ИНКВИЗИТОР. Божьим промыслом. Книга 17. Кинжалы и векселя

– Какое же счастие, что вы ко мне заехали, господа, – продолжает госпожа Эшбахт, – не будь вас, так я бы и не узнала, что нас приглашают.

Слава Богу, что господа торопились и стали уже прощаться, иначе генерал и додуматься не мог, что бы его жена ещё им наговорила от великого спустившегося на неё счастия.

Он проводил их до переправы и там, в Амбарах, передал господина барона и господина графа на руки полковнику Ульфредсену, который при появлении процессии, видно, перекрестился. А Волков дождался, пока граф сядет в лодку, помахал ему рукой и наконец вздохнул спокойно.

«С одним сиятельным закончено. Остался ещё один!».

Едва вернулся домой, как баронесса и начала:

– Это хорошо, что они заехали к нам! Не будь их…

– Я уже слышал: я бы ничего не сказал вам о приглашении на свадьбу, – догадался генерал.

– Да, не сказали бы.

– Ну так я вам и сейчас скажу, что мы на неё не поедем!

И тут жена, вперив на него взор, замерла в непонимании и удивлении: да как же не поедем?

А генерал, сев за стол, и говорит:

– Мария, в этом доме есть какая-то еда?

И пока ему собирали стол, Элеонора Августа пришла после удивления в себя, присела с мужем рядом и говорит:

– Да как же так не поедем, если нас сам курфюрст приглашал, и граф Сигизмунд тоже?

Супруг смотрит на эту женщину, и ему, честно говоря, очень не хочется, чтобы её видела маркграфиня Оливия. Он не может себе объяснить это своё нежелание. Барон как будто стыдится своей жены. Оливия – женщина страстная, необыкновенно притягательная, красивая и неглупая. И совсем иное дело его данная Господом жена. Маркграфиня ещё и посмеётся над такой. Нет, он точно не хочет ехать с баронессой на свадьбу в Швацц. И тогда он спрашивает у жены:

– Госпожа моя, а чего вы больше хотите: быстрее переехать в замок и давать там балы или съездить на свадьбу графа в Винцлау?

– А при чём здесь свадьба и переезд? – искренне не понимает Элеонора Августа. – Уж не вижу я, зачем вы всё то сплетаете воедино?

– А затем и сплетаю, что поездка в Винцлау стоить будет отнюдь не дёшево, – замечает ей супруг.

– Ой, вы опять про эти деньги свои?! – почти возмущается баронесса. – И много ли тех денег надо будет?

– Да, я опять про деньги, – спокойно говорит ей генерал. – И денег тех надо будет много. Там и подарок надобен новобрачным, а это всё-таки маркграфы сочетаются с герцогами, им серебряных ложек мало будет. Опять же платья вам новые, да сама поездка, да охрана нужна будет.

Она смотрит на него чуть раздражённо: ну, на платья и подарки баронесса была согласна, это она понимала, но охрана:

– Какая ещё охрана? Зачем нам на свадьбе охрана?

Волков только рукой махнул: «Кому я это всё объясняю?».

Он берёт кружку с пивом, которую Мария только что поставила перед ним.

Когда уже дело шло к ночи, Сыч наконец явился.

– Что случилось, экселенц?

– Завтра надо нам быть в Малене, собери людей. Человек шесть.

– А что за дело? – Сыч без приглашения уселся рядом с господином.

– Самое то, что ты любишь, – мрачно произнёс генерал.

– Откуда вам знать, экселенц, что я люблю? – без тени веселья поинтересовался Фриц. И так как генерал ему ничего не сказал, он спросил: – Так что мы делать будем?

– Адвокатишку одного надо поспрошать, – отвечает генерал. Он кладёт руку на плечо своего человека и теперь говорит так, чтобы Фриц Ламме всё понял: – Потолковать с ним как следует.

– Ну понятно, – говорит Фриц Ламме. – Ёж накопал что?

– Накопал, накопал.

– Ладно, набрать человек шесть, кто половчее будет.

Волков кивает.

– Выезжаем на рассвете? – уточняет Ламме.

– Ты с ними на рассвете, а у меня ещё дела есть, я после заутрени поеду, – он достаёт один золотой, протягивает его Сычу.– Коней и телегу мои возьми, а это людям.

– Ага, – коннетабль любит золото, Волков это давно приметил, вот и сейчас Фриц рассматривает монету с удовольствием, потом прячет её себе в пояс, встаёт. – Пошёл я народец собирать.

Глава 9

Утром Кляйбер ему доложил, что ещё до рассвета заходил Сыч с людьми, брал из конюшни лошадей и седла, также взял одну небольшую телегу. Потом они уехали. И прекрасно. Сам барон торопиться не хотел, а начал утро с привычного своего занятия, с пререкания с женой. Та просила его взять её и сыновей к Кёршнерам и ждать там визита принца, но супруг противился: дескать, у родственников и так кутерьма, в некоторых покоях приходится обивку отнимать, палить клопов, в иных местах стены красить, паркеты править.

– В общем, не до вас, – но он пообещал: – Как принц будет подъезжать, я за вами пришлю.

Баронесса дулась, как обычно, и по привычке своей начала было просить денег на новый наряд, принца встречать, но Волков сказал ей, что платье она себе купит в Ланне, когда повезёт Хайнца на обучение в монастырь. Этого было достаточно, чтобы Элеонора Августа тут же принялась мечтать о поездке в Ланн, волноваться, думать о всяком и на время позабыла про покупках, а потом и вовсе, как бы вдруг, взяла у мужа его чашку с кофе и отпила один глоток. Поморщилась и сказала:

– О Господи, гадость какая, как вы это пьёте, да ещё и смакуете? – и тут же заглянула в чашку и… выпила ещё немного.

Потом к нему пришли Ёган и Кахельбаум, принесли свои бумаги, и они стали считать деньги, и Ёган сказал, что на дорогу до границы его владений нужно почти шесть тысяч монет.

– Да откуда столько-то? – мрачнел барон.

– Господин, так я не придумываю, я не один те места смотрел, я же с мастером Брюкмаером ездил. Он считал, я записывал. Да и, честно говоря, куда там дешевле? Холмы да буераки всю дорогу, почитай; хорошей земли мало. Там одного леса получилось на тысячу. Так что шесть тысяч – это только вприкидку.

Волков не мог сказать почему, но он рассчитывал на сумму в четыре тысячи. А вот Кахельбаум как раз и попросил на новые склады у реки именно столько. И опять тут не обошлось без Брюкмаера. Это он снова всё посчитал.

– Этот Брюкмаер ваш, поди, уже на золоте ест, – недовольно замечает барон.

Управляющий и староста молчат; а ещё нужно было, как посчитал Кахельбаум, четыре с половиной тысячи на выкуп у мужика той пшеницы, что удалось тому собрать в эту жару. И это не считая того, что нужны были ещё деньги на ремонт дороги до Заставы.

– Ладно, пока начнём строить амбары и выкупать хлеб, – сказал барон и велел Гюнтеру принести мешок с серебром, чтобы выдать Кахельбауму аванс.

– А с дорогой что? – интересовался Ёган.

– Пусть сеньоры сначала начнут, хоть полпути протянут, – объясняет Волков. – А то я начну, а они ещё передумают.

Когда его ближайшие помощники уходили, он поинтересовался:

– А у замка был кто? Что там происходит? Строят ли?

– Строят, сеньор, строят, – заверил его управляющий. – Споро взялись, народа немало нагнали, кладку равелинов заканчивают; если так пойдёт, может, через неделю или две уже и ворота поставят.

«Ну хоть что-то!».

Но это не сильно его радовало; по сути, из того серебра, что он взял у туллингенцев, у него осталось меньше десяти тысяч, а если посчитать, то чуть больше девяти. Строить обещанный епископу храм было уже не на что. Только на деньги с продажи олова.

«Как вода сквозь пальцы! Считаю их, чтобы только раздавать!».

А ведь он ещё намеревался погасить к Рождеству проценты по кредитам и начать закупать в замок всякое надобное. Но на это у него почти не оставалось серебра.

«Вот вам, дорогая баронесса, и балы, и свадьбы, и поездки в Ланн за платьями!».

С этими мыслями генерал отправился в Мален. А когда сел в карету и поехал, глядя из окна на привычные поля, на разбитые вдоль дорог крестьянские огороды, на пасущихся коров на склонах холмов, начал закипать от нахлынувшей ярости, едва вспомнил, что кто-то собирается всё это у него забрать. Он темнел лицом и сжимал кулаки:

«Мой Эшбахт забрать собираетесь? Кровью блевать будете. Кровью!».

***

Да, ему понравилось, как был одет новый слуга Петер Вольф. Как и велел Волков, мальчишка был одет во всё синее, синие чулки и синий берет. Благородный цвет, что и говорить. Только башмаки и перчатки Гюнтер купил ему чёрные. Молодец выглядел как юноша из богатой городской семьи. Он как раз зашёл в покои, когда генерал заседал там с Ежом и Сычом. Они обсуждали, как им подойти к адвокату Альбину.

– Войдём в дом, Ёж говорит, нет у него жены, детей нет, там с него и спросим, – предлагает Фриц Ламме.

– А прислуга? – вспоминает генерал. – У него прислуга имеется.

Сыч большим пальцем на правой руке изображает движение. Всем всё становится ясно. И Волков говорит тогда:

– Нет, никакой лишней крови. С меня уже довольно.

– Ну ладно, войдём в дом, прислугу прищемим, спрячем где-нибудь… – тут как раз Сыч замолчал, так как Петер принёс поднос, на котором стояли кружки с пивом. Фриц внимательно оглядел нового слугу, пока тот составлял кружки на стол. А когда Петер ушёл, Волков, взяв кружку с холодным пивом, спросил:

– А как ты думаешь войти к нему в дом?

– Постучим да войдём, – беззаботно отвечает коннетабль. Едва плечами не пожимает.

– А не откроет? – сомневается Альмстад.

Тут Фриц отвечает ему грубовато:

– Так вот не ной, а придумай что, чтобы открыл.

«Дурак! – Волков смотрит на своего коннетабля осуждающе. – Всё никак не успокоится, что Ёж теперь ему не подчиняется!».

А Сыч продолжает как ни в чём не бывало:

– Вот, к примеру, мальчишка ваш этот новый… Он очень даже может подойти.

Нет. Барон качает головой. Волков не хочет втягивать в это дело молодого человека, которого он ещё и не знает.

– А зря, очень даже он нам подходит, – сокрушается Фриц Ламме.

– Не его это дело.

– Как пожелаете, – соглашается коннетабль и отпивает пива. – Ладно, придумаем что-нибудь.

Пока два дня барон следил за подготовкой к приёму принца, участвовал в разных советах, осматривал украшения в большом зале ратуши и даже утверждал меню к праздничному пиру, Сыч и Ёж занимались своим делом. И вот к ночи второго дня от их прошлого разговора они пришли к нему, когда он ужинал с Кёршнерами, отозвали его из столовой, и Фриц сказал:

– Экселенц, всё готово, мы с Ежом хоть сегодня, хоть завтра можем этого адвокатишку поспрашивать.

– Тянуть нет нужды, – отвечал ему генерал.

– Ну, значит, сегодня к нему наведаемся, – обещал Сыч. – Вы только скажите, что у него вызнать надо.

– Что вызнать? – Волков задумался. А потом и говорит: – Я сам к нему пойду.

– Экселенц, да ну! Зачем? – сомневается Ламме.

– А вдруг вас узнают? – согласен с Сычом Альмстад.

Но генерал хотел сам задать адвокату один вопросик. Хотел видеть глаза этого мерзавца. И посему барон закончил ужин и стал собираться.

Дома на той улице были хорошие, у каждого дома фонарь горел. Так что совсем темно не было. Нужно было быть аккуратным, поэтому карету с гербом он оставил за пару улиц до нужного места, пересел на коня Кляйбера. И прибыл к дому как раз тогда, когда дело уже началось. Он остановился в тени там, где притаились двое из людей Сыча, и слышал, как Ёж, стуча в дверь, говорит:

– Господин адвокат, господин адвокат!

Тишина стояла на улице. Волков поглядывает по сторонам. Нет, всё спокойно, ни в окнах свет не загорается, ни стражи нет.

– Господин адвокат! – продолжает стучать Альмстад.

И тут, кажется, из-за двери кто-то спрашивает его, и Ёж говорит:

– Я Франс Вальдер, я конюх господина Шруминга. Пауля Шруминга, твой господин должен его знать. Слышишь? Позови его!

Снова голос из-за двери, но слов Волков расслышать не может. И тогда на окне второго этажа распахивается ставня, из окна появляется лампа, и высокий мужской голос спрашивает:

– Что тебе нужно?

И тогда Ёж снова начинает:

– Господин адвокат, я Франс Вальдер, конюх господина Шруминга.

– Ну и что? – Альбин высовывает лампу из окна подальше, хочет, видно, осветить того, кто его разбудил. Сам свешивается за нею, глядит вниз. – И что?

– Он меня к вам прислал, он желает завещание переделать.

– Сейчас, что ли? – не верит адвокат.

– Он преставляется, господин адвокат, уже и поп был, причащал его, вы же знаете, как он хвор.

– Да знаю, знаю… И что же, до утра не дотерпит он? – у обладателя высокого голоса явно нет желания тащиться куда-то ночью и переделывать какие-то завещания.

– Да как же дотерпит?! – восклицает Ёж с неподдельным возмущением. – Говорю же, уже причастился, в любую минуту может отойти.

– Послушай, как там тебя… конюх… – начинает адвокат, но Ёж находит, что сказать ему:

– Господин адвокат, хозяин сказал, чтобы я передал вам, что он заплатит вам восемь талеров, я вам принёс задаток, вот у меня четыре монеты! А ещё он сказал, что это дело богоугодное, что вам то зачтётся.

– О! – доносится из окна, потом следует пауза и продолжение: – Ладно, я одеваюсь. Ты с лошадью?

– Да, господин адвокат, – откликается Альмстад.

И потом ставень на втором этаже закрывается, свет угасает. И вскоре открывается входная дверь, и женщина с лампой в руке впускает Ежа в дом.

– Пошли, ребята, – тихо произносит Фриц Ламме, и несколько теней за ним движутся к дому, а потом и заходят в него. И ничего не происходит. Из дома не доносится ни звука. Волков, Кляйбер и фон Готт остаются на улице, но это длится недолго, вскоре дверь снова открылась и снова появилась лампа.

– Экселенц, всё готово.

И тогда генерал, оставив Кляйбера на улице при лошадях, с фон Готтом пошёл в дом. А едва вошёл и едва Сыч запер за ним дверь, он увидал на полу чёрные пятна и сразу спросил:

– Прислуга где?

– С ней всё в порядке, дурень думал подраться, так его успокоили, но он жив, а ещё были мальчонка и кухарка, всех в чулан посадили, – рассказал Сыч и повёл господина на второй этаж дома.

Адвокат одеться не успел, как был в ночной рубахе до пят, так и валялся в ней на полу, руки вывернуты назад, стянуты верёвкой. Сыч крутил, это Волков признал сразу. У несчастного широко раскрыт рот, он тяжко дышит с подвыванием:

– А-а… А-а… Господи, Господи… А-а…

Глава 10

Когда появляется барон, начинает причитать:

– Господи, да Господи… За что же это всё?

Волков подходит ближе и наклоняется к нему, заглядывает ему в лицо. Сыч услужливо светит лампой.

– Знаешь меня? – спрашивает барон.

Альбин приподнимает голову:

– Знаю, знаю, господин, вы почётный маршал города, Эшбахт, барон Рабенбург.

– Да, почётный маршал, Эшбахт, барон Рабенбург, – соглашается с ним генерал. – А сестра моя кто? Знаешь?

– Знаю, знаю, графиня фон Мален! Самая прекрасная женщина в городе.

– Да, самая прекрасная, а ты что велел о ней кричать рыночным крикунам? – продолжает генерал. – А?

– Я? – удивляется адвокат. – Я ничего… Я такого не велел… Это не я!

Но генерал наступает ему сапогом на голову, прижимает её к полу.

– Не ври, жаба, я даже знаю, сколько ты платил за то.

– О-о… О-о… – стонет под сапогом адвокат. И продолжает упорствовать: – То не я!

– Значит, не хочешь говорить, не хочешь умереть честным человеком, – констатирует генерал. – Всё. Вешайте его.

И тут же один из людей перекидывает верёвку через стропило потолка, а ещё двое уже берут другой её конец. А Альбин, видя это, верещит:

– Не надо, господин Эшбахт, умоляю, я умоляю ва-ас.

– Кто тебе велел возводить хулу на графиню? – холодно спрашивает Волков, глядя, как адвоката поднимают к петле. – Ну, говори, пока есть время ещё.

– Это всё Бельдрих, он просил, – сразу выпалил адвокат, но на генерала при том не смотрел, так как прямо перед его носом качалась уже петля.

– Сколько он тебе заплатил? – продолжает барон.

– Нисколько, нисколько, – спешит отвечать адвокат.

– Ты, что же, бесплатно взялся за такое дело? – не верит генерал.

– Нет, не бесплатно… – и тут Альбин заплакал. – Не нужно меня убивать, прошу вас.

– Смерть ты свою заслужил, попробуй теперь заслужить жизнь, – отвечал ему барон.

– А что? Как заслужить? Вы только молвите! Прошу вас… – он рыдал в голос.

– Что тебе обещал Бельдрих за хулу на графиню?

– Участие в тяжбе Корфа, больше ничего, клянусь, – затараторил адвокат. – Я был бы вторым адвокатом в деле о земельном участке у озера. Он собирался отсудить большой кусок земли у наследников. Они были глупы. А Бельдрих спросил меня, есть ли у меня хорошие крикуны в знакомцах, он сказал, что сам не хочет от себя о том просить. Дело, говорил, щепетильное. Я и согласился… Он сказал, что про графиню нужно покричать немного и памфлеты про неё развесить, чтобы читали. Я и взялся.

Волков удовлетворённо кивает:

– Понятно, понятно… Он не захотел такой грязью заниматься, знал, что это может и боком выйти, а у тебя ума отказаться не хватило. Ну хорошо… А кто решил напасть на молодого графа?

– А про такое я даже не знаю, то не моего ума дело, не моего, – снова подвывал Альбин, потому что ему на шею надели петлю и затянули её. – Господин Эшбахт, скажите, что мне нужно вам сказать, чтобы вы меня не убили? Ну что? Ну скажите? Прошу вас!

– Ну хорошо, – соглашается генерал. – Хорошо. Ответь-ка, а где прячется Ульберт Вепрь?

– О Господи! – адвокат разевает рот и начинает стонать, подняв глаза к потолку. – О-о-о-о-о… Ну откуда же мне про то знать? Откуда, я же не так…

Но Волкову противно всё это слушать, он машет рукой: заканчивайте. И два человека, что держали конец верёвки, подтягивают её на себя, ноги адвоката отрываются от пола, и его стон переходит в неприятное сипение… Голова склоняется на бок, лицо моментально наливается кровью и становится сизым, даже в свете лампы то видно, но он таращится на генерала и продолжает ещё шевелить губами. А один из людей Сыча вдруг обхватывает висельника за ноги и с силой дёргает его вниз. И поясняет зачем-то:

– Это чтобы побыстрее было.

Волков оборачивается и выходит из спальни адвоката. Спускается по лестнице, а за ним идёт фон Готт. Ещё недавно он, может быть, и оставил бы негодяя в живых. Может быть. Но барон был так добр до того, как напали на ЕГО Брунхильду и ЕГО «племянника», а ещё до того, как он узнал про то, что некоторые похвалялись, что заберут у него ЕГО Эшбахт. Теперь же генерал хотел, чтобы все холуи Маленов знали, что служить этим чумным крысам – дело опасное. Очень опасное.

«Кровью блевать будете!».

Утром, едва открылись ворота города, Сыч с его людьми выехали из Малена. О том ему сообщил Ёж. А барон как ни в чём не бывало принялся за дела, тем более что на почте его с утра ждало письмо от Его Высочества. Наконец-то! Принц писал, что будет уже через четыре дня. Волков собрал всех тех, кого считал своими соратниками, и прочитал им письмо, а после и говорит:

– Господа, время ещё есть, но это не значит, что оно у нас в избытке. Давайте уже сделаем то, что надобно.

В тот же день, вернее, в ночь того дня он снова поехал к сенатору Гумхильду. И снова вызвал его к себе в карету, недолго говорил с ним. Главное, что хотел узнать генерал: как чувствуют себя те, кто не является его сторонниками. И убедился, что чувствуют они себя ровно так, как того и нужно барону.

– Говорят, какие-то люди повесили одного адвоката, – рассказывал Гумхильд, косясь на генерала. – И то были совсем не разбойники. Город о том только и болтает.

– Я думал, город болтает о визите принца. Ну хорошо… А откуда же вы знаете, что не разбойники? – поинтересовался Волков.

– Разбойники не вешают, разбойники режут, или головы проламывают, – объяснял сенатор. – Да и не взяли у него ничего, хотя в комнате был ларец с деньгами. Да и откуда у нас взяться таким лихим разбойникам, чтобы не стеснялись ночами врываться в дома честных людей? Таких у нас давно не было.

– М-м… – понимает генерал. – Не было давно? А что же болтают люди насчёт этого дела?

– Много чего болтают, но больше всего… люди волнуются, – замечает Гумхильд.

– Людям свойственно волноваться, – говорит ему генерал и добавляет: – Особенно тем, за кем водится всякое недоброе.

На это сенатор только покивал головой: ну да. Ну да…

«Люди волнуются, – барон ехал домой и размышлял обо всём услышанном. – И пусть. Тише будут себя вести».

Он, конечно, не был в том доподлинно уверен, но, кажется, его послание дошло до тех, кого в городе считали партией Маленов. «Главное, чтобы они забились под камни и не устроили чего во время визита принца!».

***

Принца он поехал встречать лично. С ним были Брюнхвальд, Рене и Роха. А также пятьдесят лучших солдат и пятьдесят мушкетёров Эшбахта во всей своей красе. Ещё с ними выехал из города капитан Вайзен с пятью дюжинами лучших горожан о конях. Все ехали со флагами, впереди шли трубачи и барабанщики.

Свита принца вся уместилась в девяти каретах, из охраны с ним было два десятка кавалеристов. Дальше тащились телеги со скарбом и слугами.

Когда встреча состоялась, все остановились и Волков, спешившись, подошел к карете принца, чтобы его приветствовать, молодой человек, к неожиданности для всех, выпрыгнул из кареты и, нарушая протоколы, обнял генерала.

– Ах, барон! Наконец-то мы сюда добрались!

Это было на глазах у многих. А ещё Георг Альберт поздоровался с фон Готтом самым дружеским образом, протянул руку:

– Фон Готт, и вы здесь?!

Оруженосец сиял! Два молодых человека были явно рады видеть друг друга. А из кареты выглядывал и Годфруа де Вилькор.

– Господа, охота вам обниматься тут в жаре да пыли? Принц, зовите барона в карету, там и поговорите, и поехали уже!

И Его Высочество тут же поддержал своего товарища:

– И вправду, барон, садитесь к нам.

Волков не стал перечить и уселся с молодыми людьми.

– Барон, знали бы вы, как нам осточертело всё это! – сразу начал Георг Альберт. – В каких только дырах мы не побывали! Я объездил все захолустья от Вильбурга и до Малена.

– Да уж, – поддержал его Годфруа Эрнст Алоиз де Фрион граф де Вилькор. – От дурной еды мы даже чесаться начали.

Волков улыбался, разглядывая этого красавца, кивал ему, а ещё удивился тому, как тот хорошо выглядит для человека, что провёл в разъездах целый месяц; кажется, граф был посвежее принца. И платье у него было менее пыльным.

– А эти скучные приёмы, а глупые подарки! – продолжал принц. – Вы бы только видели, какой дряни мне понадарили.

«Ну что ж, будем надеяться, что три тысячи талеров, что выделил принцу в подарок Мален, его не разочаруют!».

– А вы бы видели, в каких нарядах встречали нас провинциальные дуры, – смеялся граф.

– О Господи, барон! – сразу поддержал его Георг Альберт. – Это надо было видеть.

– Господа, – Волков тоже смеялся, – вы должны быть снисходительны, не все же имеют доступ к последним веяниям, что царят при дворе. Уверен, что многие из тех, кто вас встречал, и вовсе не бывали в столице.

– Да-да… Мы понимаем. Мы пытались, пытались быть снисходительными, барон, – уверяет его де Вилькор, – но иногда это было выше наших сил.

– Не смеяться над ними было просто невозможно! – со смехом рассказывал генералу принц. – Господи, а если бы вы знали, чем нас всё это время поили!

«Шалопаи!».

И вот с ними в одной карете он ехал до самого Малена, слушая их рассказы и весёлые жалобы. Он смеялся вместе с ними и добавлял свои остроумные замечания. Так они и въехали в город. Тут уже люди вышли на улицы встречать Его Высочество, и принцу пришлось заняться своими непосредственными обязанностями, а именно выглядывать в окошко кареты, махать людям, высыпавшим на улицу, ручкой и улыбаться им.

Так их довезли до дворца Кёршнеров, где принц продолжал работать. Он терпеливо улыбался, когда генерал представлял ему хозяев дома, а также семейство Фейлингов и ещё два десятка дам и господ из тех, которых генерал считал своими. Уже был накрыт лёгкий обед из страсбургских и других мясных, рыбных и сладких пирогов и лёгких вин, чтобы Его Высочество мог слегка перекусить с дороги, но не сильно наедаться при этом, потому что его ждала месса. И как только гости перекусили, кавалькада карет поехала в центр города, в кафедрал, на праздничную мессу.

Глава 11

– Я скоро от этих месс с ума сойду, – поначалу пригорюнился Георг Альберт. Но Волков, да и епископ, понимали, что длинной мессой с дороги они принца только утомят, и потому эта служба была так же быстра, как и хороша.

– А вы знаете, святой отец, – в конце говорил принц с некоторым удивлением, – ваш хор очень недурён. Он не хуже хоров вильбургских будет.

На что отец Бартоломей, польщённый, кланялся ему. А де Вилькор ещё и добавил:

– А ещё повар у вашего родственника… как его там?

– У господина Кёршнера.

– Да-да, у него… весьма недурён.

Дальше гостей ожидала главная задумка горожан. Едва Его Высочество со своей свитой сел на помосте под навесом, который возвели для него перед ратушей, едва ему принесли вина и льда, как началось шествие дев города Малена. Волков скромно хотел усесться во второй ряд за Георгом Альбертом, полагая передать место возле принца его дяде, но принц вдруг настоял на том, чтобы барон сел подле него, по левую руку. А уж дядя где-то там… При том Георг Альберт сообщил Волкову шёпотом: