Они мечтали жить

Всё это я уже успела собрать к тому моменту, как вышла на открытую поляну и нос к носу столкнулась со стадом кентавров.

Они переходили границу целой процессией серебристых фигур, переливающихся на солнце так, что глазам становилось больно. Взрослые особи, молодняк и несколько старых, с вытертой шерстью на боках. Огромный вожак, с длинными витиеватыми рогами, закрученными в замысловатые спирали, стоял в стороне вместе с крепкими жеребцами, охраняя переход.

Заметив меня, они вздыбились. Копыта предупреждающе забили по земле так, что вибрация прошла сквозь подошвы и отдалась в коленях. Я замерла.

В груди всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, но я заставила себя дышать ровно. Очень медленно, чтобы их не спровоцировать, я развела руки в стороны, показывая, что у меня нет оружия, и сделала глубокий поклон, как меня научила Дора. Не отводя взгляда от вожака, я обозначила всем телом, что не враг им и чту их границы.

Вожак грозно фыркнул, аж воздух вокруг него дрогнул, но его тело чуть расслабилось. Только хвост всё ещё бил по бокам, то ли в предупреждении, то ли отгоняя лесную мошкару, что тучами вилась вокруг кентавров.

Стадо было крупным. Обойти его не представлялось возможным – оно растянулось по поляне широкой дугой, и любой мой шаг в сторону был бы воспринят как нарушение безопасности. Поэтому я просто села прямо на траву, сохраняя длинную дистанцию, и достала книгу. Пусть видят, что я занята своим делом.

Я раскрыла книгу на первой помеченной странице и принялась сверять уже собранные травы, хотя знала их теперь почти наизусть. Молчаливая трава – есть, правильно засушена, не перепутала с дурман-травой. Полынь – нужный сорт, не тот, что растёт у болот, а тот, что на сухих склонах. Шапка дурака – три штуки, целые, не червивые. На данный момент это всё, что я успела, но до вечера ещё далеко, и корзинка обязательно наполнится остальным.

Я листала страницы, краем глаза следя за кентаврами. Они понемногу успокоились, перестали бить копытами, и процессия снова двинулась – взрослые прикрывали молодняк, старые плелись в хвосте, а вожак с жеребцами продолжали стоять на страже, но уже не так напряжённо.

И тут я почувствовала тёплое, влажное дыхание. Оно коснулось моей шеи сзади, и волоски на затылке встали дыбом. Сердце пропустило удар, секунду спустя часто и глухо забилось где-то в горле.

Я медленно повернула голову. Рядом со мной стоял жеребёнок.

Совсем маленький, ростом мне по грудь, с мягкой серебристой шёрсткой, которая топорщилась на загривке, и огромными тёмными глазами, в которых плескалось чистое, незамутнённое любопытство. Его лошадиная мордочка, при этом по-детски наивная, тянулась ко мне, а розовые ноздри раздувались, втягивая запахи.

Я замерла. Если сделаю резкое движение и напугаю детёныша, вожак и жеребцы затопчут меня здесь же, не разбираясь. Если они увидят, что он подошёл ко мне сам – не решат ли, что я заманила его?

А жеребёнок тем временем обнюхивал мои плечи, шею и волосы. Его шелковистый, чуть влажный нос касался кожи, и я боялась пошевелиться. Потом мордашка добралась до уха, и тёплая струйка воздуха защекотала так неожиданно, что я не сдержалась – хихикнула и дёрнула головой, прижимая ухо к плечу.

Жеребёнок шарахнулся. В два прыжка он отскочил от меня и замер, глядя с испугом и недоумением. Мол, что это было? Почему ты дёргаешься?

Моё сердце рухнуло в желудок и там забилось в страхе, готовое разорваться. Краем глаза я видела вожака. Он застыл, превратившись в колоссальную статую, и только его глаза метали молнии, готовые испепелить меня на месте.

Вот я и подкинула ручку в сто первый раз, да не поймала.

Я сидела, не двигаясь, чувствуя, как по спине катится холодный пот, а пальцы судорожно сжимают книгу. Жеребёнок переступал с ноги на ногу, глядя то на меня, то на вожака, и, кажется, не понимал, почему все замерли.

Малыш сделал шаг ко мне. Осторожно, но настойчиво, и в его огромных тёмных глазах горело такое любопытство, что я на секунду забыла о страхе.

– Ты чего? – прошептала я едва слышно, одними губами. – Иди к своим, маленький. Иди, пока меня не убили.

Жеребёнок склонил голову набок, совсем как собака, когда не понимает, чего от неё хотят. Потом сделал ещё шаг и ткнулся мягким носом мне в плечо.

– Ну чего тебе? – шептала я, косясь на вожака, который, кажется, приблизился к нам на несколько шагов.

Жеребёнок фыркнул и вдруг, подогнув передние ноги, улёгся прямо рядом со мной. Тяжело, с громким выдохом, он положил морду мне на колено и замер, глядя снизу вверх с таким довольным видом, будто так и надо.

– Ты с ума сошёл, – выдохнула я. – Меня сейчас твой папаша убьёт или вон тот, с рогами, который искры глазами мечет.

Жеребёнок не реагировал. Он просто лежал, грел мои колени своим большим телом и довольно зажмурился, когда я нечаянно коснулась его холки.

Я погладила его – сначала робко, потом смелее. Шерсть оказалась удивительно мягкой, почти как у плюшевой игрушки, только живой и тёплой, с едва уловимым лошадиным запахом.

– Красивый ты, – сказала я тихо. – Серебристый весь, как луна. У тебя есть имя? Меня зовут Мира.

Жеребёнок, конечно же, не ответил. Он вдруг заинтересовался моими волосами, потянулся мордой, понюхал и фыркнул, отчего сиреневая прядь взметнулась. А потом его нос вновь добрался до моего уха.

Я отдёрнулась, потому что прикосновение к чувствительному уху оказалось почти невыносимым. Жеребёнок удивлённо моргнул и потянулся снова. Он явно не понимал, почему я дёргаюсь, и это его завораживало.

– Не надо, – хихикала я, отворачивая голову. – Щекотно же! Перестань, глупый.

Но он не переставал. Тогда я, лихорадочно соображая, запустила руку в корзинку и нащупала яблоко. Я прихватила его утром, надеясь перекусить в пути, но сейчас оно могло спасти меня.

– Смотри, – я протянула яблоко на ладони. – Хочешь? Это вкусно, обещаю.

Жеребёнок замер, медленно переводя взгляд с моего лица на угощение. Понюхал и схватил прямо с ладони, ловко подхватив губами. В одно мгновение яблоко исчезло и захрустело на зубах, брызнув соком. Детёныш довольно жевал, прикрыв глаза, а когда проглотил – вдруг склонил голову в неуклюжем, но совершенно осознанном поклоне.

У меня перехватило дыхание.

– Пожалуйста, – прошептала я.

И в этот момент раздался оглушительный рёв. Огромный вожак рванул вперёд, и его ржание хлестнуло по ушам так, что я зажала их руками. Он кричал на жеребёнка – я не понимала слов, но смысл был ясен: «Немедленно ко мне!»

Жеребёнок вскочил, сияя довольной мордой, и припустил к стаду. Ни капли страха или вины в его глазах не было – только радость от приключения и сладкое яблоко, тающее во рту.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как колотится сердце и дрожат руки. Жеребёнок добежал до матери, ткнулся ей в бок и что-то залопотал – наверное, хвастался. А вожак Наши взгляды встретились.

Я замерла, ожидая наказания. Он стоял неподвижно, только хвост бил по бокам да ноздри раздувались, втягивая воздух. И вдруг – чуть заметно, едва уловимо – он склонил голову. Один короткий кивок, после которого вожак развернулся и быстро вернулся к своему стаду, оставляя меня сидеть на траве с разинутым ртом.

Я тяжело выдохнула.

– Какая же я дура, – прошептала я себе. – Счастливая дура.

Когда мои эмоции от встречи с кентаврами наконец улеглись и сердце перестало колотиться, я отряхнула подол, подхватила корзинку и отправилась дальше. Из-за потерянного времени приходилось ускоряться – солнце уже перевалило за полдень, и до вечера нужно было успеть всё, что запланировала. Я решила добежать до озера Ламии без лишних остановок.

Это эльфийское тело было лучше моего прежнего: руки – длиннее и сильнее; талия – уже; плечи – изящные, но в них чувствовалась скрытая мощь. Длинные ноги несли меня над землёй почти без усилий. Первое время в лавке Нэнн я была неуклюжей, как детёныш косули, так они говорили.

То головой билась о низкий дверной проём в подвале, то спотыкалась в лесу о корни, которые, казалось, сами подставлялись мне под ноги. Иной раз, неловко взмахнув рукой, сбивала посуду со стола и потом собирала осколки под укоризненным взглядом старой Нэнн. Она не ругалась, только качала головой и вздыхала: «Эльфы, они такие воздушные, словно парят над землёй, а ты как взрывная землеройка в доме феи».

Сейчас же моё новое тело привыкло ко мне или я привыкла к нему. Я научилась ступать бесшумно – трава под ногами почти не мялась, а если и приминалась, то быстро возвращалась в прежнее положение, не оставляя следов. Я научилась различать далёкие звуки, понимать, кому принадлежит шорох в соседних кустах: зайцу, моховику или, может быть, более крупному зверю. Мне казалось, что я стала почти невесомой, хотя была выше Доры и большинства других сильван. Лёгкость – вот что я чувствовала, когда бежала по лесу, перепрыгивая через корни и камни, уворачиваясь от веток, которые норовили хлестнуть по лицу.

Подбегая к озеру Ламии, я остановилась в нескольких шагах от берега, спрятавшись за густыми кустами. Перевела дух и прислушалась к обстановке. Воспоминания о преследовании людей с собаками были ещё свежи, чтобы расслабляться. Лишняя осторожность никогда не помешает, особенно когда ты одна в лесу, а до портала бежать долго.

Вокруг было спокойно. Птицы перекликались в кронах, выводя свои немудрёные мелодии. Мелкие зверьки копошились в траве, шуршали листьями, перебегали с места на место. Где-то рядом стрекотал кузнечик. Горная река с шумом падала в озеро с небольшого водопада – этот звук я уже научилась узнавать издалека, он стал для меня ориентиром. Ничего необычного, никакой опасности.

Я вышла из укрытия, подошла к самой кромке воды, где тёмная зеркальная гладь отражала нависающие над озером ивы. Присела на корточки, поставив корзинку рядом, и несколько раз стукнула пальцами по воде – раз, другой, третий, создавая расходящиеся круги.

Долго ждать не пришлось.

Вода всколыхнулась метрах в пяти от берега, и из глубины всплыла Ламия. Сначала я увидела только тёмную, расплывчатую тень, а потом показалась и она сама. Её огромные чёрные глаза, в которых не было ни зрачков, ни белков, только бездонная чернота, обшаривали берег в поисках знакомого силуэта. Но Доры не было, и взгляд найдры, осознав это, с настороженностью и лёгкой угрозой впился в меня.

– Она в городе, – заговорила я тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. – Лечит больных, спасает чьи-то жизни. У одной семьи капиров там что-то стряслось, её срочно вызвали.

Ламия медленно приближалась, и каждое её движение было плавным, текучим, почти незаметным. Голова поворачивалась, ловя каждое моё слово, уши-плавники подрагивали, косички покачивались на воде.

– Она и моя подруга тоже, – продолжила я, осторожно запуская руку в корзинку и нащупывая свёрток с рыбой. – Дора расстроится, если ты съешь меня, а не эту рыбу. Так что... нам лучше подружиться, чтобы не расстраивать её. Как думаешь?

Я вытащила жирную, серебристую рыбину и протянула её вперёд, зажимая хвост в пальцах.

Ламия фыркнула. Не просто выдохнула воздух, а именно фыркнула – почти как человек, когда хочет показать, что услышал глупость. И тут меня осенило.

– Ты понимаешь речь! – воскликнула я, и улыбка расползлась по лицу сама собой. – Значит, ты можешь разговаривать? Я так и думала.

Найдра наполовину выползла на мелководье, и её перепончатая рука медленно потянулась к рыбе. Пальцы сомкнулись на скользком теле, и Ламия замерла, глядя на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Слишком уж чуждым было это лицо.

Но в чёрных глазах мелькнуло что-то... насмешливое?

– Ты ведь понимаешь, – повторила я уже увереннее. – И говорить умеешь, просто не хочешь? Наверняка с Дорой ты та ещё болтушка.

Ламия медленно поднесла рыбу ко рту, вонзила острые зубы в серебристое тело и замерла, глядя на меня в упор. Она жевала неторопливо, смакуя момент, и в этом жесте было столько демонстративного превосходства, что я не выдержала.

– Ладно, молчи, – махнула я рукой. – Твоё право. Но я буду с тобой разговаривать, потому что мне, знаешь ли, тоже нужно с кем-то говорить, кроме Доры и старой Нэнн, а пикси только показывают неприличные жесты и говорят на непонятном мне языке.

Ламия дожевала рыбу и облизнулась длинным раздвоенным языком. Не говоря ни слова, она развернулась и медленно, плавно ушла под воду. Только пузырьки воздуха поднялись со дна да круги разбежались по глади.

Я фыркнула от недовольства, сидя на берегу, разбирая корзинку и то и дело поглядывая на тёмную гладь озера. Ламия не показывалась уже довольно долго – видимо, переваривала рыбу или моё присутствие. Я уже начала думать, что на сегодня общение закончено и пора собираться в обратный путь, как вдруг вода у самого берега всколыхнулась.

Найдра высунулась по пояс, оперлась перепончатыми руками о песок и уставилась на меня своими бездонными чёрными глазами. Я замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она была слишком близко и чересчур пристально изучала меня.

– Ты...

Я вздрогнула от неожиданности. Её голос был странным, шипящим, будто доносился сквозь толщу воды, но вполне разборчивым. Слова выходили с усилием, словно Ламия не привыкла их произносить.

– Ты... воняешь, – прошипела она, склонив голову набок. Косички скользнули по воде, оставляя за собой след.

– В смысле? – выдохнула я, боясь пошевелиться.

– Дора – лес, трава и солнце, – Ламия прикрыла глаза, будто принюхиваясь. – А ты... ты воняешь... чем-то мёртвым.

У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Кровью из этого мира или моего? Что она имеет в виду?

– Но ещё... грозой, – продолжила Ламия, и в её голосе послышалось что-то похожее на любопытство. – Как Дора, когда злится. Но Дора редко злится. А ты... ты вся внутри как гроза.

Она открыла глаза и посмотрела на меня с таким искренним недоумением, что я не сдержала улыбки.

– Возможно ты сейчас меня описала лучше, чем кто-либо, – сказала я тихо. – Спасибо, наверное.

Ламия моргнула. Её огромные глаза, казалось, стали чуть больше, если это вообще возможно.

– Ты... странная, – объявила она. – Ты ничто? Нет памяти?

– Правда, – кивнула я, решая признаться найдре. – Я почти