Мы из Кронштадта. Том 3.
Трофеи были очень кстати – среди гарнизона форта Кроншлота мушкетов не хватало половине солдат.
Петр Первый и его приближенные о таком шведском конфузе узнали с удовольствием немалым, только дивились: остров почти двести лет был шведским, а про ту промоину шведы и не знали, да и разведку когда провели, не удосужились ее до берега продлить… А промоины той сажени две шириной и глубиной сажень. Ну, вот такое водяное несуразие, прихоть течения.
Впрочем, сейчас у меня нет никакого желания потешаться над шведами – сам такой же, хоть и дешево отделался. Ну, относительно дешево. С мокрыми портками – неуютно. Вдвойне неуютно то, что я понятия не имею: дальше-то что делать?
Поглядываю искоса на напарника. Вообще-то в самом начале знакомства вызвал он у меня резчайшую антипатию: больно уж выглядел этаким пендрючистым аристократом на ровном месте. Но теперь моя антипатия несколько усохла и выветрилась. Ну, не так, чтобы очень, просто сильное глухое раздражение стало чуток послабее. Немного стыдно себе признаться в том, что когда к нам приехали минометчики, мне этот безногий уже стал даже почти симпатичен.
До того момента, как он, не моргнув глазом, отправился перехватывать дорогу героической засадой.
Потянув и меня заодно.
У меня весь опыт устройства засады – только когда во время прохождения сборов в институте на военной кафедре приказали мне для оживления скучного марша устроить засаду на колонну разморенных студентов. Взял я отделение, прихватили мы холостых патронов и отправились по возможности незаметно, срезая изгиб дороги. Тут и оказалось, что устроить засаду – не просто.
Сборы проходили под Мурманском, а там сопки сплошные, заросшие чахлой, мелкорослой, но густой растительностью. Вот и устраивай засаду. С одной стороны распаханные поля, и если мы устроимся в придорожной канаве, то отойти никак не сможем – чистое самоубийство. А если на сопке, то либо ни черта не видим дорогу, либо сидим на склоне за камешками, и нас, опять же, увидят в момент… Время поджимало, сели мы на склоне, ничего лучшего не придумав, и обстреляли второй взвод, впереди которого переваливался замкомвзвода–2 Андрюха Зайцев. Взвод радостно заорал, обрадовавшись хоть какому-то развлечению и попер на нас, разворачиваясь в цепь.
– Пиф-паф, ты убит! – грозно заявил добежавший до нас Зайцев. Ствол его калаша дымился – на радостях замок–2 выпустил все холостые, что у него были. Рядом радостно вопили его подчиненные.
– Сам ты пиф-паф! Причем трижды! – гордо ответил я, вставая. И нас всех офицеры погнали на дорогу, продолжать марш. Н, в общем, радости у меня после этого не возникло – хреновая вышла засада. Положили бы нас там, будь оно все на самом деле. Тем более, третий взвод ловко выкатился нам в бок и тыл, да. Потому не шибко я мнил себя стратегом. А что за полководец этот калека – мне тоже не известно, во всяком случае, с моей колокольни лезть вдвоем черт знает куда – глупость, и все. Ну, я-то ладно – мне еще и оттого стыдно стало, что в общем я не блеснул, да и праздновать труса при том, что безногий калека берется выполнять задачу, а я…
– Слушай, а ты что так безоговорочно поперся сюда в засаду? – немного неожиданно спрашивает инвалид, продолжая, тем не менее, внимательно наблюдать за окрестностями.
– Это в смысле чего? – искренне удивляюсь я.
– В смысле картошки дров поджарить. Избыток героизма или просто дурак? Не, я не для того, чтобы обидеть, мне просто интересно. Интересно, откуда такие берутся.
– Ну, уж если б кто говорил, так не ты, – тихонько возмущаюсь я в ответ, поворачиваясь к нему.
Он не замедлил посадить меня в галошу поглубже, показав пальцем понятный знак: нечего мне на него таращиться, мое дело вокруг смотреть.
– Я-то сначала подумал, что ты из Охотничьей команды, крутой как вареное яйцо и всякое такое… А ты лопух лопухом, балбес балбесом. Но вот как под монастырь подвести – так только от тебя и жди подвоха, – со злым недоумением вдруг заявляет калека.
– Ты что, белены объелся? Ты ж вроде старший, да еще и это… – так же злобно огрызаюсь я шепотом.
– Что еще «и это»? На мои ноги намекаешь? – еще злее шипит блондин.
– Ну да, и про них тоже. Ты ж вона уже частью чистый терминатор, тебе отстреленные части тела отстегнуть – раз плюнуть и опять в бой! Чего ты завелся-то? – сбавляю я немного градус накала, поняв, что хватанул лишнего.
– Собака ты плюшевая, свинья мохеровая, кабан шерстистый, – странно ругается напарник, с которым сегодня меня судьба спарила.
– Ладно, насчет ног – извини, в запале сказал. Но если инвалид не протестует против задачи, то мне с ногами – вообще стыдно. Так понятно? Тем более что остальные мои в самой гуще, а я вроде как прячусь.
– Значит, дурак, – уверенно резюмирует калека уже немного спокойнее.
– А хоть и так. Ты-то шибко умный. И чего тут развел психоанализ? – огрызаюсь я, но без особого запала.
– Я жить хочу, – тихо и просто отвечает блондин, и меня от таких обычных слов передергивает всерьез. Еще и потому, что довелось мне видеть чеченскую видеозапись, где именно так говорил наш паренек, которому ичкерийцы собирались «на камеру» отрезать голову, а он не понимал еще, что эти веселые, добродушные с виду бородачи сейчас будут его убивать. И его зарезали как барана, а он все твердил эту фразу. Пока не забулькал перерезанной глоткой. Тошное было зрелище, до холодного ужаса и бешенства бессильного. А тут этот еще…
– А я нет, можно подумать… Ты б хоть намекнул, что гнилая задача, а ты, вишь, из себя неколебимого героя корчил! Мне после пары людоедов хвастаться нечем, еще бы я там курдыбачиться начал. Ты б меня первым к ногтю, да еще и рассказал бы, какой я бесполезный, – огрызаюсь я в ответ.
– Значит из-за твоей боязни, что будешь выглядеть как тебе на роду положено, мы тут оба уляжемся? Я ж старший, мне жопой вилять не гоже, тем более народу там было много. Сам им слова не сказал, а на меня теперь батон крошишь? Я ж все же старший – и что, мне артачиться против приказа? Ты ж как памятник стоял, прям Герой Кронштадта и Окрестностей! Весь из себя Медный Пеший!
– Да ты ж… эээ… ну… сам… эээ…
– Ага. Вот и сидим тут… А в целом как в старом анекдоте… (тут он оглянулся на тихое фырканье нашей кобылы и поправился) ковбойском, да. Нажрались мы с тобой, Джонни, навоза за бесплатно оба…
– Слушай, а чего ты заволновался-то? Ну, лежим и лежим. Никого нет, дорога не проезжая.
Тут я вспоминаю, что все это тарахтение вдали – аккурат там, где мои друзья из команды – означает, что они в бою. А я тут вот с этим блондином пререкаюсь.
– Коттедж брать надо. Он тут ключ к местности. А мы лежим паршиво, если кто тут попрется – у нас никаких преимуществ нет, – тоскливо и убежденно говорит безногий.
– С чего ты взял, что кто-то тут попрется? – неуверенно уточняю я у него. Пес его знает, но кажется мне, что боевого опыта у него поболее. Ну, вот не объясню, почему мне так кажется, но уверен.
– Непоняток много. Штуковина эта, пугалка. На кой черт она тут стоит? От чего отпугивает? Дорога не заминирована, одна растяжка фиговая – не в счет. Простое объяснение: схрон тут и запасное направление для отход, если что. А нас тут в кустах прищучить – легче легкого. Мы и не рыпнемся. И самим не удрать, и не видно толком по сторонам. Надо брать коттедж, а я как штурмовик, сам понимаешь, не фонтан, да и ты, хоть с ногами, а рассчитывать на тебя…
– Ты это… Извини, если что. А за то, что мою шкурку спас – спасибо. Знал бы, что ты думаешь – взбутетенился бы против задачи этой. Если б хоть намекнул, а ты сам-то, как кинозвезда, держишься. Близко не стань… – говорю я ему.
– Ладно, проехали… Но мы вообще-то можем и просто свалить. Обойдем в обрат эту пугалку и дернем подале отсюда. Точку засады нам никто конкретно не устанавливал, – неожиданно предлагает он.
И смотрит.
Внимательно.
У меня как-то холодок проходит внутри живота. Ну да, в общем. Вполне можем. И трибунала тут никакого нет. И не узнает никто. И мне даже некоторое время его предложение кажется весьма соблазнительным. Стыдно самому признаться. Но вот нравится оно мне. Но, с другой стороны, прекрасно понимаю, что… А как это сформулировать-то? Совесть ест? Это как их называют – угрызения? Или мужское самолюбие? Черт, намешано всякого в обычном человеке…
– Честно сказать – предложение заманчивое…
– И? – поднимает вопросительно брови блондин.
– А сам-то ты как считаешь? – пытаюсь я узнать его мнение.
– Не вертись. Отвечай.
– Ну… В общем, ладно. Там вон мои колготятся, и раз еще стреляют, значит живы. Планов действия я не знаю, но этот Павел Ксаныч мужик толковый, и просто на убой не послал бы. Раз надо перекрыть дорогу, значит надо…
– Комсомольцы-бобромольцы… – задумчиво, но ехидно перебивает меня калека.
– Да нет… В конце концов, в лесу тоже не безопасно, нарвемся на морфа – и гайки, – неожиданно ляпаю я.
– И это тоже верно, – соглашается безногий.
С минуту молчим. Потом он спокойным голосом говорит:
– Отползешь назад, прикроешься кустами и лезь в реку. Бережок невысокий, так что на манер крокодила к шлюзу. От шлюза по канавке аккурат вылезешь к дому. Башкой верти, глазами смотри, ушами слушай, а я тебя прикрывать буду, но я не Господь Бог, хотя и с пулеметом. Патронов у меня всего 36 к этой бандуре – маловато, чтобы быть богом. Работу по зачистке жилого помещения знаешь?
– Ну, немного отрабатывали, – признаюсь я.
– Не верится как-то, – с сомнением говорит безногий. Потом окидывает внимательным взглядом окрестности и лезет в свой вещмешок. Протягивает мне моток проводка и какую-то фигню. Оказывается, гарнитура, которая на ухе располагается. Напяливаю ее, хотя ремень от каски мешает.
– Если что – шепчи, громкость тут на максимуме. Получишь инструкции, – хмыкает блондин.
– Погодь, а откуда ты взял, что там канавка?
– Полоска кустиков жидких – видишь? Зуб даю – в канавке они растут. Будешь там валандаться – старайся кусты эти не трясти. А то издалека заметно. Да. Из карманов достань что ценного, а то замочишь в воде-то.
Опа!
А пультики-то от морфов у меня как раз в штанцовых карманах были, в чем я и убеждаюсь, вытягивая мокрые пластиковые фиговины.
Блондин хмыкает. Злобно выгружаю то, что нельзя мочить, и говорю:
– Ты б не хмыкал – у меня самооценка и так упала дальше некуда. Я вообще-то лекарь, а не вояка, меня потому туда и не взяли.
– И? – опять поднимает брови блондин.
– Как корабль вы назовете, так он вам и поплывет!
– Ишь, какие мы нежные!
– Какие есть! Вон Суворов с Кутузовым своих солдат чудо-богатырями называли, и те горы сворачивали. А звали бы их дерьмом и тупыми обезьянами – так хрена бы им раскидистого!
– Ладно, понял. Давай, чудо-богатырь, двигай! У тебя все получится, – хмыкает несколько дружелюбнее блондин и добавляет:
– Должно получиться. Другие варианты просто неприемлемы.
Глава 3. Команда лекаря. Штурм коттеджа в одно лицо
Сползание меня в речку не отмечается никакими эффектами. Не так и глубоко, да и когда сидишь в воде, низкая бровка бережка становится вполне достаточной, чтобы передвигаться на полусогнутых, держа в сухости оружие и боеприпасы. Держу башку все-таки пониже: глаза-то у меня не на самой макушке, и еще давным-давно Николаич твердо вколотил в меня знание о том, что если я не вижу врага, не факт, что враг не видит меня.
Мне кажется, что по габаритам я сейчас как бегемот, и меня видно отовсюду. Шумит водопад впереди, течение довольно солидное. Уже вижу старый бетонный шлюз с перилами, какие-то еще бетонные сооружения, но они заброшены. А вот над шлюзом торчит явно современная яркая фиговина – видно, местная гидроэлектростанция.
Кустики уже неподалеку. Сейчас надо аккуратненько так, не делая резких движений, двигать к этому домику. Рядом с ним стоят какие-то контейнеры – значит, открытого места не так и много. Приглядываюсь к коттеджу. Сделан он изящно, окна большие, но сейчас забраны щитами из досок и решетками. Знать бы еще – наблюдают ли оттуда, кто и сколько. И куда смотрят. Смотрю до боли в глазах, в башку все время лезут совершенно неуместные сейчас мысли, гоню их мало что не палкой, а они все равно лезут…
– Вроде как на втором этаже что-то мелькнуло? Занавеска? Жить он хочет, как же… А я не хочу, значит. Как бы не так. Да, занавеска. Еще как хочу. И к Надьке вернуться… Вот это особенно. А вот если я поползу чуток наискось, то меня тот куст прикрывать будет долго… Зато потом голое место совсем. Или пролезть лучше ближе к шлюзу? Нет, там меня из любого фасадного окошка видно будет, как жука на тарелке…
Совершенно неожиданно вспоминается, как Надька лукаво глянула на меня, обернувшись, позавчера утром… И сосочек с горошинку, розовый… Не, так дело не пойдет. Надо сосредоточиться, а то вляпаюсь. Жить-то мне еще как охота, очень вкусное это дело – жить. А когда каждый день видишь это самое – нежизнь которая – еще и больше.
Пластун из меня сильно средний. Даже, пожалуй, еще хуже. Умельцы-разведчики, которых так называли именно за умение ползком добраться куда угодно, те ползали как змеи, часовые их не замечали – ни свои, ни чужие, даже офицеры ухитрялись тихонько подобраться к растяпе-часовому и своему аккуратно вынуть затвор из винтовки, а чужой исчезал с поста беззвучно.
Я отлично понимаю, что ползу медленно, неловко, шумно и, наверное, мой напарник морщится, на меня глядя и видя мою торчащую задницу, хотя я честно стараюсь прижаться к теплой земле всем телом, как меня учили на довольно потных занятиях наши умельцы – и Андрей, и Брысь, и Серега с более флегматичным Ремером. А уж ехидный Енот никогда не пропускал случая «глянуть на эти половецкие танго», как он величал мои экзерциции по тактике.
Пока вылезал из реки – ухитрился измазаться как чушкан, хотя вроде тут и земли нет, все в веселой сочной траве, и в речке дно из чистейшего песочка – а я весь в грязи. Когда успел только… Хорошо, автомат сухонький остался, и магазины не промокли – это-то в меня вбили крепко…
– Ты меня видишь? – шепотом с одышкой спрашиваю напарника.
– Все в порядке, двигай дальше, – отчетливо раздается его голос у меня в ухе.
Значит – видит. Ладно, надо двигать дальше. Всякие дурацкие и не очень мысли крутятся роем в голове, пока я изображаю из себя черепаху. Куда я ползу? Ну, доползу до дома, открою дверь, получу пару пуль в живот… Напарнику-то моему проще… Хотя чего проще-то? Оба мы как мыши в ведре с водой – ограничены несколько в выборе действий.
А жить, и правда, очень охота.
И еще жарко.
И очень страшно. Вот не удосужился обзавестись своим детенышем – а то было бы все-таки проще: как-никак что-то от меня осталось бы на Земле… Ишь как выспренно… Нет, вообще-то я знаю, что дети не всегда болеют. Наоборот, большую часть времени они совершенно здоровы, только ко мне на прием эти чертенята являются обязательно хворыми… теперь за этот малюсенький пригорочек, и можно подумать. Куда дальше двигать? А во-о-он туда.
Опять занавеска мотнулась в окне второго этажа, загнав в пятки то, что, видимо, является душой… теперь мне чуток еще – и я буду в мертвой зоне, меня контейнеры прикроют. Совершенно неожиданно оказываюсь на краю здоровенного бетонного корыта. Глубиной в полметра, завалено кусками, судя по всему, рубероидной смоленой кровли.
О, это мне удачно попалось – видно, тут ангар стоял разборный, и его увезли. А остался поддон от ангара. Это мне на руку. Ползу по-прежнему медленно и вдумчиво – глаз человека обращает внимание в первую очередь на резкие движения, плавно мне надо, плавно… а то детей у меня не будет… Вот привязались. Мне больше нравится, если уж на то пошло, скорее процесс производства детей, а не сами дети…
И Надька как-то изменилась последнее время, такая любовница теперь стала, что прошлые ей в подметки не годятся, а уж сравнить есть с кем… все-таки учиться медицине и работать в медицине с некоторых точек зрения – приятно… Вон, в политехе на пять студней одна студентка, и то не у всех групп, а у нас – наоборот. Почти… Так, теперь за ржавый контейнер.
– Молоток! – тихо звучит голос в ухе.
– Ну а то! – отзываюсь я, стараясь не частить дыхалкой, потом понимаю, что все мои сопения напарник все время слышал, и мне не стоит валять дурака. Осторожно высовываю за угол стыренный с дохлого БТР прибор наблюдения – он тяжеленький, но за угол смотреть, не высовывая башку – очень удобно. По-прежнему все тихо. Теперь совсем чуток осталось.
– Лучше тебе слева двигать, – советует напарник.
Дельно. И так же, по возможности плавно, стараясь не шаркать сапожищами по асфальту, не брякать прикладом, не стучаться головой в каске и не клацать зубами, перемещаюсь под стенку коттеджа.
– Возьми пистолет. Калаш на плечо. Удобнее будет. Дверь открой и тут же смещайся вправо. И вприсядку. Но по возможности тихо.
Я киваю головой. Эти наставления в меня тоже вколотили: стрелку проще поворачиваться влево, чем вправо, потому смещаться в сторону надо, это учитывая. Сам я напарника не вижу, хотя и смотрел внимательно. Неожиданно ветерок доносит четкий запах падали. За последнее время в лесу отвык уже от этого запаха. А теперь – вот, опять. Сладковатый, липкий какой-то, ни с чем эту заразу не спутаешь… Откуда? Шарю глазами – ни одного зомби рядом. Ни большого, ни маленького. Коттедж стоит посреди здоровенной заасфальтированной давным-давно площадки. Все пристройки – за ним, в зоне, которую вижу – пусто и чисто, даже привычного пластикового мусора нет. Как свежевыметено. А запах – есть? Черт, досадно будет, если меня цапнет какая-нибудь чертова дохлая собачонка… От морфа сдохнуть все-таки не так обидно… Или обидно? Верчу башкой – результат никакой. Вот не хотелось мне сюда ползти и опять не хочется.
Тихонечко ползу вдоль стены, тихо шепчу:
– Тут воняет падалью.
– Пространство за тобой держу. Но если что невысокое – не увижу.
– Собака?
– Если мелкая – нет. И крысу тоже.
Весело. Калаш незаметно съехал со спины, царапнул стенку. Громко-то как! Еще хорошо, что Енот обмотал мне антабку каким-то мерзким липким скотчем – дескать, брякает характерно и выдает не вовремя. Кручу башкой – уж совсем обидно, если сзади нападет какая-нибудь бешеная крыса и укусит меня в зад.
Чушь какая в голову лезет… Надо пробираться к двери. Приказ есть приказ, против приказа не попрешь, надо сполнять… Ага, ограда началась, хорошая такая ограда. И вылезу это я к парадному входу…
Не, надо быть скромнее.
В конце концов, у меня неофициальный визит. Где-то тут явно должен быть черный ход. Коттедж богатый, явно есть сарай, гараж. Парадный-то вход я бы, например, запер. А вот техслужбы – там возможны варианты. Прикидываю, что придется ползти обратно. Тихонько докладаю соображения напарнику. Тот соглашается. Уже хорошо. Забор у них, чертей, хороший. Хотя вот здесь можно попробовать перелезть. Чуть-чуть руки не достают…
А ежели сюда нож впихнуть и на него встать? Вот так… и потихоньку… Нож выдерживает, тем более я на него не всем весом давлю, руками стараюсь тушку подтягивать… странно, никаких сюрпризов на манер спиралей колючей проволоки на заборе нет. И запаха трупного тут тоже не чуется. Тихонько прибором посмотреть – что там за забором? Двор. Пустой. Конуры нет. Собаки не лают. Ну, с богом! С каким это богом, я же неверующий? Впрочем, это я уже думаю, сползая по ту сторону забора. Присел. Тихо. Пистолет в руке.
– Я во дворе. Лезу через гараж.
– Удачи!
Так. Учили один глаз зажмурить, когда в помещение лезешь. Жмурю левый. Тихо тяну дверь в гараж – надо ж – не заперта! Проскальзываю в дверь, как скользкая минога, как кусок мыла, как… все, я уже в гараже.
В гараже пусто: верстак, полено какое-то у дальней стенки, корыто с водой… Так, теперь к двери – вон та дверь как раз в дом ведет. Добираюсь до нее, тихо открываю, краем глаза вижу, что полено вдруг задвигалось – странно знакомое такое полено, но успеваю закрыть дверь за собой. Полено шуршит по двери.
Ну, с другой стороны, и не такое видали. Ну, держат люди у себя в гараже крокодила. Небольшого, метра полтора. Ну и наплевать, даже если это зомбокрокодил. Сейчас меня эти звероящеры никак не интересуют – тем более что в холле первого этажа я натыкаюсь на пожилую тетку, которая на меня вылупилась круглыми глазами в полном удивлении. Успеваю одновременно и пистолетом пригрозить, и палец к губам своим поднести. Тетка уже сидит прямо на полу, дико на меня смотрит.
Присаживаюсь рядом, чтобы видеть холл и лестницу на второй этаж, очень тихо спрашиваю бабу:
– Сколько людей в доме? Только тихо!
Она молчит. Легонько тычу ее толстой трубой глушителя в бок. Повторяю вопрос.
– Живых – я да хозяева новые. А вы кто? – тихим, к счастью, шепотом отвечает она.
– Медслужба Кронштадтской базы. Собираемся тут санбат развернуть.
– А в Ропше что? – спрашивает она.
– Заканчивается очистка от людоедов. Многие нам помогают из местных – заявляю я, не моргнув глазом. Она вроде верит, кивает головой. Вроде обрадовалась.
– Хозяева где?
– В угловой комнате. Только…
– Что? – улавливаю я недосказанность.
– Вон в той комнате – неживые. Четверо.
– Это старые хозяева? – зачем-то спрашиваю я.
– Нет, прошлые слуги… – тихо говорит тетка и вдруг беззвучно начинает плакать – слезы так и катятся. Сопереживать ей мне некогда, потому я киваю сочувственно и спрашиваю:
– Эта дверь куда?
– В чулан, – говорит она, не переставая плакать.
– Вы давайте-ка туда! Сейчас тут пальба будет – не ровен час, заденут.
– Если вы не справитесь – мне конец. Не пойду, – вдруг упирается баба.
– Все слышали? – вопрошаю я напарника, для солидности именуя его на «вы».
– Подтверждаю. Гражданских – убрать, – доносится из гарнитуры.
– Сейчас будет штурм, так что не спорьте. Могу стукнуть вас по голове, если это вас успокоит, – как можно более дружелюбно говорю бабе.
Впрочем, видно, придется стучать по голове, если не согласится. На мое счастье, она сдается.
Чулан маленький, захламлен всякой фигней, вроде как телефонов и раций в нем нет, потому запускаю туда бабу и щелкаю засовчиком. Не дело у себя всяких мутных при зачистке за спиной оставлять… Она, конечно, может заорать и все такое, но все-таки я ее запер.
Теперь по лестнице наверх. Ага, в этой комнате – если баба не соврала – неживые слуги. А в этой – живые хозяева. Тихо поднимаюсь на последние ступеньки. Так, а теперь-то что делать?
Учили. Что надо одной рукой держать пистоль, другой открыть дверь – ручка здесь богатая, необычная, но как открывается – мне понятно. И потом в комнату на полусогнутых и вбок. Света там должно быть больше, чем в холле – на втором этаже не щиты на окнах, а решетки. Но потянувшись к ручке левой рукой, замираю – вроде как по ту сторону какое-то шевеление. Шаги, что ли? Баба двери перепутала? Или я перепутал – и тут, например четверо зомби. Или живые? Стоят, слушают моё шуршание и ждут, держа дверь на мушке?
Желание смотаться вниз становится очень сильным. Просто вот доминирующим. И еще я чувствую себя дураком полнейшим. Единственное, что меня сюда загнало – весьма нелепый приказ. Даже два дурацких приказа – один от Павла Александровича, который мне, в общем-то, не командир, а другой от инвалида.
Он мне тоже никто и звать его никак… И какого, собственно, хрена мне тут надо? Мне тут ничего не надо, и я с удовольствием переместился бы силой мысли в Кронштадт к Надьке, а если б еще и сменить мокрые грязные шмотки на сухое… Да еще и пообедать!
И катись оно все ежом – в конце концов, за сегодня я убедился, что вояка я никакой, просто ребята меня прикрывали всегда, вот я и мог гордиться, а на деле-то сегодня вылезло, что я скорее багаж, обуза, обоз… И место в больнице мне давно готово… и стыд глаза не ест, в конце-то концов… Или ест? И… И хватит праздновать труса, будь оно неладно все!
Ручка мягко поворачивается до того, как я беру ее рукой. Дверь беззвучно открывается, и мне кажется, что мы одинаково удивляемся – я и парень моего возраста, открывший дверь. Не, я удивился все же меньше: он не успевает ничего сделать, а я уже дважды влепил в него пули, звонко бамкнувшие ему в грудь.
Его отшатывает назад, а до меня доходит, что я не причинил ему вреда: такой звук нам еще Николаич показывал – так бумкают пули в пластины тяжелого бронежилета. На парне броник есть, а вот на мне нет ни фига, кроме грязной, перемазанной в земле и мягком битуме одежонки.
А еще у парня в руках ружье – здоровенный автоматический дробовик, дорогущий и с очень надежным и точным боем, это-то я теперь с закрытыми глазами определю – натаскали охотнички. Медленно, как в дурацком режиме слоумо этот дробовик разворачивается стволом в мою сторону.
А я так же медленно пытаюсь двигать в другую и давлю раз за разом на спуск, и это такое дикое напряжение всех мышц, включая всякую, не очень нужную обычно мелочь, вроде мышц, двигающих ушные раковины, и мышц, поднимающих яички…