Книга УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 7: «СМС» - читать онлайн бесплатно, автор Кирилл Попов
УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 7: «СМС»
УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 7: «СМС»
Оценить:

Рейтинг: 4

УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 7: «СМС»

УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 7: «СМС»

Глава 1. Неон

Сначала мы научились писать вместо того, чтобы говорить. Потом — передавать чувства, не встречаясь с теми, кому они предназначались.

Город светился даже днём. Над перекрёстками висели голограммы, фасады зданий превращались в рекламные панорамы. Прохожим предлагали тёплые моря, дома с видом на горы и жизнь, в которой всё уже устроено наилучшим образом. Настоящие здания почти терялись за изображениями.

Люди шли в VR-очках. Одни смотрели на улицу сквозь цифровую оболочку, другие целиком уходили в неё. Лиц, обращённых к городу, становилось всё меньше.

Анна сняла очки посреди перекрёстка.

Без виртуального оформления город выглядел изношенным. Серый асфальт, потемневшие фасады, низкое небо. По дороге проезжали машины; за кварталом работала строительная техника. Звуки улицы смешивались в ровный гул.

Анна задержалась, привыкая к тому, что видела без фильтров.

Она давно не доверяла безупречным объяснениям.

За годы работы ей не раз приходилось сталкиваться с документами, в которых формулировки были точными, выводы — удобными, а важные вопросы оставались за пределами текста. Не всё, что удавалось выяснить, становилось известно другим. И не всякая история получала возможность быть рассказанной.

Неподалёку стояло виртуальное кафе. За одним из столиков сидела семья: мужчина, женщина и двое детей. Все четверо были в очках.

Женщина смеялась, следя за тем, чего Анна не видела. Мальчик рядом хлопал в ладоши. Мужчина время от времени кивал, словно отвечал невидимому собеседнику.

На столе стояли чашки. К ним никто не прикасался.

Анна посмотрела на семью чуть дольше, чем собиралась. Четверо за одним столом, близко друг к другу, — и у каждого своё происходящее.

У стены старого здания сидела пожилая женщина. Рядом с ней был маленький мальчик. Он плакал, сбиваясь на вдохе, тёр лицо кулачками и никак не мог выговорить то, что хотел.

Старушка гладила его по голове. На коленях у неё лежала небольшая сумка; свободной рукой она придерживала ребёнка за плечо.

— Ну всё, маленький. Я здесь, — говорила она. — Не торопись. Поплачь.

Анна замедлила шаг.

Старушка не пыталась отвлечь мальчика и не искала способа поскорее прекратить его слёзы. Она просто ждала рядом.

Наконец ребёнок поднял голову. Посмотрел на бабушку, потом — на кафе.

— Бабушка, а почему они не плачут вместе?

Старушка проследила за его взглядом.

— А ты знаешь, что им хочется плакать?

— Нет. Они же вместе сидят.

— Сидеть рядом ещё не значит быть вместе.

Мальчик помолчал.

— А раньше было по-другому?

— По-разному было. Но люди чаще разговаривали.

— А зачем перестали?

Бабушка поправила ему воротник.

— Так удобнее стало. Сначала написать сообщение проще, чем сказать всё вслух. Не надо подбирать слова, смотреть человеку в глаза. Написал: «Я люблю тебя» — и вроде бы сказал.

— А обнять?

— Для этого всё-таки надо подойти.

Мальчик нахмурился.

— А потом?

— Потом стали отправлять картинки вместо улыбок, значки вместо слов. А когда научились вызывать нужные чувства с помощью устройств, решили, что этого достаточно.

— Но это же не то же самое.

— Не то, — сказала бабушка.

Она притянула внука к себе. Он уткнулся ей в плечо. Старушка больше ничего не объясняла.

Анна отвела взгляд.

Она помнила разговоры, которые затягивались до ночи; споры, после которых люди не разговаривали друг с другом несколько дней; неловкие признания и долгие попытки помириться. Не всё в этом было хорошим. Но в таких разговорах люди хотя бы присутствовали друг для друга.

Теперь одиночество тоже можно было оформить как услугу. Выбрать голос, настроить продолжительность разговора, указать, насколько внимательным должен быть собеседник. Поддержка предоставлялась по запросу и называлась заботой.

Анна знала, как много может скрываться за подобными словами. Ей встречались документы о средствах и процедурах, которые обещали поддерживать эмоциональное равновесие. Официальные описания не давали повода для возражений. Именно поэтому она привыкла читать их внимательно.

Мальчик успокоился. Он слушал бабушку, не отводя от неё глаз.

Над перекрёстком развернулась новая голограмма. Изображение заслонило часть неба.

«Счастье доступно. Подключитесь».

Реклама была яркой, почти ослепительной. В углу, на месте логотипа, стоял небольшой знак — треугольник с глазом внутри.

Анна узнала его.

В памяти мелькнуло что-то давнее. Не целая история, не последовательность событий — только обрывок, который она не могла сразу связать с остальным. Но самого знака было достаточно, чтобы она перестала замечать всё остальное.

Она смотрела на него, пока свет не ударил по глазам. Анна поморщилась и прикрыла глаза ладонью.

Прежде чем снова надеть очки, она заметила, что старушка смотрит прямо на неё.

Их взгляды встретились.

Женщина ничего не сказала. Не улыбнулась, не позвала. Просто продолжала смотреть, пока Анна не опустила очки.

Виртуальный город вернулся. Фасады стали ярче, небо очистилось от смога. Из динамика прозвучало приглашение подключиться к персональной программе благополучия.

Анна пошла дальше.

Она ещё помнила мальчика — не столько его слёзы, сколько то, как он прижался к бабушке. Ему не предложили заменить переживание чем-то более удобным. Его просто не оставили одного.

Знак тоже остался с ней. Анна пока не могла восстановить, откуда именно она его помнит и с чем он связан. Но забыть его снова уже не получалось.

Глава 2. Виртуальный рай

Удобство — это свобода, из которой вынули всё, ради чего она была нужна.

Анна сняла очки дополненной реальности ещё на переходе. Ей не нравилось, когда поверх города постоянно возникал другой — ярче, приветливее и почти всегда ненужный.

На проспекте Свободы рекламные конструкции давно перестали походить на вывески. Они разрастались над улицей декорациями, меняли очертания зданий, втягивали прохожих в чужие истории. Над перекрёстком шумел океан. Волны набегали на золотой песок, оставляя у ног людей белую пену. Чуть дальше высился стеклянный город, между башнями которого бесшумно скользили автомобили. Над входом в торговый центр проплывал средневековый замок с башнями, флагами и туманом, который никогда не рассеивался окончательно.

Каждому предлагали выбрать собственную реальность. Лучше — прежде, чем он успеет разглядеть настоящую.

Без очков иллюзии теряли очарование. Под ногами лежал растрескавшийся асфальт, вдоль домов темнели мусорные пакеты, на фасаде соседнего здания осыпалась штукатурка. В некоторых окнах не было стёкол. Проёмы были закрыты листами фанеры с остатками старых объявлений.

Город никуда не исчез. Просто всё меньше людей хотели на него смотреть.

Анна свернула в переулок. Рекламные системы здесь почти не работали. Пахло мокрой пылью, дешёвым топливом и отходами из контейнеров. У стены стоял мужчина с пустой тележкой. Он улыбался невидимому собеседнику, что-то произносил, время от времени кивая. Анна прошла мимо, не пытаясь угадать, с кем он разговаривает.

Через несколько минут она остановилась у кафе «Виртуальный рай».

Вывеска обещала больше, чем чашку кофе. Заведение предлагало полное погружение: напиток подавали вместе с обстановкой, звуками, запахами и даже погодой. Можно было завтракать на берегу океана, обедать в императорском дворце или провести вечер на террасе лунной станции. Впечатления зависели от выбранного пакета и суммы, которую посетитель готов был заплатить.

Анна вошла.

Пахло корицей, жасмином и свежим хлебом. Система подобрала тёплый, почти домашний аромат. На мгновение возникла пекарня в старом европейском квартале — с утренней тишиной за дверью и запахом выпечки из соседнего зала.

— Добро пожаловать в «Виртуальный рай»! — Перед ней появился официант — молодой человек с безупречной улыбкой. — Сегодня у нас особые предложения: Париж XVIII века, подводный дворец, лунная станция…

— Кофе.

— Какую атмосферу предпочитаете?

— Никакую. Просто кофе. Настоящий.

Официант на мгновение замер.

— Напиток без сопровождения?

— Да.

— Конечно. Одну минуту.

Он исчез.

Анна выбрала свободный столик у входа. Остальные места были заняты. Пары, семьи, компании друзей — кафе выглядело заполненным, но обычной суеты не было. Никто не перебивал собеседника, не смеялся над чужой оговоркой, не спорил из-за десерта. Даже дети сидели тихо, каждый в своём развлечении.

За соседним столиком мужчина улыбался тому, что происходило перед ним. Напротив сидела женщина. По её лицу медленно текли слёзы, хотя губы оставались растянутыми в счастливой улыбке. Между ними стояли две чашки. Кофе остыл нетронутым.

Анна задержала на них взгляд.

Когда-то люди приходили в кафе поговорить. Не обменяться фразами между уведомлениями, не переслать друг другу ссылку и не выбрать общий сценарий из меню. Рассказать, что случилось за день, вспомнить случайную встречу, поделиться пустяком, который почему-то хотелось сообщить именно этому человеку.

Теперь для этого требовалось всё меньше присутствия.

Официант вернулся и поставил перед ней чашку.

— Ваш кофе. Без дополнительной среды и сенсорных эффектов.

— Спасибо.

— Если понадобится помощь с настройками, сообщите.

Анна посмотрела на напиток. Неровная пенка, тёмный ободок у края чашки, несколько пузырьков на поверхности. Кофе пах пережаренными зёрнами и немного горчил.

Она сделала глоток.

Напиток оказался посредственным: слишком горячим, горьковатым, с неприятным послевкусием. Анна улыбнулась. Кофе не пытался ей понравиться. Не подстраивался под настроение, не обещал удовольствия и не предлагал исправить впечатление одним нажатием.

Он просто оказался таким.

Она поставила чашку на блюдце. Здесь, среди тщательно подобранных впечатлений, несовершенство вдруг стало почти редкостью.

Каждый из посетителей получал своё маленькое чудо. Кто-то гулял по берегу моря, кто-то ужинал в окружении давно умерших родственников, кто-то поднимался на вершину горы, не покидая кресла. Переживания были безопасными и настроенными под желания пользователя.

Анна посмотрела на мужчину и женщину за соседним столиком. Каждый из них, возможно, был счастлив. Но она не могла понять, что происходило между ними. Если происходило вообще.

Мысли не складывались в статью. Пока это были только вопросы. Анна не спешила превращать их в выводы.

Слово «Омега» уже встречалось ей в отцовских материалах. Она помнила таблицы, графики, повторяющиеся обозначения. Помнила и другие названия, которые тогда выписала в блокнот. Среди них было название «Искра». Отдельные фрагменты сохранились в памяти, но общего смысла они ей не раскрыли.

Теперь, глядя на людей в кафе, Анна снова вспомнила тот файл.

Она не знала, имели ли нынешние технологии отношение к отцовской работе. Совпадение названий и идей ещё ничего не доказывало. Между старой документацией и тем, что происходило вокруг, могла существовать связь. Могла и не быть.

Но вопрос не исчезал: что именно изучали люди, работавшие над «Омегой»? И почему некоторые из тех материалов теперь вспоминались ей среди повседневных вещей?

Анна допила кофе. На дне чашки остался тёмный след.

Она вспомнила отца.

Не документы, не фотографии и не рабочие записи. Летний день, велосипед, расквашенное колено и собственную детскую беспомощность.

Она упала на дороге за домом. Переднее колесо зацепилось за камень, руль резко повернулся, и Анна оказалась на земле. Колено саднило, ладони были в пыли. Она поднялась и побежала домой, стараясь не разреветься по дороге. Слёзы выступили ещё у калитки.

Отец открыл дверь почти сразу.

— Что случилось?

— Я упала.

Он присел перед ней и осмотрел колено. На коже выступила кровь, к ссадине прилипли песчинки.

— Сильно больно?

Анна кивнула. Сказать что-нибудь мешали слёзы.

Отец достал аптечку, промыл рану и осторожно убрал грязь. Она морщилась, пыталась отдёрнуть ногу, но он не торопил её.

— Ну что, маленькая искательница приключений, опять куда-то вляпалась?

Она всхлипнула, а потом неожиданно рассмеялась. Отец поднял её на руки. Анна уткнулась лицом ему в плечо. От него пахло улицей и мылом; этот запах она узнавала всегда.

Он не обещал, что больше не будет больно. Не убеждал, что падение ничего не значит. Просто обработал рану, дождался, пока она перестанет плакать, и остался рядом.

В детстве этого было достаточно.

Анна помнила не боль в колене и не само падение. Она помнила руки отца и его голос. Помнила, что рядом с ним можно было не скрывать, как ей больно.

В кафе по-прежнему звучала негромкая музыка. Официанты перемещались между столиками, посетители продолжали свои путешествия. Женщина за соседним столиком всё ещё улыбалась сквозь слёзы.

Анна достала планшет и открыла новый текстовый файл.

Пустая страница казалась честнее готового ответа. Она несколько раз набрала начало, стёрла его и снова посмотрела на мигающий курсор. Ей хотелось написать убедительно, но все формулировки звучали слишком громко. Она ещё ничего не доказала. Не знала, кто и зачем создавал эти системы и что именно они меняли в человеке.

Наконец она напечатала:

«Что, если мы потеряли что-то важное? Что, если за иллюзией счастья скрывается пустота?»

Анна перечитала написанное.

Это ещё не было расследованием. Даже статьёй пока не было. Скорее попыткой нащупать тему, которую остальные, кажется, перестали замечать. Она не знала, куда приведёт её этот текст и хватит ли оснований продолжать. Но удалять его не стала.

Она сохранила файл.

За стеклом кафе плескалось нарисованное море. Волны накатывали на песок, оставляли ровные следы и стирали их следующей полосой воды. Ни мусора, ни случайных отпечатков, ни неровностей.

Анна задержала взгляд на пляже. В настоящем мире следы могли исчезнуть под дождём, затереться, зарасти травой. Но какое-то время они оставались свидетельством того, что здесь кто-то был.

Она выключила планшет и поднялась.

На улице её встретил город, который не пытался казаться лучше, чем был. Очки она надела не сразу.

Реальность не обещала счастья. Но в ней ещё оставалось место для того, чего нельзя заранее настроить.

Глава 3. Расширение резервации

Самое опасное слово в языке власти — «временно».

Зал заседаний Совета Эмоциональной Безопасности выглядел так, словно из него заранее убрали всё, что могло бы отвлекать от принятия решений. Матовые стеклянные стены, ровный холодный свет, круглый стол с сенсорными панелями. Ни картин, ни часов, ни случайных предметов. Даже графины с водой стояли на одинаковом расстоянии от каждого места.

За панорамным окном начинался мегаполис. Неоновые конструкции перемещались по фасадам, на крышах мерцали навигационные огни. Из зала город казался спокойным.

Генерал Орлов стоял у окна спиной к собравшимся. Несколько сенаторов просматривали документы на панелях. Один перелистывал страницы, другой время от времени поглядывал на генерала. Орлов не торопился.

Наконец он обернулся.

— Мы подошли к черте, за которой бездействие становится опаснее любого решения.

Он говорил негромко. Повышать голос ему не требовалось.

— За последние годы мы наблюдаем устойчивый рост эмоциональных расстройств. Депрессивные состояния, приступы неконтролируемой агрессии, случаи полного выпадения из социальной жизни. Люди проводят в виртуальной среде дни напролёт. Некоторые перестают удовлетворять элементарные потребности организма. Другие утрачивают способность поддерживать обычные отношения. Последствия известны. Но вместо решения мы продолжаем обсуждать, имеем ли право вмешиваться.

Один из сенаторов отодвинул панель.

— Вы говорите о людях, которые сами выбирают виртуальную среду.

— Я говорю о людях, которые уже не всегда способны оценить последствия своего выбора.

— И кто будет оценивать это за них?

— Система эмоционального мониторинга. На основании совокупности показателей, а не одного случайного отклонения.

— В том числе показаний камер?

— В том числе.

Сенатор подался вперёд.

— И вы предлагаете ограничивать свободу граждан на основании этих показаний? Без суда, без полноценного разбирательства, без возможности оспорить решение?

— Мы предлагаем временно помещать людей с критическими показателями в контролируемую среду. Там они смогут восстановиться. Их состояние будет стабилизировано, а риск опасного поведения — снижен.

— Вы называете это восстановлением?

В голосе сенатора появилась резкость.

— Человек перестаёт быть свободным, потому что система решила, будто его эмоции опасны. Вы предлагаете изоляцию на основании показаний устройств, которые не прошли достаточной независимой проверки.

— Мы не можем ждать, пока каждый случай закончится трагедией, — ответил Орлов. — Вы сами получаете отчёты. Видите статистику. Знаете, сколько людей не выходят из виртуальной среды, сколько перестают общаться с близкими, сколько оказываются неспособны вернуться к обычной жизни. Мы обязаны учитывать не только право человека на свободу, но и его право на безопасность.

— Чью безопасность? Самого человека или общества, которому неудобно иметь дело с их состоянием?

Несколько сенаторов подняли глаза от панелей.

Орлов выдержал паузу.

— Вы предлагаете оставить всё как есть?

— Я предлагаю не путать помощь с лишением свободы.

— А я предлагаю не ждать ещё одного отчёта о погибших. Иногда вмешательство необходимо до того, как человек успеет причинить вред себе или окружающим.

— А если система ошибётся?

— Для этого предусмотрены дополнительные проверки.

— Кем предусмотрены? Той же системой?

Орлов не ответил. Он вернулся к столу и положил ладонь на сенсорную поверхность.

— Давайте посмотрим на последствия бездействия.

Другой сенатор, до этого почти не участвовавший в разговоре, поднял голову.

— Проект уже испытывали. Около пятнадцати лет назад. Испытания закрыли. Потом сообщили, что работы прекращены. Мы действительно собираемся повторить этот опыт, только теперь на миллионах человек?

Орлов посмотрел на него.

— Вы смешиваете закрытые испытания и дальнейшую разработку. Первые действительно проходили давно. Но прекращение испытаний не означало, что исследования закончились.

— Значит, проект продолжили?

— Работу над системой продолжили. За прошедшие годы были пересмотрены модели оценки, устранены ошибки, выявленные на раннем этапе. Сегодня у нас есть результаты, которых тогда не существовало.

— А независимая проверка?

— Доступ к данным ограничен требованиями безопасности.

— То есть проверить результаты мы не можем?

— Вы можете ознакомиться с материалами, допущенными к рассмотрению Совета.

Сенатор коротко усмехнулся.

— Удобно.

Орлов не отреагировал. Он посмотрел на помощника. Тот коснулся панели, и освещение в зале приглушилось.

— Прошу обратить внимание на один случай.

На экране появилась запись.

Молодая женщина бежала по узкому переулку, прижимая к груди ребёнка. Камера находилась высоко, под углом, изображение было нечётким. Женщина оглядывалась, сбивалась с шага, что-то говорила малышу. Даже без звука было видно, как крепко она его держит.

Позади появились сотрудники СЭБ.

— Остановитесь! Нарушение комендантского часа. Немедленно прекратите движение!

Женщина прибавила шаг. Через несколько секунд впереди показалась стена. Она остановилась, прижала ребёнка к себе и повернулась к преследователям.

Сотрудники окружили её. Один достал сканер.

— Сопротивление не требуется. Пройдёмте с нами.

— Пожалуйста, — произнесла женщина. — Он испугался. Мы просто гуляли. Я сейчас успокою его, только не надо…

— Зафиксировано превышение допустимого уровня кортизола на сорок процентов. Требуется стабилизация.

Ребёнок заплакал. Женщина попыталась отступить, но за спиной была стена.

— Он маленький. Он ничего не сделал.

Офицер повторил требование пройти с ними. Второй сотрудник протянул руки к ребёнку.

Женщина закричала.

Из динамиков донёсся голос малыша. Он звал мать и тянулся к ней, пока сотрудники разделяли их. Женщину направили к служебной машине, ребёнка передали другому человеку в форме.

Изображение погасло.

Некоторое время никто не говорил.

Сенатор, который первым заговорил о нарушении прав, смотрел на пустой экран.

— Вы называете это помощью?

— Это пример того, почему система должна работать, — ответил Орлов.

— Вы только что показали нам, как у матери забирают ребёнка.

— Ребёнок находился в зоне риска. Сотрудники действовали согласно протоколу.

— Он плакал. Мать испугалась. Вы считаете это достаточным основанием?

— Мы не принимаем решения только на основании того, что человек плачет или повышает голос. Для этого и существует комплексная оценка.

— Но на записи именно это и произошло. Женщину задержали, ребёнка увели, а нам объяснили, что всё сделано правильно.

Орлов не отвёл взгляда.

— Это временная мера. До тех пор, пока состояние человека не стабилизируется и риск не будет устранён.

— А кто определяет, когда риск устранён?

Орлов посмотрел на сенатора. Тот больше не ждал ответа.

Голосование началось через несколько минут.

На общей панели последовательно появлялись результаты. Сначала перевес был на стороне противников расширения. Потом разрыв сократился. Один из сенаторов несколько раз переводил взгляд с документов на экран. Его палец задержался над кнопкой.

Последний участник заседания долго смотрел на панель. Затем коснулся кнопки «За».

На экране появилась отметка о принятом решении.

Никто не поздравил Орлова. Несколько сенаторов отключили панели. Тот, кто спорил с генералом, ещё некоторое время сидел неподвижно, глядя на погасшую запись.

Орлов собрал документы.

— Благодарю за работу.

Заседание закончилось.

В тот же день на центральных площадях города появились протестующие.

Сначала их было немного. Люди стояли с плакатами, спорили с сотрудниками СЭБ, пытались привлечь внимание прохожих. К вечеру толпа уплотнилась. Над головами поднимались надписи:

«Свободу эмоциям!»

«Руки прочь от наших семей!»

«Чувства — не преступление!»

Кто-то выкрикивал лозунги, кто-то снимал происходящее. Несколько человек попытались перекрыть дорогу. Движение остановилось на соседних улицах.

Над площадью появились дроны.

Сначала они держались высоко, наблюдая за толпой. Потом начали снижаться. Из распылителей пошёл успокаивающий газ. Люди закашлялись, стали отходить от центра площади. Сотрудники СЭБ в тёмной форме выстроились вдоль ограждения. На груди каждого была эмблема — треугольник с глазом внутри.

Первые задержания выглядели почти буднично. Человека просили отойти, брали под руки и уводили за линию оцепления. Когда один из протестующих попытался вырваться, его повалили на землю. Остальные отступили.

Через несколько минут площадь опустела.

Официальные каналы сообщили о предотвращении беспорядков и о необходимости обеспечить безопасность граждан. Вскоре над городом появились голографические проекции с коротким обращением: