Мы из Кронштадта. Том 3.
Вот у меня, черт его дери, все напряжено до звона, и выстрелы из ПБ идут не так, как всегда, а с громадными временными промежутками. Я стараюсь попасть ниже бронежилета, и наконец, кроме треска впившихся куда-то совершенно не туда пуль, слышится один звучный чвяк, но чертов парень переносит удар пули, как древний спартанец.
Рядом со мной пролетает что-то, чем был заряжен патрон ружья, грохот выстрела обвально глушит нас обоих, но я и сам не заметил, как успел схватиться свободной рукой за его ружье и не даю ему в теснотище этой влепить в меня заряд – а он старается, раз за разом его выстрелы лупят вверх, и все же он с каждым разом гнет ствол ниже и ниже – сильный, сволочь.
А у меня за всем этим как-то очень неожиданно кончились патроны. Теперь тяжеленный пистолет, висящий на запястье, стал пустым куском железа… Тут парень очень больно бьет меня по ноге своим ботинком… ботинок словно медный водолазный – так больно, аж искры из глаз, как на Новый год!
Выстрел уж совсем с моей башкой рядом, впритирку – еще раз, и… и я от отчаяния долбаю его в голову пистолем… Он успевает отшатнуться, да пистоль у меня – ПБ, он тяжеленный, и ствол у него длинный, вот этим стволом ему и прилетает в глаз. А вот на тебе, гад!
Еще! И еще! И вот так!
Пистолет вывернулся из руки от первого удара и теперь я бью им как просто кистенем странной формы. Для дикаря и пустой кусок железа – оружие!
Противник роняет ружье и валится с грохотом, словно он статуй или конный рыцарь. А я шарахаюсь в сторону, как учили, и приседаю за какую-то тумбочку, потому что к нам из соседней комнаты буквально выпрыгивает молодуха – видно, подруга моего партнера по нелепой рукопашке с нелепым сжиганием патронов впустую.
С ходу она лупит в мою сторону несколько выстрелов из чего-то зажатого в руке – я никак не могу их сосчитать, потому что в это время занимаюсь одновременно массой неотложных дел, а именно: стряхиваю с руки пустой пистолет, тяну из-за спины автомат и пытаюсь сжаться до самых минимальных размеров, чтобы спрятаться за небольшой тумбочкой…
От этой пальбы уши опять как отбивные, глаза слезятся – видно, в отделке комнаты много было всякой современной фигни, вот ее и разнесло в едучую пыль. Какие-то ошметья плавают в воздухе, неожиданно пробирает чих, но автомат я, наконец, сдергиваю, и он уютно и привычно оказывается в руках.
Молодуха по-ковбойски опрокинула роскошный стол и бахает из-за прикрытия, что-то вереща, но лупит не прицельно, на мое невероятное счастье. Зря это она! Автомат в ответ шутя шьет этот стол навылет, и после второй неряшливой очереди я своими отдавленными ушами все же слышу, как она там валится на пол. Тут начинает возиться парень, и я луплю туда. Страшно хочется визжать, но на это времени нет: пули дробно барабанят по парню, а он все шевелится.
Трассеры вылетают совершенно неожиданно: я был уверен, что у меня еще полрожка, а тут вдруг щелчок затвора показывает, что рожок пустой. Ну вот совершенно. И щелчок этот бьет по нервам почище выстрела.
Мне много раз приходилось менять рожки, но у меня никогда так не тряслись руки, поэтому я трачу невиданно много времени на то, чтоб воткнуть рожок в автомат. Передернуть затвор и мельком порадоваться, что никто из моих приятелей не видел всей этой безобразной сцены… и уж тем более я не собираюсь никому рассказывать про всю эту мутоту… Вообще никому…
– Доложи обстановку! – неожиданно доносится из гарнитуры.
– Я живой, – отвечаю я первое, что пришло на ум.
– Это самое главное, – довольно дружелюбно говорит голос в гарнитуре.
– Ну а то, – отвечаю я, чувствуя, что только что разгрузил десяток железнодорожных составов с люминием. Нет, даже, пожалуй – с чугунием. Точно – с чугунием!
– А перестрелка?
– Ну, тут было три человека. Двух подстрелил, одну в чулане запер. И вроде еще в комнате сколько-то зомбей есть. Тех не трогал…
– Контроль?
Ну да. Я знаю, что надо проверить, что там с теми, по кому я лупил. Но мне так неохота вылезать из-за тумбочки… не, умом я понимаю, что тумбочка эта никакая не защита, но я тут прижился. Я вполне готов дальше жить тут – за тумбочкой.
Мне тут нравится.
И я, стараясь не высовываться, долбаю парой очередей – по парню и по молодухе за столом. С парнем проще – я его вижу, и то, как он мертво дергается под пулями, убеждает в том, что он – готов. Молодуху я не вижу.
Все, надо вылезать на простор комнаты.
К моему глубочайшему удовлетворению, деваха тоже готова. Хотя я наделал в столешнице дырок, а попала в молодуху всего одна пуля – в щеку. Даже не сказать, была покойница красивой или нет – лицо перекошено ударом пули и залито густо кровищей. Руки холеные, все пальцы в перстнях, и даже на мой непросвещенный взгляд – дорогущие это перстни. Парень тоже готов, и броник ему не помог – лежал-то он ко мне головой. Вот ему и прилетело так, что вышибло мозги из башки. Вообще положено блевать после такого, но на меня вид раскрошенной головы не действует никак. Я слишком устал, и мне наплевать. Да и вид привычный уже.
– Порядок. Чисто, – говорю я в гарнитуру и, как столетний старикан, тяжело опускаюсь на тумбочку. Заднице неудобно – одна из молодухиных пуль попала в тумбочку, продырявив ее знатно, вокруг дырки торчат тонкие щепочки-занозы.…
Ладно, чуть-чуть отдохну, а занозы – черт с ними, главное – не ерзать.
– Прикрой! Иду к тебе! – говорит гарнитура.
Глава 4. Команда лекаря. Коты и людоеды
Меньше всего мне хочется шевелиться, но я все же шевелюсь. Сначала открываю парадную дверь, старательно проверив в меру своего понимания, нет ли на ней каких поганых сюрпризов. Потом выхожу на дворик. Опять в нос шибает запахом трупа.
Когда обнаруживаю источник, только удивленно лупаю глазами и глупо ухмыляюсь. Иду встречать калеку. К моему удивлению, напарник не верхом двигает, а прет на четвереньках. И волочит с собой пулемет. Я вовремя успеваю заткнуться и не спрашиваю, почему он не на лошадке. Ясно, что с колен на кобылу не вскочишь.
– Надо же, а я думал, что врут, – говорит удивленно напарник, увидев распятого на калитке дохлого кота. От него и воняло.
– Что врут? – тупо спрашиваю я, старательно озирая пространство перед собой.
– Про котов, – отвечает инвалид.
Можно подумать, что я после этого ответа что-то понял.
Но вот его предложение идти в дом я понимаю отлично, и мы с радостью запираемся в коттедже. А потом я все же заставляю себя еще раз вылезти – и возвращаюсь с лошадью.
Почему-то мне неловко бросать ее там. Вроде как привык. Своя вроде скотина уже.
А может, и то, что гараж пустой, а скотинка все же уже проявила себя как достойное транспортное средство. Опять же, идет послушно, не рыпается. Скормил ей остатки мокрого хлеба. И поставил во дворе, у сарая. Не к крокодилу же ее загонять…
Инвалид уже забрался на второй этаж – я нашел его в комнате, где мы такую дурацкую перестрелку устроили.
– Экую тарантиновщину родригесовскую вы тут устроили… никакому Гаю Ричи не снилось, – искренне высказал свое резюме калека.
И я вынужден был с ним согласиться.
– Та комната не проверялась? – кивает калека на дверь, откуда выскочила под огонь молодуха.
– Нет, я сразу за тобой пошел.
Инвалид морщится. Потом с преувеличенной вежливостью говорит намекающе:
– Вас не затруднит все же проверить то помещение – я, к моему сожалению, могу вас только подстраховать, так что не будете ли вы так любезны?
Язвит, гад. Ну да, мне говорили не раз: непроверенные помещения за спиной не оставлять. Можно подумать, что у меня времени было полно – я его же и прикрывал. А он еще, видишь, разводит тут петербургскую пресловутую вежливость.
Иду к двери, аккуратно открываю ее и своим приборчиком бегло осматриваю. Людей нет. В голове проносится вдруг, как мы могли бы с ним именно по-интеллигентски общаться:
– Знаете… вот я все же, простите за навязчивость, хотел бы высказаться…
– Да-да, я вас внимательнейшим образом слушаю!
– Понимаете ли… не хочу показаться грубым… но ваше поведение… оно меня ввергает в некоторую растерянность и дискомфорт… Вы уж простите, что я так вот, прямолинейно…
– Что вы, что вы, голубчик! О чем речь… ох, простите, одну секунду – там морф… буквально – пару коротких очередей…
– Да-да, конечно! Вам помочь?
– Нет, что Вы! Я справлюсь, а вы, если не затруднит – сожгите, пожалуйста, во-о-о-он тот БТР, что направляется, кажется, в нашу сторону… если, конечно, вам это удобно…
– Никакого неудобства, буквально полминуты!
…
– Да, так на чем мы прервались?
– Э-э-э-э… понимаете ли… я все же, простите уж, имел нахальство выразить свое неудовольствие вашим поведением…
– Ну, дорогой мой! Я, признаться, был уверен, что вы, в свою очередь…
– Извините, что прерываю вас, коллега, но вон из того домика по нам стреляют… Как вы считаете – может, заляжем?
– Да, пожалуй, вы правы… и, если вы не против, – давайте возьмем его штурмом, коллега?
– Ну… собственно, почему бы и нет? Пойдемте. Хотя, знаете ли – вот именно об этом я и хотел с вами поговорить…
Но мой напарник все же переходит в грубой прозе и нетерпеливо спрашивает:
– Ну? Ну что там?
Не могу отказать себе в некоторой язвительности и отвечаю. Не успев полностью выйти из образа, только что болтавшего у меня в мыслях:
– Боюсь, что продолжительное общение вас с конским поголовьем сильно сказалось на вашем словарном запасе, знаете ли. Здесь у этих ребяток была техническая комната: компьютеры, мониторы, рация есть. Все вроде исправно, огоньки вот горят всякие.
– Рация? Какая? – обрадованно спрашивает напарник, довольно шустро шурша коленками по покрытому пылью полу.
– Понятия не имею, – искренне отвечаю я.
– Серьезно? – удивляется пропущенный мной в комнатенку блондин. На стул он вскарабкивается моментально – так дети залезают, и тут же начинает внимательно оглядывать не столько рацию, сколько листочки бумаги, приклеенные к стенке рядом.
Потом поворачивается и невинным тоном спрашивает:
– Ты что, действительно не знаешь, как с этой штукой работать? Это ж самая простая из всего простейшего.
– Нет, не знаю. А ты можешь сделать простейшую операцию по удалению аппендикса? Или вот зашить девственную плеву с целью восстановления таковой? – рявкаю я в ответ. Нет, ну ведь действительно бесит! Сам не пойму, с чего я выбрал в качестве простого эту операцию с этой манипуляцией… Черт его знает. И то, и другое не делал, то есть делал на трупе еще в институте аппендэктомию, а пластику вульвы не делал вообще. Ну, то есть мне говорили, что это просто, даже проще простого…
Впрочем, блондин примирительно поднимает ладони, дружелюбно улыбается и идет на попятный:
– Я же не в обиду, не возмущайся, просто она и впрямь… В общем, не сердись! Сейчас я с нашими свяжусь, со связью-то куда веселее!
– Ладно, пойду соберу оружие, да гляну, что там и где.
– Пока не ушел – в гараже у них что?
– Пусто. И крокодил, – честно информирую его.
– Это ты о ком? – удивляется напарник.
– Ну, крокодил. Или аллигатор – я в них не разбираюсь. Ящерица в полтора метра…
– Ничего себе ириска! Я-то сразу почему-то об одном знакомом подумал…
– Не, это не известный сапер, а вполне себе безвестная тварь, – успокаиваю я его.
– Ясно, понял. А живой или неживой?
– Пес его знает. Вроде шевелился, ну так по сейчасним временам это ничего не значит, – мудро отвечаю я ему.
– Ага, – кивает он башкой и углубляется в таинство проталкивания радиосообщений в пространство. Или как оно там называется…
В комнате подбираю здоровенный автоматический дробовик с барабанным магазином и совершенно незнакомый пистолет девахи.
Вроде я такое в кино видал. Ни запасных магазинов, ни подсумков на мертвых нету. Парень меня удивляет: по виду он тщедушный ботан, мелкий и тощий, но силы в нем было явно несоразмерно. Так-то я бы сказал, что это типовой ботан-задрот, которому и километр пешком пройти тяжко. Придаток к компьютеру, а дрался как большой, даже при том, что я в него одну-то пулю точно всадил. Вот, сподобился убедиться, что людоедство дает силу. Немного подумав, стягиваю с него тяжеленный бронежилет – здорово запачкан кровью и мозгами, но выглядит солидно – не ровен час, придется его на себя напяливать. Если нас тут прижмут, а это не исключено.
Поднимаю и наскоро обтираю от натрусившийся пыли выручивший меня ПБ. Пока перезаряжаю, осматриваю комнату. Общее впечатление – пошлая роскошь. Причем без вкуса. Ну вот некоторые предметы обстановки явно в ансамбле, но натащено и всякого сильно позолоченного. По принципу: «Оченно я это богатствие уважаю!»
Прикидываю, что делать с запертой в чулане теткой. Потом вспоминаю, что тут еще и зомби по соседству. Ладно, они заперты, погодят малость, ничего с ними не будет. Аккуратно поглядываю попутно в окна – вроде пусто вокруг.
А вид со второго этажа красивый – неожиданно даже для себя отмечаю попутно.
– Есть связь, – негромко докладывает из комнатки блондин.
– И как там?
– Все идет очень неплохо, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, потери минимальны, враг разгромлен, а за нами скоро приедут. Оружие собрал?
– Ага.
– Тогда давай, помогай, тут у них все же видеонаблюдение имелось. Посматривай в крайний монитор – узнаешь обстановку?
На черно-белом мониторе четыре картинки: двор с лошадью, парадный вход, подходы слева и то, что за сараем. Это мне чертовски повезло, что мы подошли с тыла, и никто не увидел меня во дворике. Видимо, из-за того, что тут деваха сидела. Так-то женщины аккуратнее и внимательнее мужчин, но эта, видно, не отнеслась к обязанностям всерьез.
А парень занят был – у входа стоит пара сумок, я их видел, когда напарнику дверь открывал, да и в комнате сумки стояли – ясно, что готовились уехать, собирали бебехи.
Оп! А на чем они готовились уезжать-то? В гараже-то у них, кроме мелкого крокодила, ничего нет. Да и не транспортные животные крокодилы, ни разу такого не слыхал. А сумок – внизу две, да наверху четыре, и все громоздкие. То есть пешком не убежишь. И получается, что неизвестно, кто к нам в гости раньше приедет – свои или чужие.
Убираю свежанабитый патронами магазин в разгрузку – пока на картинки любовался, руки привычно набивали патрончиками пустые магазины – и говорю о своих опасениях напарнику. Тот кивает несколько рассеянно – слушая одним ухом, во второе ему толкуют что-то важное по рации. Не дожидаясь окончания приема, повторяю уже сказанное. К моему удивлению, он реагирует достаточно спокойно. Корчу недоумевающую рожу.
– Не волнуйся, о том, что мы здесь, никто не знает. Значит, если за ними приедут раньше наших – мы вполне будем неожиданностью. Вломиться они не смогут. Дверь заперта и в гараж, и в дом, окна заколочены, так что не проблема.
– Могут быть свои ключи.
– А я на цепочку запер, – успокаивает меня напарник.
– А шваброй не подпер? – огрызаюсь я, потому как уже на покойном бронежилетчике убедился, что сила у людоедов есть, и вынести пинком цепочку они в принципе могут.
– Шваброй не подпер, – соглашается блондин.
– Ну так, и как?
– Пока никак, ждем, – достаточно спокойно отвечает он.
Пес его знает. Так, издаля – похоже на то, что он знает, что говорит.
– Может, тетеху эту выпустить из чулана? – спрашиваю я его.
– А зачем? – удивляется он.
– Кофе бы нам сварила. По запаху судя, хороший у них тут кофе.
– Это я и сам унюхал, однако погодим. Тетка эта неизвестно кто, даже если она душой и телом за нас. Не ровен час, чужие первыми приедут, начнется тут свистопляска, а тетка будет под ногами путаться, еще, глядишь, ее и продырявят. Да и в кофе неизвестно что добавить может, если она не вполне за нас. Мы ей никак не родственники. К этой дробе патроны нашел? – показывает он взглядом на непривычных очертаний, какой-то монолитный дробовик покойного компьютерщика. Тот и впрямь выглядит словно состоящим из двух деталей – самого оружия и здоровенного барабана. Калибр впечатляет, явно 12. На прикладе, к слову, видны крупные буквы АА–12.
– Нет, не попались. И запасного барабана не видал. И с чего тетке нам что-то сыпать?
– А я почем знаю. С чего она внизу сидела? Да и перстеньки на упокойнице такие, что тетка вполне может и просто позариться. Не снял перстеньки-то? – спрашивает инвалид.
Нет, перстеньки я не снял. Во-первых, некогда было, во-вторых… Во-вторых, это вообще-то чистое мародерство, а таковое в приличном цивилизованном обществе не приветствуется. Собрали оружие, восполнили потерю боеприпасов – никто и раньше слова не сказал бы.
А вот за золотые зубы и обирание всяких ценностей с тел в регулярных армиях наказывали нередко. И я не знаю, как настроен мой напарник. В нашей охотничьей команде в самом начале этой Беды разговор такой был. Не меня одного интересовало, как играть по новым правилам, потому и решили обсудить.
Я же разговор и завел, вспомнив эпизод, когда немецкие панцергренадеры пристрелили своего же камрада, который ночью ползал по нейтральной полосе и драл у мертвых русских золотые зубы и часы. Как только вернулся – камрады его обыскали. Нашли золотишко и пристрелили.
Без всяких трибуналов, прямо в окопе. Меня это сильно поразило в первую очередь потому, что я точно знал: ребята из вермахта у нас тут, нимало не стесняясь, грабили всех и вся, не терпя никакого возражения. Если баба или старик, например, не хотели отдавать тулупчик и валенки, то им тут же стреляли в голову и с теплых тел вещички стягивали – и такое творилось, что в 41-м, что в 42-м повсеместно – от Ленинграда до Сталинграда.
И тырили они все – даже то, что к полу приколочено было шурупами. А тут внезапно такая деликатность и щепетильность.
Николаич тогда промолчал поначалу, вместо него ехидно спросил Ильяс:
– А потом это золотишко и часики они куда дели? Выкинули, небось, с отвращением на дно окопа? Или обратно трупам вернули?
– Не знаю, этого в описании происшествия не было, – ответил я.
– Серега! Ты как считаешь, почему пристрелили? – повернулся к нашему пулеметчику Ильяс.
– Похоже на то, что этот фриц был на посту – скорее всего, у пулемета. Пост бросил, полез за добычей, пока остальные не набежали. Значит, если бы русские атаковали или пустили разведку, то у пулемета никого, тревогу поднять некому, в блиндаже подсменки сладко спят – бери всех голыми руками, режь сонными или просто тупо: в трубу от печки бутыль с «молотовым» и гранаткой сверху запечатать.
Серьезная это подстава – хуже, чем если бы просто уснул; не мудрено, что пристрелили, – раздумчиво ответил Сергей.
– Тоже так считаю – молвил Андрей.
– Ладно, это понятно. Тогда почему во всех армиях это не приветствуется? – я решил все же понять до конца, что да как.
– Гоголя читать доводилось? – неожиданно спросил Николаич.
– Ну, разумеется! – даже немножко обиделся я.
– Собственно, ребята вам уже ответили, но у Гоголя это еще более ярко показано.
– Не припомню что-то такого…
– Да помните, просто внимания не обратили. Тарас Бульба, осада польского городка. Куренной Кукубенко в поединке свалил польского витязя в богатом убранстве. Другой куренной – Бородатый вроде звали – польстился на драгоценное оружие, одежду богатую и амуницию, бросил курень, стал обирать труп, и тут казака панский слуга и убил ножом в шею.
Курень без командира остался, всыпали ему потом, этому безначальному куреню, да и командир, в общем, позорно погиб – от ножика сраного, от слуги. Это потеря дисциплины, управляемости войск и в итоге причина поражения получается, вот чем погоня за богатством во время боя оборачивается.
Помнится, полководец Велизарий во время штурма города в Персии чуть не погиб – воины его кинулись грабить, при нем остался пяток телохранителей, а враги как раз контратаковали… Так что тут вопрос не морали, а дисциплины. Вон, американцы своих морпехов не наказывали за сбор трофеев, включая и золотые японские зубы. Только чтоб не во время боя, а после. Тогда – можно.
– Так что, мы, значится, как американцы теперь будем? – расставил точки над i я.
– Получается так. СССР кончился. Мораль кончилась. Примеры для подражания теперь у нас другие, – грустно улыбнулся Николаич.
– Не заморачивайся. Считай нашу артель трофейной командой, – подмигнул Вовка.
– Как, все понятно? – закончил разговор Николаич.
– Ну, в общем – да. Вспомнил до кучи еще и Бушкова с его Сварогом. Там тоже один герцог перед боем подскакал к вражеской панцирной пехоте и бросил им несколько горстей роскошных бриллиантов.
– И панцирники стали за них друг с другом резаться, строй сломали, перемешались, осталось потом только добить, – кивнул Андрей.
– Ага. И потом бриллианты собрать, – хмыкнул Серега.
– Во-во. А скажи напоследок, почему сонный часовой меньше виноват и что за фича с бутылкой в трубе от печки? – уточнил я некоторые непонятки.
– Похоже, не понимаешь – уснуть можно и случайно. Бывает, все люди. А вот бросить товарищей и полезть за зубами – это осознанно, спланировано. Знал, на что шел. Потому правильно, что пристрелили – другим неповадно будет. А то раз свезет, два свезет. А в третий – не свезет. И из-за одного дурака все сдохнут.
– Ну, теперь дошло. А бутылка зачем?
– А был у нас старик, учитель по НВП. У него физиономия была распахана – рот ему давно порвало, улыбка такая мрачная все время получалась. Вот он и рассказал мне как-то – у меня с ним хорошие отношения были, – что это ему куском буржуйки в лицо прилетело. В блиндаже как тепло сделать? Печечку поставить.
А чтоб жить можно было не в дыму – ставится труба. Вот мимо проходящие немцы, из разведки возвращаясь, им туда, в трубу, гранату и вложили. Он потом улыбнулся нехорошо и сказал, что немцы неправильно сделали. Когда ответно так немецкие блиндажи наказывали, то сначала в трубу бутылку кидали с бензином или что там было под рукой, а потом гранату. Похоже, понял?
– Ну что тут неясного – печка вдрызг, пламя облаком, а из блиндажа никто и выскочить не сможет…
– Вот, получается оно самое… – закончил разговор Николаич.
Черт, как вчера все было, а уже сколько времени прошло…
Меня вразумляет голос блондина:
– Вот и сними, а заодно и патроны поищи. На пулемет расчет слабый, патронов мало, а из этой дуры вполне можно заураганить, – говорит инвалид.
– Считать это приказом, сэр?
– Именно. И вообще глянь, что там может пригодиться – неизвестно, сколько нам тут сидеть.
– Ты же сказал, что уже усе – победа и виктория, а тут еще воевать да воевать, – удивляюсь я, впрочем, уже выкатываясь из комнаты.
Ясно, победа-то победой, но еще далеко не все закончилось. Быстрый осмотр комнаты не дает результата – патронов нет.
Нашел несколько десятков часов, мобил, айфонов – все уже не работающие. Потом пошли тряпки-шмотки. Походя пнул собранные сумки – легкие. Вот одна из тех, что стояли внизу, у двери – тяжеленькая, рванул молнию – и вот они, патроны 12 калибра в увесистых коробках.
Еще один магазин-барабан, несколько гранат каких-то странных. Оружие незнакомое, но я слыхал, что с хорошим оружием разобраться несложно.
И действительно, не велика наука. Тетка, услышав из чулана мою возню, просит, чтобы я ее выпустил, но я непреклонен, тем более, что приказ у меня совсем другой. То, что приказ нужно исполнять по возможности четко и без самодеятельности, я знаю точно. Главное, чтобы командир был толковый, тогда он вполне вероятно видит больше и прогнозирует лучше. За то время, что я тут воюю с охотничьей группой, мне баек нарассказывали. Которые на самом деле и не байки, а реально бывшие эпизоды, да и своими глазами видел многое.
Глава 5. Команда лекаря. История дубовых Харь как руководство к действию
Хотя, конечно, то, что я видал – не так кинематографично и впечатляюще, как то, что рассказывал мне, например, тот же Павел Александрович. У него на каждый чих находился, как у Швейка, достойный пример. И про такие ситуации говорил.
Ну, недалеко ходить. Подполковник Никитин Николай Михайлович командовал шестью флотскими «Харрикейнами». Задача – прикрытие наших войск в районе Колпино.
Дежурство уже к концу, бензина не богато, скоро на базу идти. Вдруг пост ВНОС сообщил, что от Гатчины на Колпино идет армада немецких Ю–87 «лаптежников» – до 40 штук с прикрытием, сверху истребителей с десяток, мессера. Только успели дубоватые, здоровенные «хари» развернуться в том направлении – приказ: «Не допустить бомбежки Колпино, задержать!». Понятно.
Что-то сейчас ценное в Колпино. Приказ есть приказ – ответили «Есть!», хотя вшестером против полусотни немецких самолетов не размахнешься. Тем не менее, по приказу Никитина атаковали практически на встречных курсах, лоб в лоб, но со скольжением, чтобы курсовым оружием бомберы не могли прицельно пользоваться. Сами не стреляли – не до того, лишь бы не впилиться самим, а фрицев пугануть.