Я попала в рабство к демонам на 1000 лет
Мой пульс ударил в горло.
— Вон, — сказала я сразу, без прелюдий.
Он не обернулся.
— Я знаю.
— Тогда почему ты здесь?
— Потому что проигрываю самому себе.
Глупая фраза. Нелепая. Если бы не запах и не напряжение в его плечах, я бы решила, что это очередная игра. Но в комнате не было привычной насмешки, которой он всегда прикрывал голод.
— Уходи, — повторила я. — Сейчас же.
Он медленно повернул голову.
Глаза у него были полностью чёрными. Без красных зрачков. Такого я ещё не видела.
— Я пытался, — сказал он очень тихо. — Три раза доходил до двери. Каждый раз возвращался.
— Это не моя проблема.
— Сегодня совет празднует победу над Домом Пепла. Нас поили кровавым вином. У инкубов после него срывает контроль.
— И ты пришёл ко мне? Отлично. Теперь уходи.
Он поднялся слишком быстро.
И слишком близко.
Я мгновенно скатилась на другой край кровати и схватила со стола нож для бумаги — жалкая защита, но хоть что-то. Люциан остановился, глядя на лезвие в моей руке.
— Ты правда готова воткнуть его мне в глаз? — спросил он.
— В горло, — ответила я. — Глазом ты всё равно, кажется, не пользуешься.
На секунду мне показалось, что шутка сработала. Что он усмехнётся и напряжение спадёт. Но его лицо только исказилось.
— Не говори со мной так сейчас.
— Тогда не приходи ко мне сейчас!
Я соскочила с кровати, но он перехватил меня у самого края ковра. Не грубо — мгновенно. Слишком быстро. Моё запястье оказалось в ледяной хватке.
— Отпусти.
— Я пытаюсь.
— Это не попытка, Люциан!
На этот раз он действительно отпустил. И тут же ударил кулаком в стену рядом с моей головой. Камень треснул.
Я вздрогнула.
Он закрыл глаза.
— Вот. Это ты мне и даёшь. Страх. Я слышу, как он течёт по комнате.
— Значит, убирайся туда, где меньше соблазна.
— Я не могу.
— Можешь.
— Нет, — он посмотрел на меня почти бешено. — Ты не понимаешь, что такое голод, когда он приходит не как желание, а как приказ из самой крови.
— А ты не понимаешь, что такое проснуться и увидеть в своей комнате того, кто однажды уже попытался взять больше дозволенного.
Повисла тишина.
Она была нашей последней возможностью разойтись.
И всё же не хватило какой-то доли секунды, какого-то одного решения, чтобы катастрофа не случилась.
Люциан сделал шаг.
Я отшатнулась.
Он схватил меня за плечи.
Я ударила ножом. Не попала. Лезвие скользнуло по ребру его ладони и зазвенело, улетев под стол. В следующий миг его дыхание обожгло мне шею.
— Не надо, — сказала я. На этот раз не зло. Просто честно.
Он замер.
Но голод в нём оказался сильнее заминки.
Я не буду описывать ту ночь подробно.
Не потому, что не помню. Потому что насилие не становится литературой от того, что его пересказали красивыми словами.
Я помню обрывки: запах серы, треск ткани, тяжесть крыльев, которыми он невольно накрыл и меня, и кровать, чтобы заглушить звук; собственную попытку уйти из тела, представить кухню дома, мамины руки, снег на окне, что угодно — лишь бы не эту комнату.
Я помню другое важнее всего: в какой-то момент, между болью и яростью, я вдруг перестала бояться за себя и начала бояться, что после этого уже не смогу собрать себя обратно.
Когда всё кончилось, Люциан отступил, как от удара.
Он смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.
— Алиса…
— Вон, — сказала я хрипло.
Он хотел подойти, но я подняла руку.
— Ещё шаг — и я позову весь дворец. Я клянусь.
Он исчез не через балкон и не через дверь. Просто сдвинулся в тень, как существо, которое ненавидит собственный свет.
Я осталась одна.
Кровь на простынях. Треснувший камень у стены. Разодранная рубашка на полу.
Я не плакала.
Слёзы были бы хоть какой-то разрядкой, а у меня внутри всё застыло слишком плотно. Я села прямо на ковёр, прижала колени к груди и смотрела на камин, пока угли не погасли до серого.
Потом встала и пошла в купальню.
Горячая вода не помогла. Она смыла кровь, но не смыла ощущение чужой воли на собственной коже. Я тёрла плечи до красноты, пока не поняла, что делаю только хуже.
На рассвете пришёл Кайрос.
Не стучал. Не спрашивал разрешения. Просто вошёл и остановился в дверях, увидев комнату.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Это испугало меня сильнее возможной ярости.
Он молча подошёл к кровати, коснулся простыни, посмотрел на треснувшую стену, потом на меня.
— Кто? — спросил он.
Хотя уже знал.
— Люциан.
Кайрос закрыл глаза.
Мне показалось, что в комнате стало темнее. Не образно — буквально. Часы на стене остановились. Огонь в камине перестал шевелиться. Даже пар над водой в купальне застыл.
— Посмотри на меня, — сказал он.
Я посмотрела.
В разноцветных глазах не было жалости. И слава богу. Я бы не вынесла жалости.
— Он причинил необратимый вред?
Вопрос был сухим, почти юридическим. Но именно эта сухость удержала меня от распада.
— Нет. Кажется, нет.
— Ты уверена?
— Нет. Но стоять могу. Дышать тоже.
Он кивнул.
— Значит, контур жизни цел. Остальное — взыщем.
— Не говори так, будто это просто статья закона.
— Это не просто статья. Это единственное, что сейчас защитит тебя от следующего раза.
Он снял с себя перчатку, разрезал ладонь маленьким ножом и приложил кровоточащую руку к дверному косяку. По дереву мгновенно побежали руны.
— Что ты делаешь?
— Закрываю крыло по моему сигнатурному контуру. Без моего допуска к тебе никто не войдёт. Ни Люциан, ни другие. Даже я смогу только через явное разрешение или сигнал тревоги.
— Ты можешь?
— Могу. Раньше не хотел унижать тебя ещё и открытой охраной. Это была ошибка.
Только теперь, после сказанного, его голос впервые дрогнул.
— Кайрос…
— Нет. Не сейчас.
Он развернулся к двери.
— Куда ты?
— На суд Дома.
— Ты его убьёшь?
Кайрос помолчал.
— Нет. Но он пожалеет, что не умер раньше, чем переступил твой порог.
Дверь закрылась. В комнате снова пошло время.
Я опустилась на край кровати и наконец заплакала.
Не от боли.
От того, что кто-то впервые после случившегося говорил не о моём стыде, а о моей защите.
Суд шёл весь день.
Я не присутствовала. Но слышала его эхом по дворцу: рёв, удары, тяжёлые вибрации магии. К вечеру пришёл Малхус.
Он сел у камина, положив ладони на колени.
— Люциана лишили права на твой ежегодный ритуал на ближайшие тридцать лет, — сказал он. — Крылья запечатали. Контур кормления с тебя снят полностью. Любая попытка приблизиться к тебе без допуска будет бить по Дому обратной волной.
— Этого достаточно?
— Для закона — да. Для тебя — нет.
Я долго смотрела на огонь.
— Ты ведь понимаешь, что дело не в том, на сколько лет его наказали?
— Понимаю.
— Тогда зачем говоришь как дознаватель?
— Потому что если начну говорить как человек, ты решишь, будто тебя жалеют. А тебе нужна не жалость.
Он был прав, и я ненавидела его за это.
— Что мне тогда нужно?
— Ярость, — сказал Малхус. — Не та, что сжигает изнутри. Та, что собирает позвоночник.
Он встал и протянул мне руку.
— Пойдём.
— Куда?
— В зал. Учиться не падать в себя каждый раз, когда мир пробует тебя сломать.
Я посмотрела на его ладонь.
Шрамов на ней было больше, чем чистой кожи.
И всё же я вложила в неё свою руку.
Пока Малхус вёл меня по коридору к залу, за окнами западного крыла разразилась одна из тех имперских зимних бурь, о которых мне прежде только рассказывали. В этом мире снег не падал хлопьями. Он шёл острыми стеклянными нитями, срываясь из багровой тьмы и царапая камень, как если бы небо хотело содрать с дворца кожу. Над дальними башнями вспыхивали молнии цвета старой крови. На мгновение они высвечивали столицу внизу — слоистую, многоярусную, с мостами между шпилями, с колодцами внутреннего света, с куполами над садами и рынками. Ад не заканчивался нашим дворцом. Он дышал вокруг него целым городом, и в такие бури город выглядел не мёртвым, а настороженным зверем, который пережидает удар, не позволяя себе лечь.
Я смотрела в окно и думала о странной вещи: мир, который сломал мне жизнь, продолжал быть подробным. Здесь кто-то пёк хлеб. Кто-то прятал от бури детей. Кто-то ругался из-за денег, магии, ревности или положения в Доме. Где-то подо мной стражник мёрз на башне и мечтал о горячем вине. Где-то рабыня, похожая на Иллиру, застёгивала плащ хозяйке и надеялась, что её сегодня не ударят за криво уложенную складку. Понять это было неприятно. Гораздо проще было бы ненавидеть ад как абстракцию. Но ненавидеть приходится всегда конкретный мир, со всей его красотой, бытом и привычкой считать собственный порядок единственно возможным.
Глава 8. Лёд под кожей
После суда по Люциану дворец изменился.
Не весь. Только его отношение ко мне.
Слуги стали смотреть иначе — не как на редкий товар, а как на объект, за которым теперь тянется след прецедента. Рабы в коридорах опускали глаза быстрее, чем прежде. Демоны среднего круга обходили меня осторожнее, будто рядом со мной появился невидимый барьер. По сути, так и было: кровь Кайроса на дверном косяке и новая формула Контракта сделали моё крыло почти отдельной юрисдикцией.
Но главное изменилось не снаружи.
Во мне.
Раньше я боялась хаоса — того, что кто-то в любой момент войдёт, возьмёт, сломает, и ничего не произойдёт. Теперь я узнала другое: произойдёт. Закон не спасёт от боли, но он может сделать боль доказательством, а не просто безответным фактом.
Это оказалось страшным знанием. И вместе с тем — полезным.
Малхус мучил меня тренировками.
Первые дни после случившегося я ходила к нему из чистой злости. Хотела не исцелиться, а занять тело настолько, чтобы в нём не оставалось места для воспоминаний. Он это понял и не лез с утешениями.
— Опора, — повторял он, когда я в который раз теряла равновесие. — Не убегай из корпуса.
— Да что это вообще значит?
— То и значит. Когда страшно, люди выходят из тела раньше, чем боль до них доходит. Ты должна научиться оставаться внутри себя.
— Легко говорить тому, кто ничего не боится.
Малхус посмотрел на меня как на дурочку.
— Кто сказал, что я ничего не боюсь?
— Ты Палач.
— И именно поэтому знаю цену страху.
Он подошёл, встал за моей спиной и одним резким движением нажал ладонью между лопаток. Я инстинктивно шагнула вперёд, но удержалась на ногах.
— Ещё раз.
Снова.
Снова.
Снова.
К концу часа рубашка липла к спине, а ноги дрожали. Но я впервые за долгое время чувствовала не только чужую боль в себе, но и собственную силу — маленькую, примитивную, мышечную.
— Ты ненавидишь меня? — спросил Малхус, когда мы закончили.
— Сегодня — меньше, чем вчера.
— Значит, занятие было полезным.
Он протянул мне флягу с водой. Я пила жадно, а он стоял рядом, не глядя мне в лицо.
— Зачем ты это делаешь? — спросила я. — Не как член Дома. Как ты.
Малхус помолчал.
— Потому что боль без смысла — разврат. А боль как инструмент может сохранить жизнь.
— И ты хочешь, чтобы моя боль имела смысл?
— Я хочу, чтобы однажды ты смогла ответить тем, кто считает тебя удобной мишенью.
Ответ прозвучал почти как обещание.
С Кайросом всё стало сложнее.
Он приходил каждый вечер, но не оставался надолго. Проверял защитный контур, спрашивал, как я сплю, приносил книги и свитки. Иногда — земные вещи. Однажды принёс маленький снежный шар с домиком внутри.
— Это из Праги, — сказал он, ставя его на мой стол. — В человеческом мире сейчас зима.
Я взяла шар и встряхнула. Белые хлопья закружились над крошечной крышей.
— Почему Прага?
— Хотел проверить, узнаешь ли сама, что это не твой город.
— Я узнаю свою улицу по цвету асфальта после дождя.
— Верю.
На миг между нами возникло что-то почти мирное. Не хозяин и рабыня. Не учитель и ученица. Двое людей — ну хорошо, человек и демон, — которые устали друг от друга защищаться.
И потому я испортила всё первой.
— Ты знал, что он сорвётся?
Кайрос замер.
— Нет.
— Но знал, что может.
— Да.
Я поставила шар на стол слишком резко. Он качнулся.
— И всё равно оставил меня здесь.
— Я запечатал наказание за его первую попытку. Я рассчитывал, что этого будет достаточно.
— Ты рассчитывал. На мне.
Он выдержал мой взгляд.
— Да.
Честность снова оказалась хуже лжи.
— Почему ты вообще всё время говоришь правду, когда она делает больнее?
— Потому что на лжи нельзя построить защиту. Только зависимость.
— А на правде, значит, можно построить что?
— Союз, — сказал он. — Если обе стороны готовы платить за него цену.
— А если я не хочу никакого союза с хозяином?
— Тогда мы так и останемся в координатах «хозяин» и «рабыня». Я не могу отменить их одним желанием.
Он подошёл к окну. За багровой тьмой дрожал свет далёких башен.
— Но я могу сделать так, чтобы внутри этих координат у тебя появилось больше пространства.
— Зачем?
Кайрос долго молчал. А когда заговорил, голос стал тише.
— Потому что мне не всё равно, что с тобой происходит.
Этого было достаточно, чтобы сердце предательски сжалось.
Не признание. Даже не намёк на него.
Просто забота, произнесённая без дипломатической оболочки.
И этого оказалось достаточно, чтобы слова Веридис зазвучали в памяти с новой силой.
«Если ты решишь, что рядом с ним безопасно, — это будет твоя самая большая ошибка».
— Тебе пора, — сказала я.
Он повернулся.
В золотом глазу мелькнуло понимание. В карем — усталость.
— Хорошо.
На пороге он остановился.
— Земное время течёт иначе, Алиса. Год здесь — примерно неделя там. Я говорю это не как утешение, а как факт. Если доживёшь до конца Контракта, ты не вернёшься в полностью чужой мир.
— Доживу, — сказала я.
Он кивнул.
— Я на это рассчитываю.
После его ухода я долго сидела в темноте.
Тысяча лет. Около девятнадцати лет на Земле.
Мама может быть жива, когда я вернусь.
Эта мысль была настолько невыносимо светлой, что у меня внутри всё содрогнулось.
До этого свобода через тысячу лет была абстракцией. Дверью в тумане. Теперь у неё появилось лицо.
Мамино.
С этого момента я стала опаснее.
Потому что упрямство, подпитанное надеждой, не просто помогает выживать. Оно начинает строить план.
Веридис почувствовала это первой.
Она остановила меня в коридоре через несколько дней после разговора с Кайросом.
— Ты изменилась, — сказала она.
— Неужели.
— В тебе появилась цель. Это делает рабов неудобными.
— Может быть, хозяевам стоит реже подбрасывать им поводы доживать до конца срока.
Она шагнула ближе.
— Не обольщайся. Закон можно обойти, даже если нельзя сломать в лоб.
— Значит, ты уже ищешь способ?
— Я всегда ищу способ, — спокойно ответила Веридис. — И я всё ещё уверена: опаснее всего для тебя не Люциан.
— А кто?
Она едва наклонилась ко мне.
— Ты сама. Когда начнёшь верить в возможность счастья.
Я хотела ответить колкостью, но не успела.
По галерее прокатился новый удар колокола.
Домовой сбор.
На этот раз общий.
Когда мы вошли в зал, там уже стояли все Шестеро. На полу горел круг с новым узором. В центре — свиток Контракта. Над ним тлела тёмная метка.
— Что случилось? — спросила я.
— Совет Старших требует пересмотра условий твоего содержания, — сказал Кайрос. — Они считают, что после нарушения Дом не справляется.
— И что это значит для меня?
— Либо нас лишат права владения, и тебя передадут Совету, — ответил Эзра, — либо Дом примет дополнительные обязательства и замкнёт тебя глубже на себя.
— Глубже — это как?
Тень ответил первым:
— Сильнее защита. Строже правила. Меньше свободы.
— А выбор у меня есть?
Все промолчали.
И я вдруг рассмеялась — коротко, без радости.
— Конечно. Глупый вопрос.
Но именно в этот момент, глядя на молчание шестерых демонов, я впервые поняла одну важную вещь.
Я была их пленницей.
И одновременно их слабым местом.
Глава 9. Сердце из времени
Совет Старших заседал под дворцом, в зале, который называли Залом Корней.
Спуск к Корням занимал столько времени, что по дороге успевало измениться дыхание. Наверху дворец ещё притворялся архитектурой: колонны, галереи, арки, двери, от которых можно ждать привычного назначения. Ниже всё становилось ближе к телу мира. Камень терял отделку, словно стыдился её рядом с настоящей глубиной. По стенам шли тёмные прожилки, похожие на застывшие жилы. Изредка в них вспыхивал красный свет, и тогда казалось, будто сам фундамент Империи медленно перекачивает через себя какую-то древнюю, чёрную кровь.
Зал Корней не строили. Его, по ощущениям, вырастили. Своды не сходились правильно, как в человеческих залах, а переплетались сверху, словно окаменевшие ветви гигантского дерева. Между ними висели лампы без пламени — капсулы тёмного света, внутри которых иногда шевелились золотые искры. Пол был гладким только на первый взгляд. Если присмотреться, под тонким слоем чёрного блеска угадывались кольца, как на спиле древесины. Всё пространство подсказывало одно и то же: закон в Империи не написан, а врос в мир, и потому спорить с ним так трудно. Ты возражаешь не чиновнику, не правителю, даже не Совету. Ты возражаешь корневой системе, питающей целую цивилизацию.
Меня туда не пустили. Но последствия решения пришли быстро.
Дом Шестерых сохранил право на мой Контракт. В обмен Кайрос подписал дополнительную связующую формулу: теперь за любое нарушение в отношении меня обратной волной накрывало не только виновного, но и весь Дом. Проще говоря, с этого дня я стала не только рабыней, но и общим узлом риска.
— Поздравляю, — сказал Эзра, когда пересказывал мне решение вечером в библиотеке. — Ты официально превратилась в политическую проблему.
— Мне уже стоит радоваться?
— В твоём случае — да. Проблемы иногда живут дольше удобных жертв.
— Звучит вдохновляюще.
Эзра закрыл книгу и посмотрел на меня чуть внимательнее обычного.
— Ты недооцениваешь цену сегодняшнего решения. Кайрос привязал к тебе Дом кровью и сроком. На такой шаг идут редко.
— Почему?
— Потому что с этого момента, если кто-то из нас попытается сломать тебя слишком грубо, платить будут все.
— Даже Веридис?
— Особенно Веридис.
Я задумалась.
— А зачем Кайросу это? Только не говори про политику. Политикой можно объяснить всё что угодно.
Эзра усмехнулся.
— Тогда отвечу честно: потому что он больше не рассматривает тебя только как ресурс.
— И как что он меня рассматривает?
— Пока не знаю. Но он уже перестал быть в этом объективен.
После этих слов я не могла читать. Буквы расплывались.
Эзра будто почувствовал это и вместо очередной книги создал над столом маленькую иллюзию.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов