Я попала в рабство к демонам на 1000 лет

Глава 4. Первые ночи

Следующим утром меня разбудил не крик и не цепи, а запах корицы.

Это утро вообще оказалось первым, в котором ад позволил себе роскошь не производить немедленного ужаса. И именно этим било сильнее. Если бы меня разбудили цепи, крики, дыба, комната без окон или ритуальный нож на тумбочке, сознанию было бы проще. Мир бы подтвердил: да, тебя похитили, дальше будет только насилие, никаких сложностей. Но вместо этого — корица, тёплый хлеб, неподвижное пламя свечи, мягкое одеяло и багровая тьма за стеклом, похожая на затянутое грозой небо в августе. Ад начинал не с пытки. С соблазна привыкнуть.

Это было настолько нелепо, что я несколько секунд просто лежала, не открывая глаз. На Земле так пахли булочки из маленькой пекарни возле остановки. Мы с мамой иногда заходили туда по субботам. Здесь, в дворце демонов, корица не вписывалась ни во что.

Я села.

На столе у окна стоял серебряный поднос. Хлеб, масло, миска с чем-то вроде каши, кувшин воды и две маленькие тёплые булочки. Рядом — Иллира, неподвижная, как тень.

— Ты это испекла? — спросила я.

Она кивнула.

— Зачем?

Она слегка пожала плечами и указала на поднос: ешь.

Желудок свело. Я не помнила, когда в последний раз ела. Кажется, ещё у подруги, перед тем как идти домой. В другой жизни. В другом теле.

Я взяла булочку и откусила слишком быстро, обожглась и рассмеялась сквозь неожиданно выступившие слёзы.

Иллира смотрела спокойно. Без жалости.

Может быть, именно это и удержало меня от истерики.

Позже, уже после завтрака, я подошла к окну и впервые разглядела внешний двор так долго, как будто от этого зависело, останусь ли я собой. Под окнами моего крыла лежала площадка из чёрного камня, исчерченного тонкими серебряными жилами. В центре бил фонтан, из чаши которого поднималась не вода, а тёмная жидкость, слишком тяжёлая для обычной воды и слишком живая, чтобы быть просто магией. По дальнему краю двора тянулись аркады, за ними виднелись мосты и башни, а ещё дальше, сквозь просвет между шпилями, — столица, уходящая вниз и в стороны слоями. На Земле города строят против рельефа. Здесь рельеф сам был частью власти: всё располагалось так, чтобы кто-то всегда находился над кем-то и это «над» читалось даже в архитектуре.

С высоты западного крыла мне открывались люди и существа, которым не полагалось знать, что за ними наблюдают. Слуги несли подносы. Писцы спешили под плащами через мокрый двор. Две демоницы в тонких масках спорили у лестницы, и по тому, как резко одна из них дёрнула плечом, я поняла: ревность живёт в аду не хуже, чем у нас. Стража менялась без суеты, но с отточенной точностью, к которой я ещё только начинала присматриваться. Никто не двигался лишне. Даже случайность здесь казалась разрешённой дозой хаоса внутри чётко очерченной системы.

Иллира всё это время оставалась рядом. Я видела её руки — сухие, узкие, в белёсых шрамах. Видела линию шеи, на которой едва заметно пульсировала вена. Видела опущенные ресницы над пустыми глазами. И впервые подумала не только о себе. Ад держался не на шестерых красивых демонах, а на тысячах таких, как она: отученных от прямого взгляда, от звука собственного желания, от идеи, что молчание когда-нибудь кончается. Эта мысль села во мне занозой. Пока я была сосредоточена только на своём ужасе, Империя казалась личной бедой. Но стоило увидеть служанку с вырванным языком и ровной, слишком отработанной походкой, как эта беда вдруг выросла до масштаба целой системы.

Позже, через многие годы, я не раз вернусь к этому утру как к началу самого опасного процесса. Не любви. Не сопротивления. Узнавания. Мир, который сначала хотел казаться просто чудовищем, постепенно раскрывался сложнее: с хлебом по утрам, с садами под куполами, с упрямой бытовой жизнью, с прислугой, с храмами, с музыкой, с запахами, с погодой. И именно потому бороться с ним окажется так трудно. Ломать абстрактное зло почти приятно. Ломать живую цивилизацию, в которой кто-то варит кашу и следит, чтобы булочки не подгорели, — совсем другое дело.

День прошёл в молчании и знакомстве с крылом дворца, которое мне теперь разрешалось покидать только с сопровождением. Две тени-стражи шли на полшага позади, когда я проходила по галереям. Я видела сады под стеклянными куполами, библиотеку в два этажа, маленький внутренний двор с чёрным фонтаном и длинную столовую, где еда стояла на столах уже разложенная, будто хозяева просто задерживались.

Нигде не было решёток.

Нигде — явной тюрьмы.

И от этого ощущение несвободы делалось только плотнее. У клетки без прутьев самый надёжный замок — осознание, что все выходы всё равно не для тебя.

К вечеру меня вызвал Кайрос.

Его покои находились в восточном крыле, и это место словно принадлежало другому дворцу. Здесь было больше дерева, больше света от ламп, больше книг и карт. На стенах висели изображения городов, которые я узнала не сразу: Токио, Париж, Санкт-Петербург. Земля.

Он ждал меня у длинного стола, заваленного бумагами, кристаллами и старинными песочными часами разных размеров.

— Садись, — сказал он.

— Я предпочла бы стоять.

— Как хочешь.

Он не настаивал. Это настораживало сильнее приказа.

— Зачем я тебе?

— Не мне. Дому.

— Не притворяйся, будто между вами нет разницы.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Уже ищешь трещины в конструкции. Это разумно.

— Я ищу выход.

— Выход есть. Через тысячу лет.

— Не смешно.

— Я не шучу.

Кайрос подошёл к карте, закреплённой на стене. Она изображала мир, которого я не знала: шесть тёмных провинций вокруг огромного пустого центра, горные цепи, подписи на странном языке, который я почему-то понимала.

— Тёмная Империя держится на Древнем Контракте. Он регулирует не только рабство. Он регулирует само равновесие между нашими Домами и Советом Старших. Случайные души из других миров — редкость. Нулевые источники — почти легенда.

— И что это значит по-человечески?

— Что твоя энергия не окрашена нашей магией. На ней нельзя паразитировать бесконечно. Её можно только распределить или сломать.

— А если не сломать?

Он посмотрел прямо на меня.

— Тогда Контракт изменится.

— В мою пользу.

— Формально — да.

— А неформально вы сделаете всё, чтобы этого не случилось.

— Некоторые — да.

— А ты?

— Я ещё не решил.

Ответ был настолько честным, что мне понадобилась секунда, чтобы его переварить.

— Зачем тогда рассказываешь?

— Потому что не люблю управлять теми, кто не понимает правил игры.

— Я не хочу играть.

— Это роскошь, которую ты уже потеряла.

Он подошёл ближе и положил на стол передо мной тонкий металлический браслет. Чёрный, без застёжки, с едва заметной руной внутри.

— Надень.

— Зачем?

— Переводчик. Защитный якорь. И средство контроля одновременно, если тебе станет легче от честности формулировки.

Я не двинулась.

— Если я откажусь?

— Тогда не сможешь читать документы, книги и половину наших заклинаний. И дворец будет реагировать на тебя как на нераспознанный объект. Это опасно.

— Для меня или для вас?

— Для всех.

Я взяла браслет. Металл был тёплым. Стоило надеть его на запястье, как руна на внутренней стороне вспыхнула и пропала. Браслет стянулся по руке точно по размеру.

— Теперь ты сможешь понимать больше, — сказал Кайрос. — И дворец будет понимать, где ты.

— Замечательно. Красивый поводок.

— Предпочитаешь кандалы?

— Предпочитаю свободу.

— Я тоже, — неожиданно спокойно сказал он.

На это мне было нечего ответить.

В тот же вечер я впервые увидела Люциана по-настоящему.

Он появился на балконе моих покоев, когда за окном уже сгущалась багровая ночь, если это вообще можно было назвать ночью. Я услышала хлопок крыльев, повернулась — и увидела его сидящим на каменных перилах, будто так и надо.

— Ты хоть иногда пользуешься дверями? — спросила я.

— Когда хочу показаться вежливым.

Он спрыгнул внутрь легко, как большая кошка. На нём были только тёмные штаны и распахнутая рубашка. Под светом камина шрамы на его коже выглядели старыми, белыми, почти красивыми — если бы шрамы вообще могли быть красивыми.

— Что тебе нужно?

— Посмотреть, что за чудо купил нам Кайрос.

— Меня купили не только ему.

— Я первым назвал цену, — напомнил он. — Значит, право оценить тебя первым — за мной.

— Посмотрел? Уходи.

Люциан рассмеялся.

— Как же ты быстро научилась огрызаться. Обычно на этом этапе люди плачут.

— Обычно? Ты часто таскаешь сюда людей?

— Не людей. Источники.

Он обошёл меня кругом, не касаясь. И именно в этой намеренной дистанции было что-то более интимное, чем в прямом прикосновении. Он будто давал мне почувствовать расстояние между нами — короткое, условное, полностью зависящее от его решения.

— Инкубы, — сказала я, вспоминая шёпот фейри на аукционе, — питаются желанием.

— Не только им. Желанием, страхом, тоской, голодом по близости. Но желание вкуснее всего.

— Тогда тебе здесь нечего есть.

— Ошибаешься, Алиса. У страха очень насыщенный привкус.

Он остановился напротив.

— Твой законный ритуал со мной — через год. Но пока мы можем просто поговорить.

— С чего бы?

— Потому что нет ничего соблазнительнее для инкуба, чем человек, который уверен, будто неподвластен соблазну.

Я сложила руки на груди.

— А нет ничего отвратительнее, чем демон, который считает людей игрушками.

Улыбка медленно исчезла с его губ. В чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес — уже не хищный, а сосредоточенный.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, год будет любопытным.

— Для тебя, может быть.

— Для нас обоих.

Он ушёл так же, как пришёл, — через балкон. Только запах серы и тёплого дыма ещё долго держался в комнате.

На следующей неделе в мою жизнь вошёл Малхус.

Не ночью. Днём.

Я пыталась пройти по галерее одна, надеясь, что тени-стражи отстанут хотя бы на пару шагов. Не отстали. Зато в одной из арок меня уже ждали.

Малхус сидел на низкой каменной скамье, вращая в пальцах короткий нож. Светлые волосы, алые глаза, широкие плечи. Вблизи он казался моложе Люциана, хотя я знала, что для таких существ слово «моложе» ничего не значит.

— Садись, — сказал он.

— У вас это любимое слово? — спросила я, но всё-таки села на другой край скамьи. Стражи остались стоять поодаль.

— Я люблю простые команды.

— А я — нет.

— Уже заметил.

Он поиграл ножом ещё секунду, потом убрал его.

— Боишься боли?

— А ты на что ставишь?

— На правду.

Я не ответила сразу.

— Да, боюсь, — призналась наконец. — Только ненавижу, когда мне напоминают, что я её боюсь.

— Хороший ответ.

— Зачем спрашиваешь?

— Потому что с теми, кто боли не боится вовсе, работать бесполезно. Они безумны или лгут.

— А ты, значит, собираешься со мной работать?

— Если хочешь выжить — да.

Он поднялся и кивнул в сторону тяжёлой двери в конце галереи.

За ней оказался тренировочный зал. Каменные стены, песок, столбы, цепи, оружейные стойки. У меня внутри всё сжалось.

— Нет.

— Не для пыток, — сказал Малхус. — Для защиты.

— Ты Палач.

— Именно поэтому я знаю, как люди ломаются. И как не дать им сломаться слишком быстро.

Это был извращённый, страшный и всё же странно рациональный довод.

— Почему ты вообще мне помогаешь?

— Потому что Веридис уже ждёт, когда ты начнёшь просить о милости. Потому что Люциан считает тебя вызовом. Потому что Кайрос видит в тебе политическую ось будущей войны. А я ненавижу смотреть, как кто-то идёт на бой босиком.

Он бросил мне короткий деревянный жезл.

Я поймала неуклюже, чуть не выронив.

— Что мне с ним делать?

— Для начала научиться держать равновесие.

Так начались мои дни во дворце.

Позже я научилась различать их по запаху, по шагам, по тому, как каждый из Шестерых носил собственную силу. Тогда же всё сливалось в один сплошной кошмар, населённый красивыми, опасными, слишком уверенными в себе существами. Но даже страх не мог отменить наблюдательность. Люциан двигался так, будто воздух сам раздвигался перед ним. Его красота была не мягкой, а режущей — тёмные волосы, кожа в рубцах, крылья, которые невозможно было принять за украшение. Малхус казался собранным из прямых линий и дисциплины: короткие светлые волосы, крепкая шея, тяжёлые руки, лицо человека, который давно разучился тратить мимику впустую. Эзра выглядел слишком тонко для этого мира, как если бы библиотека попыталась принять человеческий облик и не удержалась от искушения сделать его опасно красивым. Веридис была белизной на фоне кровавого камня, хирургическим холодом, которому зачем-то выдали идеальное лицо. Тень вообще не укладывался в человеческий опыт; его нельзя было назвать уродливым или прекрасным, потому что отсутствие лица ломало сам механизм оценки. И Кайрос — самый опасный не потому, что страшнее, а потому, что рядом с ним разум впервые позволял себе перепутать контроль с безопасностью.

Я долго ненавидела себя за то, что замечаю такие вещи. Казалось, будто само внимание к чужой красоте — уже форма капитуляции. Но выживание редко бывает нравственно безупречным. Когда тебя выбрасывают в незнакомый мир, наблюдательность становится тем же, чем у зверя служит слух. Я запоминала не для того, чтобы любоваться. Я запоминала, чтобы понимать, кто как смотрит, кто как врёт, кто как держит паузу перед ударом и у кого из них в голосе звучит не только власть, но и усталость.