За стеной: начало конца...

Глава 2

Я всегда боялся порки, хотя и думал постоянно, что пострадать за кого-то и тем более потерпеть физические мучения - это дело не только нужное, но и полезное.

В Красном интернате, где мы с Е02 провели всё детство, воспитатели учили лишь, как правильно держать лопату и как различать драгоценный камень от обычной фальшивки.

Нам с самого детства упрямо внушали, что желтая энергия, за которой мы с Е02 каждый день спускались почти к самому ядру Земли, была необходимой пищей для Великой Матки и Великой системы. Поэтому и Е02, и другие клоны нисколько не противились этому мнению. Никто из жителей Иверета не ставил под вопрос эти неоспоримые факты, никто, кроме меня.

Почему же я вдруг так неслышно затесался в ряды сомневающихся и почему во мне всегда обитали эти мысли, которые противоречили общей заданной формуле?

Пришло время вам ответить на этот вопрос, уважаемый мой читатель, а также рассказать подробнее, зачем мне пришла в голову мысль делать эти записи, которые быть может никому больше, кроме меня, не понадобятся.

Если вы предложили мне вспомнить самые яркие впечатления из моего совсем еще ребяческого возраста, то первое, чтобы я воскресил в памяти был тот день, когда мне впервые дали в руку книгу.

Это случилось в мой третий день рождения. Хотя я не знал, да и не мог знать время, когда я появился на свет, но мне почему-то всегда хотелось, чтобы днем этим был двадцать четвертый день зимы. Раньше, до Великой Катастрофы, наши предки жили наверху, на черной земле и зеленой траве. Над ними светило солнце, которое теперь мы можем видеть только в игре. У этого источника света было такое влияние не только на умы наших предков, но и на всю обитающую на планете природу. Когда оно поднималось особенно высоко, на земле нашей наступало лето, а когда пряталось за облаками – приходила зима.

Мет, бывший воспитателем в нашей группе, часто нам говорил, что вот сейчас, в это самое время земля была бы покрыта первыми крупицами снега, и мы догадывались, что к нам незаметно подкрался декабрь.

Часто я говорил ему, что в двадцать четвертый день зимы Великая Матка произвела на свет нас с Е02. Он обычно посмеивался и гладил нас по нашим темно-каштановым вихрам.

Он был не похож на остальных воспитателей, был постоянно весел и даже шутил. Под его бледно-серыми глазами, которые проглядывали сквозь круглые прорези, были несколько уже заметных глубоких морщинок – немых свидетелей его почтенного возраста.

Ко мне он относился с особой трепетностью. Не знаю, чем именно я, еще тогда совсем ребенок, мог его к себе расположить, но за обедом мне всегда доставался лучший кусок, и спал я не возле двери, как мой Е02, а рядом с теплым гостиным залом, где жили воспитатели.

Так вот, когда снова наступил мой третий день рождения, он взял меня за руку и отвел в подвальное помещение. Там, в одной из крошечных комнат, выбитых прямо в стене, находилось хранилище со стопками бумаг. Эти бумаги были разложены небольшими кучками и скреплены друг с другом с помощью толстых картонок.

Мет мой объяснил, что каждая из этих стопок зовется книгой, а также рассказал мне тогда, что в бумагах этих них сокрыта вся мудрость мира. И с этого дня он стал меня учить читать.

Вечерами, когда уже над Красным интернатом тушили желтый фонарь, возвещавший всем жителям о наступении дня, воспитатель брал меня с кровати и спускался со мною в подвал, и там при тусклом свете свечей, мы, сгорбившись над книгами, впитывали в себя все доставшееся нам даром наследие предков.

Сначала я читал тоненькие книжечки с разноцветными толстыми вкладками, на которых были нарисованы диковинные существа. Мет рассказывал, что они назывались животными и жили раньше неподалеку от человеческих домов.

На страницах книг они не только двигались, но еще и разговаривали друг с другом и даже попадали в комические истории.

Например, мне особенно запомнилась история про одного кролика и лиса, постоянно враждовавших между собой. Я долго смеялся, когда прочитал, как однажды кролик заманил лиса в терновый куст.

Я рос и с возрастом возрастал не только мой организм, но и разум. Тело требовало больше пищи, а ум желал напитаться новым чтением.

Мет мой к тому времени уже совсем состарился, и я совершал один эти ночные вылазки в подвал, каждый раз идя на страшный неоправданный риск. Чем именно меня привлекало чтение, я не знаю, но мне казалось, что в этой бумажной глыбе, которая прячется на самом дне земли, сокрыт весь смысл моей жизни, и что именно там скрываются ответы на все мучившие меня вопросы.

На моих глазах буквально оживали герои прошлых столетий, жившие в земном суетном мире. Я видел, как они переживали жизнь, как принимали смерть и как учились преодолевать мучительные испытания. И всегда мне хотелось попасть туда, к ним, раствориться с их жизнью, стать с ними одним существом.

Находчивые Дон-Кихоты, милые маленькие принцы, удачливые Гарри Поттеры целый день маячили у меня перед глазами и занимали все мои мысли.

Где-то в одной из стопок листов я однажды встретил слово Бог. Помню, как тогда меня оно сильно заинтересовало, потому что главный герой обращался к Нему с просьбами, и Он на все его просьбы давал ответ.

На следующее утро я спросил о Нем мета, но он лишь поднес палец к своему старческом рту и попросил, чтобы я больше не заводил таких разговоров.

Время шло, и книг с этим словом становилось все больше. Я понимал, что для древних людей оно было не просто звуком, а имело физический смысл. То есть это был Человек, наделенный огромной и непостижимой властью, который мог излечивать болезни, посылать деньги и завоевывать территории. Но жил Он не во дворце и не в доме с простолюдинами, а где-то в другом измерении и, видимо, управлял оттуда всеми мирами и войнами. Найти место Его обитания было делом невозможным, потому что нигде, ни в одной из книг об этом не говорилось ни слова.

Зато в нескольких совсем древних романах я встретил еще одно интересное слово «Христос». И в скором времени понял, что это, возможно Его второе Имя. Звучало оно как-то по-особенному тепло, как звучит обычно имя родственника или близкого друга.

Где-то в одной из маленьких книжек я прочитал, как Он однажды явился маленькому бездомному мальчику и отвел его на елку. А под утро обнаружилось, что мальчик замерз и умер. История эта подействовала на меня особенно сильно. И вообще все книги, в которых говорилось о Нем, я читал с особым увлечением.

Последняя книга, которая оказалась у меня в руках, была особенно интересной. Мне было уже двенадцать лет, и я заступал через месяц в шахту. Так вот в это самое время я прочитал книгу об одном семействе (запрятана она была почти на самом дне подвала). В ней говорилось о трех братьев, носивших фамилию Карамазовы. Одного из них по имени Дмитрий обвиняли в убийстве отца.

Я и раньше, пожалуй, брал в руки подобные истории, в которых расследовались чьи-то убийства, но эта на меня подействовала с непередаваемой силой. Здесь почти на каждой странице говорилось о Нем, и говорилось с необыкновенной жгучей силой. Каждая строка была пропитана Его пребыванием, будто Он Сам был отдельным героем книги, или даже больше – её автором, и руководил всеми событиями.

В одной из глав, в разговоре двух братьев я услышал легенду о Великом Инквизиторе и несколько дней в мозгу у меня слышались отголоски слов безумного старика. Мне, рожденному в неволе и в вечной каторге постоянно не давал покоя вопрос о свободе. Только что стоит за этим призрачным словом, я решительно не знал. Быть может, каждый имеет право на свою собственную свободу, и моя свобода заключается в освобождении от этих рабских оков?

Я чувствовал, что за всеми метами, кроме моего воспитателя, стоит зло, и только он один как будто принадлежал другому роду.

Я говорил несколько раз об этом своему Е02, но он только пожимал плечами. Он пробовал изучать буквы вместе со мной, но быстро соскучился. Играть в капсуле, как он считал, гораздо занимательнее.

А мне, мне было обидно за то, что мы родились после Великой Кататстрофы, за то, что у нас нет света. Но больше всего меня томил мой нагрудный номер. У меня не было имени, и это было самым страшным приговором.

Мой мет утешал меня, объясняя, что сейчас ни у кого нет имен и что так называть нас, людей, гораздо удобнее. Но в словах его я чувствовал ложь. Впрочем, добиться от него истины в каком-либо вопросе было делом не из легких. Видно было, что он меня жалеет по-особенному и знает что-то больше нас, простых смертных клонов, но рассказывать об этом боится.

Его не стало за две недели до моего тринадцатилетия. Он уже почти не ходил и лежал в отдельной комнате для больных. За несколько дней до смерти к нему пришел наш бригадир и долго о чем-то беседовал. Потом он вылетел быстрее пули, с красными от гнева глазами, спустился в подвал и дал какие-то распоряжения воспитателям.

На следующей день мой читальный зал опустел, книги куда-то исчезли, а к мету, научившему меня читать, перестали пускать любых посетителей.

Мне было до жути обидно, что я не успел с ним даже проститься. Еще обиднее было мне, когда я лишился книг. Они были моими единственными товарищами в шахте, и я всегда к ним спешил после долгого рабочего дня. Теперь, когда их не стало, я, как и остальные клоны, стал играть в капсуле. К тому времени мне уже исполнилось четырнадцать, и нас разместили по бункерам и одели в робы.

Иная реальность, в которой мне удавалось бывать каждый день, была по-своему прелестна, но не шла ни в какое сравнение с книгами. Да, здесь можно было почувствовать себя в древнем мире, окруженным заботливою природой. НО здесь не было мысли, здесь не было того, над чем заставляли меня каждый день думать эти истории, запечатленные на бумаге. А главное здесь отсутствовала фантазия, которая помогала мне представлять мир, описываемый на страницах книг. В игре всё представлялось готовым, приторно-красным, а потому не очень интересным.

В скором времени я свыкся со своим положением, и даже полюбил по-своему свой труд. И возможно мое мысленное бездействие продолжилось бы и дальше, если бы Е02 не заболел смертельной болезнью. Я вдруг понял, в одно мгновение, что наши земные дни – лишь прах, и никто о них не вспомнит, если мы сами не оставим после себя память. Я почувствовал, что должен, как и те великие люди, написавшие эти книги, запечатлеть свой след на бумаге. Мои потомки, которые, быть может, когда-то выйдут на свет, узнают про нас, клонов, тех существ, которые остались живыми после Великой Катастрофы и ушли под землю. И, быть может, рукописи мои найдут и сделают из них настоящую книгу.

Мой воспитатель-мет говорил мне, что древние писали сначала ручкой на листе, а потом уже несли в печать свое творение. Как-то я попросил показать этот волшебный предмет, оставляющий черточки на бумаге. Он молча принес мне на следующий день целую упаковку ручек и несколько толстых блокнотов.

Они несколько лет лежали у меня без дела в шкафу и переехали со мною в бункер. И вот, когда Е02 стал угасать, я подумал о книге и стал…учиться писать. Первые мои буквы были похожи на страшных будьдогов, они то прыгали с остервенением вверх, то катились также беспорядочно вниз. Только по прошествии нескольких недель я стал выводить что-то более-менее достойное и теперь могу делиться с вами своими размышлениями.

Древние тоже писали дневники. Я как-то даже читал дневник одного подростка, это было очень занимательно и тоже заставляло задумываться о многих, казалось бы, уже известных истинах.

Пусть мои будни тоже послужат во благо нашего подземного царства. Я чувствую в себе потребность творить, и она должна быть исполнена.

Глава 3

Простите, что я так увлекся в предыдущей главе этой историей о моей любви к книгам, которая была привита дорогим воспитателем-метом. Но без нее, наверное, остальные записи не имели бы большого смысла. Я остановился на том, как к нам с Е02 подоспели клоны.

Этим постоянным жителям наших окрестностей было чуждо сострадание и сочувствие. Поэтому они не стали долго церемониться со мною и сразу же закрутили руки назад. Затем один из них, видимо, решив оглушить меня, громко закричал прямо в ухо:

- Грязный урод, тебя велено доставить к Лобному месту!

- Да, сегодня мет наконец-то всыпет тебе по полной!

Над шахтой раздался громкий истерический хохот и оба приятеля поволокли меня к месту казни.

Иверетская шахта состояла из трех широких туннелей длиной почти в пятьсот метров. Один из них был отдан работникам, которых насчитывалось больше тысячи душ, а в другом находился Мертвый каньон, где велась главная добыча драгоценных металлов. Вход же в третий тоннель был завален огромным камнем. Никто из жителей шахты доподлинно не знал, что же находится в его стенах. Некоторые из клонов, особенно приближенные к метам и знающие гораздо больше положенного для своих бездушных номеров, предполагали, что в этом тоннеле обитала сама Великая Матка вместе с источником энергии, питавшей Великую Систему. Там же, как я предполагал, жили своей незамысловатой жизнью и сами создатели наших реальностей.

Все три тоннеля выходили к Лобному месту, напоминавшему своими огромными размерами городскую площадь. В центре его стоял наш Красный интернат – небольшое двухэтажное здание из темно-бардового кирпича. Прямо напротив него высился маленький эшафот - плоский камень, твердо втоптанный в землю. Раз в день или в несколько дней перед дверями интерната творилась публичная казнь. Провинившийся перед Великой Маткой работник ложился всем телом на камень и избивался плетью.

Обычно прилюдное унижение чинилось над работниками шахты, если последние вдруг отлынивали от труда, не выполняли дневную норму, или же, как мой Е02, долго лежали больными.

Меты всегда старались изо всех сил, чтобы собравшаяся возле камня публика уходила довольной. Иногда виновного или, более того, измученного болезнью человека, забивали насмерть, и тогда клоны издавали громкий ликующий клич.

Для всех, кроме разве что нас с Е02, публичная казнь была самой долгожданной и желанной частью дня. Вот и сегодня, когда клоны подошли со мною к Лобному месту, здесь уже собралась добрая половина шахты.

Безымянные номера сидели на голых пыльных камнях и с упоением ждали начала порки. Из окон Красного интерната смотрели через покрытые желтой пылью стекла, несколько серо-зеленых глаз, принадлежавших, видимо, его воспитанникам. Воспитатели-меты никогда не запрещали детям глядеть на казнь, и даже более того, сами старались подвести их поближе к окну, как только палач начинал наносить первый удар.

С силой опустив меня на эшафот, клоны отошли в сторону. Ваш несчастный слуга медленно снял робу и застелил ею и без того горячий камень. Затем, остановив взгляд на своем уже порядком выцветшем номере, я стал смиренно ждать мета.

Палач появился перед огромной ревущей толпою клонов спустя полминуты. Увидев мета, крепко сжимающего твердую, как камень, плеть, серые номера вскочили с земли и наперебой закричали в спину несчастной жертве:

- Убей его насмерть, мет!

- Сделай его калекой!

- Отправь его тело в огонь!

Мет хитро прищурил под маской глаза и, обратившись к разъяренной толпе, прокричал в их раскрытые красные пасти:

- О великий иверетский народ! Сегодня снова один из наших жителей нарушил закон Великой Матки. Я01, который все это время здравствовал, вдруг решил заболеть. Но зато Е02 наконец-то изволил выйти на работу. Но прежде, чем он будет допущен к добыче великой желтой энергии, я хочу спросить вас, достоин ли он состоять в ваших великих рядах? Он, пролежавший целых девяносто дней в теплой капсуле в обнимку с любимой игрой? Ведь в это время вы, его бедные товарищи, должны были гнуть спину, чтобы прокормить нашу Великую родительницу!

- Позор Е02!

- Позор Е02!

- Проучи его хорошенько!

Мет, видимо довольный грозными возгласами, доносившимися из каждого уголка площади, поднял вверх правую руку. На Лобном месте воцарилось молчание.

- Я согласен, что виновник должен быть жестоко наказан. Сколько ударов заслуживает Е02?

С всех сторон, словно из прорвавшегося нарыва, полились зловонные голоса, полные безжалостной гнили:

- Сто!

- Триста!

- Тысяча!

- Пятьсот!

Мет расплылся в злорадной улыбке и громко крикнул толпе:

- Я буду бить Е02 до тех пор, пока кто-нибудь из вас не крикнет: «Довольно!».

Я кротко посмотрел в красные от крика лица толпы. Но в безумных глазах моих собратьев по цеху не было места жалости. Они пылали одним лишь гневом.

«Я буду забит до смерти, - отчаянно простонал я про себя, - и даже не попрощаюсь с Е02. А он, как он будет переживать, что отправил меня на погибель! Несчастный мой Е02!».

Еще по дороге к Лобному месту я решил про себя, что во все время порки буду лежать на камне с закрытыми глазами и молча отсчитывать удары. Но сейчас, когда мет оглашал приговор, я вдруг понял, чем должна была закончиться моя казнь. Мне захотелось вдруг снова, в последний раз насладиться бездушным видом Иверетких просторов, которым я отдал самые лучшие годы.

Попрощавшись мысленно с горячими каменными стенами шахты, я поднял взгляд на стоящий прямо напротив меня интернат, где прошли, пожалуй что, самые солнечные дни моей мрачной подземной юности.

В окнах душного Красного дома горел тусклый свет, которым щедро делились расставленные по всему залу керосиновые лампы. Несколько детских глаз смотрели с любопытством на несчастную жертву. Мне нравились маленькие лица клонов, которые все, как один, были розовощекие, круглолицые с большими серо-зелеными зрачками, в которых еще можно было разглядеть сострадание к замученным работникам.

В эту секунду я вдруг вспомнил, как вот так же когда-то на моих глазах был казнен один из клонов, над которым мет произнес такой же в точности суровый приговор. Но тогда я, маленький и покорный воспитательской воле, промолчал предательски и жестоко. Ваш герой всегда боялся суровых метов, учивших детей, что провинившихся работников нельзя жалеть, а тем более миловать. Долго еще серое бездыханное лицо забитого насмерть клона теребило мою хрупкую детскую душу. Забыть его окончательно помогла лишь тяжелая кирка, которую вручили мне сразу же после того, как мы с Е02 покинули стены Красного дома.

Выждав несколько секунд, пока клоны смолкнут, мет ударил плеткой по иверетской земле. Желтая пыль стройным столбом взвилась в горячий воздух шахты. Несколько громких вздохов просочилось из толпы к самому месту эшафота.

Следующий удар уже пришелся по моей спине, гладкой и черной от робы, никогда не видавшей стирки. Я стойко выдержал первые тридцать прикосновений плети. Но уже на тридцать первом ударе боль наконец-то дала о себе знать.

Мне показалось, что кожу мою содрали заживо, и теперь плеть гуляет лишь по оголенным белым костям. Я смотрел на детей, в их круглые глаза, в которых читался животный страх, перемешанный с нездоровым зверским любопытством. Они следили внимательно, следили, не отрываясь ни на миг, за этим мучеником, прощавшимся с жизнью прямо у них на глазах.

Я начал кричать, мне вдруг показалось, что крик сможет хотя бы на несколько мгновений заглушить эту непроходящую и все нарастающую боль.

- По – по – щадите! – прорвалось у меня из горла.

Среди клонов раздался чей-то дерзкий смешок.

- По-по-щади! – прорычал я, повернув голову к палачу.

Но тот продолжал равнодушно размахивать плетью. И вдруг откуда-то сверху, с самой крыши Красного интерната раздался чей-то тоненький, едва слышный голосок:

- Довольно! Пожалуйста, довольно!

Я, мет, а вместе с нами и вся толпа клонов подняли головы вверх. Из распахнутого настежь окна второго этажа на толпу смотрел маленький пятилетний ребенок. Его крошечные кулачки спешно вытирали слезы, лившиеся дружным потоком из испуганных глаз.

Палач в ярости отбросил в сторону почерневшую от крови плеть и недовольно прокричал воспитателю, стоявшему за спиной мальчика:

- Уведите ребенка! Спектакль окончен.

А затем также недовольно прошипел над самым моим ухом:

- Что ж, в кровь твою, Е02, видно были подмешаны счастливые гены. Благодари дурака-мальчишку за свое избавление! Только вот недолго тебе придется нежиться на камешке. Чтобы после завтрака вернулся в шахту и выполнил сегодня двойную норму, а иначе завтра получишь вдвое больше ударов!

Для меня, задыхавшегося от счастья, слова мета прозвучали в ушах победною песней. Я радостно покачал головою в ответ. Медленно и осторожно, будто опасаясь, что мои кости вот-вот рассыплются, я поднялся с земли и сел на камень.

Клоны, внезапно лишившиеся представления, разочарованно бродили по Лобному месту в ожидании завтрака. На меня уже никто не смотрел. Видимо, живой и почти здоровый, я никому из них не был нужен.

Через несколько минут двери Красного интерната растворись, и несколько метов-воспитателей, облаченных в серые засаленные халаты, вынесли на каменных подносах железные миски с вечно зеленой овсяной кашей, в которую словно колья были воткнуты такие же железные плоские ложки. Небрежно оставив их на пороге, они удалились обратно.

Кухня для маленьких клонов и их более старших собратьев была общей и располагалась в подвале темно-бордовых стен. Я обычно смиренно выжидал очереди и не спешил первым к тарелкам. Но сегодня, несмотря на боль, пронизывающую спину, я быстро подполз к еде и вырвал прямо из-под носа подоспевшего клона заветный завтрак.

С исступленной жадностью стал поглощать я холодную овсянку, сваренную еще неделю назад, не замечая терпкий запах плесени. Наконец, отправив последнюю ложку в изголодавшееся от волнения чрево, я отбросил миску в сторону и отправился за компотом, который меты также оставляли возле двери.

Уже взяв в руки легкую стальную кружку, я вдруг вздумал снова посмотреть в то самое окно, из которого прозвучал мой спасительный приговор. Створки его были закрыты, но сквозь тусклое стекло я смог разглядеть те самые два пытливых зеленых глаза, выдернувшие меня из цепких лап смерти, уже витающей над эшафотом.

Я отбросил стакан в сторону, как какую-то совсем бесполезную вещь, и встав во весь рост сделал глубокий поясной поклон.

Мальчик поклонился в ответ и сейчас же скрылся из виду.

Глава 4

Я не знал точно, сколько времени провел за работой. К концу дня кирка моя почти расплавилась в истерзанных мозолями руках, которые рабочие Иверета всегда старательно прятали под черными резиновыми перчатками. Влажные от постоянно проступающего пота волосы, вылезшие из-под такого же черного, как смоль платка, неприятно теребили уши и заставляли каждые десять минут обращать на себя внимание. Но более всего меня мучила в этот день непроходящая боль от ударов, врезающая острыми копьями в спину.

Выгрузив последнюю телегу с собранными наспех камнями, я присел на проходящие рядом рельсы и пустым, отсутствующим взглядом посмотрел на бесконечную железную цепь из переполненных слитками вагонов.

Года три назад, когда я еще умел мечтать, мне хотелось хотя бы раз украдкой ухватиться за самый край последней вагонетки, чтобы вместе с ней улететь в небесную высь. Мне почему-то казалось, что все поезда, покидающие наш родной тоннель, непременно должны следовать наверх.

«Вот бы хотя бы одним краешком, да что там краешком, кусочком уголка, самой чуточкой посмотреть на небо», - мечтал я тогда и свято верил, что небесная голубая высь может сделать меня счастливым.

Но поезд с перегруженными вагонами каждый раз отходил без меня, оставляя в пыльном, удушающем подземелье.

И вот сейчас, глядя на вагонетки, уплывающие в самую глубь туннеля, я почему-то вспомнил о своих прошлых мечтах, которые еще недавно казались такими близкими и осуществимыми. Сбросив с себя перчатки, я посмотрел на покрасневшие пальцы, покрытые черной несмывающейся пеленой из пыли, и тихо заплакал.

Жизнь моя, которую я с таким трудом вытащил из голодной пасти смерти, теперь казалась мне лишь длинной чередой вагонов, бесполезной и бессмысленной.