Странно.

Он надевает мне чулки. Крылатый фейри, проклятый, опасный, стоит на коленях и натягивает шерстяную ткань по моей ноге, и его пальцы оставляют след жара везде, где касаются.

Потом он взял одну из кожаных полосок.

— Подвязка, — пояснил он коротко, и голос был хриплее обычного, будто что-то застряло в горле. — Иначе сползёт.

Он обвёл кожаный ремешок вокруг моей ноги, туда, где заканчивался чулок, и пальцы скользили по открытой коже, когда он затягивал, проверял натяжение, завязывал узел. Касания были лёгкими, почти невесомыми, но каждое отпечатывалось в моей памяти, как клеймо.

Его руки. На моём бедре.

Щёки вспыхнули алым, предательски, кровь прилила к лицу так быстро, что стало жарко, несмотря на холод собора. Я уставилась в стену, прикусив губу так сильно, что почувствовала металлический привкус.

Не смотри на него. Не думай об этом. Это ничего не значит.

Но каждое касание оставляло след, который впитывался в кожу и пульсировал в такт сердцебиению.

— Вторая, — сказал он, и я услышала напряжение в голосе, которое он пытался скрыть, но не смог полностью.

Он взял мою вторую ногу и повторил всё: натянул чулок (ткань скользила, царапала, грела), провёл рукой по икре, разглаживая складки, поднялся к колену, потом дальше, к бедру.

Запах грозы усилился, смешался с чем-то ещё, чем-то тёмным и диким, что исходило от него, когда он был так близко. Пепел и озон, кожа и что-то металлическое, первобытное, что заставляло мой пульс ускоряться помимо воли.

Обвёл подвязку вокруг бедра, затянул, завязал. Пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно, и я почувствовала, как его дыхание сбилось, стало неровным.

Потом он убрал руку резко, будто прикосновение обожгло.

Он всё ещё не вставал, всё ещё оставался на колене, и взгляд его скользнул вверх: от ступней, обёрнутых серой шерстью, к икрам, к коленям, к тому месту, где заканчивались чулки и начинались кожаные подвязки, врезавшиеся в кожу бедра.

И задержался.

Дыхание стало быстрее, грудь вздымалась чаще. Я видела это, находясь так близко, видела, как линия его шеи напряглась, как вена на виске пульсировала.

Глаза потемнели — серебро поглотила чернота расширенных зрачков. Челюсть сжалась так, что мышцы под кожей вздулись.

Напряжение стало осязаемым, густым, как туман в подземелье.

— Дважды за два дня занимаешься моими ногами, — голос вышел легче, чем я чувствовала, почти насмешливым. — У тебя какая-то особая привязанность к моим конечностям, фейри? Или это входит в обязанности хозяина собора?

Эффект был мгновенным.

Он моргнул резко, будто я влепила ему пощечину, и встал так быстро, что я вздрогнула от внезапности движения.

Развернулся спиной, и я увидела, как плечи напряглись под кожаным доспехом, как руки сжались в кулаки, костяшки побелели. Крылья дёрнулись, живое расправилось на секунду, перья встали дыбом, потом снова прижались.

— Пойдём, — бросил через плечо, голос был ровным, контролируемым, каждое слово выговаривалось с видимым усилием. — Покажу выход.

И начал подниматься, не оборачиваясь, шаги быстрые, почти поспешные.

Я встала, чувствуя тепло, которое поднималось от ног и добиралось до сердца, и последовала за ним вверх по лестнице.

Но Морикай обернулся на полушаге, недовольно бросив:

— И постарайся не отставать. Не хочу искать тебя позже в склепах.

Я хмыкнула, коротко, без юмора.

— Склепы? Серьёзно?

Голос вышел суше, чем я ожидала.

— Ты пытаешься напугать меня мёртвыми? Меня? О'Киф?

Усмешка коснулась моих губ, холодная и острая.

— Я хоронила людей с семи лет, Морикай. Мыла тела, закрывала глаза умершим, читала молитвы над свежими могилами, когда другие боялись подойти. Спала на кладбище, когда мне некуда было идти.

Я шагнула ближе, вызывающе поднимая подбородок.

— Мёртвые не пугают меня. Никогда не пугали. Они спокойнее, честнее и добрее, чем большинство живых, которых я знала.

Пауза. Я наклонила голову, позволяя усмешке стать острее.

— Так что если думал произвести впечатление угрозами о склепах... попробуй что-нибудь другое. Это не сработает.

Секунда тишины.

Он смотрел на меня, и я видела, как выражение его лица менялось на глазах. Удивление сменилось чем-то другим.

Интересом. Настоящим, живым, который заставил серебро в его глазах засветиться ярче.

Потом уголок его рта пополз вверх, медленно, превращаясь в кривую усмешку, которая была почти... восхищённой.

— Боги и демоны, — пробормотал он, качая головой. — Ты действительно другая.

Он выпрямился, и крылья дёрнулись за спиной.

— Хорошо. Без угроз склепами, — голос стал легче, почти насмешливым. — Пойдём посмотрим на выход. Может, лес испугает больше, чем мертвецы.

Он развернулся и начал подниматься по лестнице.

Я последовала, и на губах играла довольная улыбка.

***

Мы поднялись по лестнице и прошли через лабиринт коридоров. Он вёл уверенно, я следовала, пытаясь запомнить путь, но всё сливалось: поворот налево после колонны с ангелом, чьё лицо стёрлось временем; направо у той арки с треснувшим замковым камнем; вверх по короткой лестнице с пятнадцатью ступенями.

Безнадёжно. Я никогда это не запомню.

Ещё один длинный коридор. Ещё две лестницы вверх. И наконец Морикай остановился перед массивной дверью, дубовой, почерневшей от веков, покрытой резьбой, которая когда-то была детальной, а теперь стёрлась до неразличимых контуров.

Ангелы? Крылья? Битва? Невозможно сказать.

Он толкнул её одной рукой, легко, будто тяжёлое дерево весило не больше пера. Петли взвыли протестом, дверь распахнулась, и утренний свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака коридоров.

Я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью, пока они не привыкли к яркости.

Мы вышли на ту самую площадку, где он приземлился ночью, широкую, треснувшую, заросшую мхом. Но с другой стороны. Влажная зелень была скользкой даже сквозь толстую шерсть чулков, и я двигалась осторожно, боясь поскользнуться.

Я направилась к краю площадки, туда, где камень обрывался, открывая вид, и когда увидела, что за ним, дыхание на мгновение застряло в горле.

Всевышние и демоны.

Лес простирался во все стороны, бесконечное море тёмной зелени, волнующееся на ветру, который поднимался снизу и нёс запах сырой земли, хвои, дождя и диких вещей. Деревья были древними, огромными, стволы толщиной в три обхвата, кроны смыкались так плотно, что земля внизу тонула в постоянной тени.

Утренний туман стелился между стволами белыми лентами, превращая лес в нечто призрачное, нереальное, как иллюстрацию из старых сказок, где герои заблудились навсегда.

Красиво.

Смертельно опасно.

Абсолютно непроходимо.

Я сделала ещё шаг к краю и посмотрела вниз.

Высоко. Запредельно высоко.

Собор стоял на утёсе, возвышаясь над лесом. Головокружительная высота. Земля внизу казалась игрушечной, деревья — не больше травинок.

Прыжок убил бы прежде, чем я успела бы вдохнуть.

— Видишь? — Голос Морикая за спиной был мягким, почти сочувствующим, но с оттенком удовлетворения. — Ближайший город в трёх днях пути. Через лес, который ты видишь. Без дорог, без троп, без ориентиров.

Он подошёл и встал рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, контрастирующее с холодным ветром.

— Волки, медведи и кое-что похуже бродят там, — продолжил он, кивая на лес. — Без провизии, без оружия, с ранеными ногами...

Он посмотрел вниз, и я проследила за его взором.

Мои ноги в чулках, нелепо огромных, но тёплых.

Что-то мелькнуло в его глазах, быстро, прежде чем он скрыл.

— Ты дойдёшь до опушки. Может. Если очень повезёт. — Голос стал суше. — Дальше начинаются патрули Инквизиции. Дороги, деревни, всё под надзором. Ищейки обучены специально для поиска таких, как ты.

Он повернулся ко мне и встретил мой взгляд.

— Как только выйдешь за пределы барьеров собора, они почуют тебя. Кровь О'Кифа имеет... особый запах для их собак. — Пауза. — Час, может два, прежде чем найдут. Свяжут. Притащат обратно в Ашфелл.

Голос упал ниже, стал жёстче:

— И на этот раз я не буду там, чтобы спасти.

Тишина легла, между нами, тяжёлая.

Я смотрела на лес, ветер трепал мои волосы и холодил лицо. Правда была горькой, но неоспоримой.

Он прав. Проклятый, высокомерный ублюдок абсолютно прав.

Бежать — самоубийство.

Я развернулась к нему, скрестила руки на груди и встретила его взгляд прямо.

— Тогда, полагаю, нам лучше найти способ снять твоё проклятие быстро. Пока я не сошла с ума от скуки в твоём "доме".

Что-то мелькнуло в его лице. Удивление? Уважение?

Он посмотрел на меня дольше, чем нужно, и что-то в серебре его глаз потеплело, едва заметно, но я поймала.

Уголок рта дёрнулся вверх.

— Едкая с самого утра, — заметил он, и голос стал мягче, почти одобрительным. — Мне нравится.

Он развернулся к двери и небрежно махнул рукой.

— Идём. Покормлю тебя. Не хочу, чтобы ты умерла от голода прежде, чем станешь полезной.

Полезной.

Слово кольнуло, напоминая о том, кем я являюсь для него. Инструмент. Средство к цели. Ничего больше.

Но я не показала, как оно задело, и просто последовала за ним обратно в собор, прочь от вида на лес, от холодного ветра, от иллюзии свободы, которой никогда не было.

Дверь закрылась за нами с глухим, окончательным стуком.

И я поняла (не головой, а где-то глубже, в том месте, где живут инстинкты выживания) что я в ловушке. Красивой, древней, окутанной магией, но ловушке.

И единственный выход — через него, через сделку, которую не понимаю, через проклятие, которое не знаю, как снять.

Но я выживала раньше в худших условиях. Выживу и здесь.

Верена не из тех, кто сдаётся!

***

Кухня оказалась в западном крыле, далеко, через лабиринт коридоров, которые я никогда бы не нашла сама

Морикай вёл молча, не оборачиваясь, не проверяя, следую ли я, просто шёл широкими, уверенными шагами.

Мы миновали ещё одну развилку, спустились по короткой лестнице и вошли в просторное помещение.

Кухня.

Большая, намного больше, чем нужно для одного существа. Очаг занимал всю дальнюю стену: огромный, закопчённый, с железной решёткой для котлов. Столы (длинные, массивные, деревянные) стояли рядами, покрытые толстым слоем пыли. Полки вдоль стен ломились от банок, мешков, связок трав, большинство из которых давно высохли и превратились в пыльный хлам.

Окно высоко под потолком пропускало серый утренний свет, тусклый, призрачный, делающий всё похожим на театральную декорацию.

Пахло старостью, пылью, забвением.

Как будто здесь не готовили годами.

Может, так и есть.

Морикай прошёл к одному из столов, смахнул пыль рукой, и облако поднялось золотистым в утреннем свете. Указал на лавку.

— Присаживайся. Долго стоять на ногах ещё рано.

Не приказ на этот раз. Почти забота.

Я опустилась на лавку, морщась, когда ноги запротестовали. Боль пульсировала в лодыжках, но терпимо. Мазь работала хорошо.

Он скрылся в кладовой в углу, и звуки донеслись оттуда: стук, шуршание, тихое проклятие на том плавном языке фейри.

Морикай вернулся, неся деревянный поднос. На нём: буханка хлеба (тёмная, плотная, пахнущая кисло); кусок сыра (твёрдый, желтоватый); банка с чем-то тёмным, похожим на варенье; кувшин с водой.

Он поставил поднос на стол между нами и сел напротив.

Не изящно, просто опустился на лавку тяжело, как будто вес крыльев тянул его вниз. Каменное крыло ударилось о край лавки с глухим стуком, и он поморщился.

Быстро. Скрыл за секунду. Но я видела.

Даже сидеть больно.

Я отвела взгляд, не желая, чтобы он заметил моё наблюдение.

— Ешь, — сказал он, толкая поднос ближе. — Не знаю, когда ты ела последний раз нормально, но выглядишь так, будто умрёшь от голода в ближайшие часы.

— Спасибо за комплимент, — парировала я сухо, но руки уже тянулись к хлебу.

Разломила буханку (корка была твёрдой, но мякиш мягким, свежим) и взяла кусок.

Запах ударил в нос: дрожжи, соль, что-то травяное.

Я откусила и жевала медленно, наслаждаясь вкусом, простым, но настоящим.

Всевышние, как давно я ела что-то нормальное?

В тюрьме Инквизиции кормили жижей (серой, безвкусной, которую невозможно было понять). До этого Тамсин делилась своим пайком, но его едва хватало.

Это было пиром.

Морикай наблюдал, не касаясь еды. Руки сложены на столе, серебряные глаза следили за каждым моим движением.

Жутковато. Но я не показала дискомфорта.

Взяла сыр, откусила. Солёный, острый, с пикантностью выдержанного.

— Ты не ешь? — спросила я между кусками.

— Фейри не нужно много еды, — ответил он ровно. — Магия питает нас иначе, чем смертных.

— Тогда зачем хлеб? Сыр? — Я указала на поднос. — Если ты не ешь, зачем держать припасы?

Пауза. Что-то дрогнуло в его лице, едва заметно, как тень, которая пробежала и исчезла.

— Привычка, — сказал он наконец. — Когда-то я был... другим. Ел. Спал. Делал вещи, которые делают живые существа.

Голос стал глуше:

— Иногда забываю, что это прошло.

Тишина легла, между нами, тяжёлая.

Я не знала, что сказать. Соболезнование казалось лицемерным, жалость — оскорбительной.

Я просто продолжила есть, давая ему пространство.

Он внезапно встал, пошёл к очагу и начал разжигать огонь. Дрова были сложены рядом, сухие, несмотря на сырость собора.

Движения точные, экономные. Большие руки, покрытые шрамами, складывали дрова, потом пальцы щёлкнули. Искра вспыхнула и упала на растопку.

Пламя взметнулось вверх.

Магия. Он зажёг огонь магией, не кремнем.

Он вернулся, сел и смотрел в огонь, спиной ко мне. Я видела только профиль, резкий, будто вырезанный из гранита.

— Почему ты здесь один? — вырвалось прежде, чем я подумала.

Он не обернулся.

— Потому что никто не хочет жить с проклятым.

— Были другие? До меня?

Теперь он посмотрел через плечо, и серебряные глаза нашли мои.

— Один. Давно, — голос был пустым. — Он ушёл. Или я прогнал. Не помню. Не важно.

Он вернулся к огню.

— После этого решил, что одиночество проще. Меньше боли, когда никого не теряешь.

Одиночество проще.

Слова ударили в грудь, резонировали с чем-то глубоким, что я не хотела признавать.

Я понимала. Всевышние, я понимала невероятно хорошо.

После мамы я тоже решила, что одиночество безопаснее: не привязываться, не любить, не терять снова, потому что каждая потеря отрывала кусок души, и я боялась, что скоро не останется ничего.

Но одиночество не делало боль меньше, просто другой — тихой, ноющей, никогда не проходящей.

Однажды я впустила кого-то. Тамсин. Она нашла меня на улице, замерзающую, голодную, и не прошла мимо, как остальные. Дала кров, еду, тепло, которого я не заслуживала. Стала сестрой, которой у меня никогда не было.

И я благодарна. За каждый день, за каждую крошку доброты, которую она дала мне.

Но теперь её нет рядом. Может, арестовали за укрывательство ведьмы. Может, хуже.

И снова я одна.

Горло сжалось, но я оттолкнула эту мысль силой.

Не сейчас. Не здесь.

Я доела хлеб молча, запила водой (холодной, чистой, с привкусом камня).

— Спасибо, — сказала я, отодвигая поднос. — За еду.

Он кивнул, не глядя, но что-то в линии его плеч смягчилось, едва заметно, но я поймала.

Ему важно, что я поела. Почему? Прагматизм? Или что-то ещё?

— Готова? — спросил он.

— К чему?

Теперь он обернулся полностью и встал.

— К экскурсии. Хочешь знать, где живёшь, правда? — Вновь усмешка скользнула по губам, острая. — Или будешь блуждать каждое утро, пока не упадёшь в какой-нибудь яму и не сломаешь шею?

— Звучит заманчиво, — парировала я, вставая. — Но, думаю, экскурсия лучше.

— Разумно.

Он направился к двери, остановился на пороге.

— Идём, ведьма. Покажу тебе твою новую тюрьму во всей красе.

Я закатила глаза, но последовала.

***

Экскурсия началась с главного нефа.

Мы вернулись туда через те же коридоры, но на этот раз Морикай шёл медленнее, останавливался у поворотов, указывая на ориентиры: треснувшую колонну, арку с осыпавшимся камнем, ступени, покрытые мхом определённого оттенка зелёного.

— Запоминай, — сказал он, бросая на меня короткий взгляд через плечо. — Не хочу тратить время, вытаскивая тебя из заброшенных крыльев каждое утро.

— Может, нарисуешь карту? — предложила я с невинностью, которую не чувствовала.

— Может, научишься ориентироваться, — парировал он сухо.

Очаровательный.

Главный неф при дневном свете был ещё более впечатляющим, чем ночью.

Свечи погасли (магия не работала днём, или он просто гасил их на рассвете?), но серый свет проникал сквозь разбитые витражи высоко над головой, окрашивая каменный пол и колонны в призрачные тона: бледный синий, выцветший красный, золотой, который больше походил на тусклую медь. Колонны отбрасывали длинные тени, которые двигались, когда облака за витражами плыли по небу. Пыль танцевала в лучах света, поднималась золотистыми облаками с каждым нашим шагом.

И книги.

Тысячи проклятых книг, заполняющих каждый угол, каждую нишу.

Я остановилась, просто глядя, пытаясь охватить масштаб. Они были везде: громоздились башнями до самого потолка, лежали на столах, на полу, на ступенях лестниц, ведущих к верхним галереям. Некоторые стопки были такими высокими, что покачивались опасно, грозя обрушиться от малейшего касания.

Как один человек, один фейри, мог столько собрать?

Я подошла к ближайшей башне и провела пальцами по корешкам. Кожа на них была старой, потрескавшейся, некоторые осыпались под прикосновением, оставляя коричневую пыль на моих пальцах.

Названия выцветшие, едва различимые. Многие на языках, которых я не знала: завитки и руны, которые могли быть чем угодно. Некоторые на общем:

«Анатомия демонов и способы их изгнания».

«Запретные ритуалы: предупреждение для неразумных».

«Кровь Подгорья: легенды Дворов».

«Крылатые фейри: история».

«Некромантия: от основ до...»

Остальное стёрлось.

Сердце подскочило, застучало быстрее, и пальцы сжали подол платья инстинктивно, сминая грубую ткань.

Здесь есть книги о некромантии. О фейри. О проклятиях.

Может, где-то среди них ответ. Как разбудить магию, которая спит, хотя не должна.

Мимолётная мысль проскользнула следом, опасная, тёплая:

И если найду способ для себя... может, попутно найду что-то и для него.

Я оттолкнула её. Рано так думать. Опасно привязываться к его проблемам, как к своим.

— Могу читать? — спросила я, не отрывая взгляда от корешков, и голос прозвучал более нетерпеливым, жадным, чем я хотела показать.

— Это часть сделки, — голос Морикая эхом прокатился по нефу, отразился от сводов и вернулся приглушённым. — Ты ищешь лекарство. Значит, нужны знания.

Он подошёл и встал рядом, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела, исходящее волнами и контрастирующее с холодом собора. Указал на разные секции широким жестом:

— Северная сторона: ангелология, демонология, история крылатых, проклятия. — Его рука переместилась. — Западная: некромантия, кровавая магия, запретные ритуалы. Всё, что церковь сжигала бы вместе с владельцем.

Голос стал суше:

— Южная — хаос. Всё, что не влезло в остальные категории. Книги на мёртвых языках, трактаты безумцев, тома, которые прокляты буквально. Туда не ходи без меня.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было предупреждение.

— Некоторые откроешь, и это будет последнее, что сделаешь.

Холодок пробежал по спине, но я кивнула.

— Поняла. Держаться подальше от книг-убийц.

— Умная девочка.

Пальцы сжали подол сильнее от того, как он это сказал, не снисходительно, а почти... одобрительно?

— Начни с северной секции, — продолжил он, указывая на высокие стеллажи справа. — Ищи что-то о проклятиях камня, о способах обратить превращение.

Я кивнула, но что-то в его тоне (усталость, которую он пытался скрыть, но не мог полностью) заставило меня спросить:

— А ты? Ты искал здесь?

Долгая пауза, и я видела, как его скулы напряглись.

— Двести лет, — сказал он наконец, и голос был таким тихим, что я едва услышала. — Читал всё. Дважды. Некоторые трижды. Пробовал ритуалы, которые мог расшифровать.

Он отвернулся, и его взгляд скользнул по книжным башням. В нём была такая пустота, что моё сердце сжалось.

— Ничего не работало. Камень продолжал расти.

Голос стал жёстче, будто он заставлял себя произнести следующие слова:

— Но ты — О'Киф. Твоя кровь, твоя магия... может, ты увидишь то, что я пропустил.

Или может, нет. И тогда я умру здесь, бесполезная, а он превратится в камень.

Он не сказал этого вслух, но я услышала в паузе, в том, как его руки сжались в кулаки.

Я закусила губу, отворачиваясь к книгам, чтобы он не видел моего лица, не заметил страх, который я не могла полностью скрыть.

Двести лет. Он искал двести лет и ничего не нашёл.

А я... я даже не знаю, с чего начать. Моя магия спит. Всегда спала.

Но здесь столько книг. Может, где-то есть ответ, как разбудить то, что должно было проснуться само.

— Покажешь остальные части собора? — спросила я, меняя тему, потому что молчание становилось очень тяжёлым, давило на грудь почти физически.

Он кивнул, уже двигаясь к боковому проходу, и я последовала, слыша, как его крылья шуршат за спиной. Живое и мёртвое, звук почти успокаивающий в своей предсказуемости.

— Восточное крыло — жилые помещения, — сказал он, когда мы вошли в узкий коридор, где воздух был ещё холоднее. — Кельи, где ты спишь, одна из пятидесяти. Большинство рухнули или заперты. Небезопасны.

Мы прошли через арку, украшенную резьбой, которая когда-то изображала что-то (ангелов? птиц?), но теперь стёрлась до неразличимых контуров.

— Западное крыло — скрипторий, — продолжил он. — Столы для письма, чернила, перья. Всё ещё там, если захочешь делать записи о том, что находишь.

Ещё поворот, и коридор начал подниматься, вёл к узкой винтовой лестнице.

— Северная башня — моя комната. — Голос стал холодным, твёрдым, не терпящим возражений. — Туда не входи. Никогда.

— Почему? — Я не могла не спросить, хотя инстинкт шептал оставить эту тему.