Марфа да Матвей. Книга вторая

— И ты думаешь, что Новгород поможет? — спросил Савелий.

— Я вижу, сколько здесь княжеской дружины. — ответил Матвей, кивая на улицу, где уже можно было разглядеть проходящих мимо дружинников. — Они знают то, чему мы можем научиться. И, может быть, кто-то из них согласится поделиться своими знаниями. А если нет — я научусь сам и передам другим.

Он повернулся к Савелию, и в его глазах горел тот огонь, который всегда появлялся, когда он принимал важное решение.

— Я не хочу, чтобы через десять лет наши дети боялись леса. Я хочу, чтобы они знали — они могут защитить себя, свой дом, свою землю. И я готов начать с себя.

Савелий смотрел на него и вдруг улыбнулся — не той улыбкой, которой улыбаются, когда смешно, а той, которой улыбаются, когда понимают что-то важное.

— Знаешь, — сказал он, — когда я впервые увидел тебя в Дубровке, я думал, что ты просто мальчишка из леса, который ищет родителей. А теперь я вижу перед собой мужчину, который готов строить будущее.

Он положил руку на плечо Матвея и добавил:

— Когда ты начнёшь создать эту школу, я буду с тобой. Помогать, учить, строить. Потому что это и есть то, ради чего стоит жить.

Они обнялись и в этом объятии было столько силы, сколько не мог дать ни один клинок.

Их уединение прервал сонный голос Марфы:

— Ребят, вы чего?

Они обернулись. Марфа сидела на кровати, протирая глаза, и смотрела на них с лёгким недоумением. Волосы её растрепались, на щеке отпечатался след от подушки, и в этом утреннем, ещё не проснувшемся виде было что-то такое родное, что Матвей и Савелий невольно улыбнулись.

— Всё хорошо, — сказал Савелий, первым приходя в себя. — Мы просто смотрели на город.

— Вставай и спускайся завтракать, — добавил Матвей, направляясь к двери. — Мы будем ждать тебя внизу.

— Да, да, — подхватил Савелий, уже открывая дверь. — Мы будем тебя ждать.

Они вышли в коридор, Марфа осталась одна. За дверью стихли шаги, и в комнате снова стало тихо. Она постояла у окна, глядя, как над Новгородом разгорается утро, потом повернулась к небольшому зеркалу в резной деревянной раме, висящему на стене у рукомойника.

Она подошла ближе, налила в глиняный таз воды из кувшина. Вода была холодной, даже ледяной — видимо, принесена с утра из колодца. Она окунула лицо, и холод обжёг кожу, отгоняя остатки сна. Она умылась тщательно, чувствуя, как прохлада проникает в мысли, делает их яснее. Затем она подняла голову и взглянула в зеркало.

Оттуда на неё смотрела девушка, которую она уже не сразу узнавала. Глаза стали глубже, под ними залегли тени — следы долгой дороги и бессонных ночей. Но не это привлекло её внимание. Её волосы, некогда короткие, отросли и теперь были ниже плеч. Они были мягче, чем раньше, но в них всё ещё чувствовалась та самая тяжесть, которую она помнила по Нави.

Память ударила внезапно. Она снова увидела себя стоящей у чёрной воды, сжимающей в руке косу, которую только что отрезала. Увидела, как волосы падают на землю, как кровь капает с ладони, как глаза Змея смотрят на неё с древней, холодной мудростью.

«Возьми мою мудрость и мою кровь» — прошептал тогда её голос. Она моргнула, отгоняя видение.

Марфа провела рукой по волосам. Они уже не напоминали ей о жертве — скорее о том, что она выжила. О том, что она стала другой. И, возможно, это было даже важнее, чем длина волос.

Она улыбнулась своему отражению, поправила ворот рубахи и, повернувшись, направилась к двери. Спускаясь по лестнице, она слышала голоса Матвея и Савелия, смех, звон посуды.

Марфа спускалась по лестнице, и с каждым шагом голоса становились громче, а запахи — гуще. Пахло топлёным маслом, свежим хлебом и ещё чем-то подгоревшим, что сразу насторожило её.

Она вошла в общую комнату и замерла на пороге.

За столом царил настоящий хаос. Матвей стоял у печи, держа в руках сковороду, с которой валил дым, и с подозрением разглядывал то, что внутри. Савелий сидел за столом, держа в одной руке нож, а в другой — криво нарезанный ломоть хлеба, и смотрел на него так, будто это было оружие.

— Ну, как оно? — спросил Матвей, не оборачиваясь.

— Не знаю, — честно ответил Савелий. — Я ещё не пробовал. Но выглядит... съедобно.

Марфа не выдержала и рассмеялась.

— Что здесь происходит?

Они обернулись. Матвей облегчённо выдохнул, увидев её.

— Мы решили приготовить завтрак, — сказал он, пытаясь придать голосу уверенность. — Чтобы ты не думала, что мы только балтать умеем.

— И как успехи? — спросила Марфа, подходя ближе.

— Мы не сожгли дом, — гордо заявил Савелий.

— Ещё нет, — поправил Матвей, выключая сковороду.

Марфа заглянула в горшок, где что-то шипело и подозрительно дымилось. Яйца, перемешанные с кусочками сала и зеленью, выглядели не очень аппетитно, но от них шёл тот самый домашний запах, который она так любила.

— Это... яичница? — спросила она.

— Мы думали, что да, — ответил Матвей. — Но она, кажется, решила стать омлетом. С характером.

— Главное — вкус, — философски заметил Савелий, пододвигая к ней тарелку. — А вкус мы проверим только после того, как ты попробуешь.

Марфа, не выдержав, подошла к печи и взяла у Матвея лопатку.

— Дайте-ка, я сама, — сказала она с улыбкой, которая не терпела возражений.

Матвей с облегчением отступил, уступая место у очага. Савелий отложил нож и с любопытством уставился на неё, приготовившись наблюдать за настоящим мастерством.

Марфа быстро, но без суеты, оценила содержимое сковороды. На глаз определила, что огонь слишком сильный, масла маловато, а яйца уже начали прилипать к краям. Она сняла сковороду с огня, дала ей немного остыть, потом вернула на огонь, уменьшив жар.

— Масло должно быть горячим, но не дымящимся, — объяснила она, не оборачиваясь. — Яйца не любят спешки. И паники.

Она разбила несколько яиц в миску, добавила соли, перца и немного молока, которое нашла на полке. Всё это взбила деревянной вилкой — ловко, без лишних движений.

— Смотрите, — сказала она, выливая смесь на сковороду. — Пока не схватилось — не трогайте. Дайте ему время.

Савелий и Матвей заворожённо следили за её руками. Яйца на глазах превращались в нечто ровное, золотистое, аппетитное. Марфа ловко помешала их лопаткой, присыпала зеленью и, через минуту, уже разложила готовую яичницу по тарелкам.

— Ну, — сказала она, садясь за стол, — теперь можно и оценить.

Они взялись за ложки, и на несколько мгновений в комнате воцарилась тишина — только тихое звяканье посуды и одобрительные вздохи.

— Это... это вкусно, — признал Матвей, с уважением глядя на сестру.

— Гораздо лучше, чем у нас, — добавил Савелий, отправляя в рот ещё одну ложку.

Марфа улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Всё дело в практике, — сказала она. — И в том, чтобы не паниковать.

В этот момент из соседней комнаты вышла Эли. Она была ещё сонная, волосы растрёпаны, на плечи накинута лёгкая шаль, но на лице уже блуждала довольная улыбка, когда она втянула носом утренний воздух.

— М-м-м, какие ароматы! — протянула она, зевая и потягиваясь. — Это вы, оказывается, не только разбойников разгонять умеете, но и завтрак готовить? Я впечатлена.

— Присоединяйся, — сказал Матвей, пододвигая к ней тарелку. — Завтрак готов.

Эли с благодарностью кивнула, села за стол и, взяв ложку, с аппетитом принялась за еду. Она ела быстро, но с удовольствием, то и дело поглядывая на ребят с одобрением.

— Надо же, — проговорила она между ложками, — а я думала, что вы только в походах и драках хороши. А вы ещё и готовить умеете. Приятный сюрприз.

— Это Марфа постаралась, — ответил Савелий, кивая на неё. — Мы только мешали.

— Не скромничай, — улыбнулась Марфа, поглядывая на Матвея. — Без вас бы я не справилась.

Они завтракали вчетвером, и в этом было что-то тёплое и почти семейное. За окном уже давно кипел город, но здесь, за этим столом, время будто остановилось. И никто не хотел его торопить. Пока они были вместе.

Утро в Новгороде было совсем не таким, как в Ольховке. Здесь не пели петухи, не лаяли собаки, не скрипели колодцы. Здесь всё начиналось с шума — гула голосов, стука молотков, звона колокольчиков на упряжи, перекрикиваний торговцев. И с движения. Бесконечного, живого, разношёрстного движения.

Эли шла впереди, уверенно лавируя между прохожими. На ней был тот же походный костюм — кожаные штаны, стёганая куртка, лук за спиной. Но сейчас, в городе, она выглядела иначе. Спокойнее. Словно вернулась в свою стихию.

— Смотрите под ноги, — бросила она через плечо. — Здесь мостовые ровные только в центре, а ближе к окраинам — деревянные настилы. Некоторые уже сгнили, можно провалиться.

Матвей и Марфа шли рядом, Савелий — чуть позади, оглядываясь по сторонам. Улица, по которой они шли, была широкой и людной. Дома стояли тесно, но не так, как в Ольховке. Здесь были настоящие каменные палаты — двухэтажные, с резными наличниками, коваными решётками на окнах, с флюгерами на крышах в виде петухов и драконов. А между ними — деревянные избы, почерневшие от времени, с низкими крышами и маленькими окошками.

— Это Верхний город, — сказала Эли, кивая на каменные дома. — Здесь живут бояре, купцы, мастера. У каждого свой двор, свои ворота. За высокими заборами — сады, бани, амбары. Некоторые держат даже маленькие кузни или мастерские.

Она остановилась, пропустив мимо двух стражников в блестящих доспехах. Те шли неторопливо, но зорко оглядывали улицу. Увидев Эли, один из них коротко кивнул:

— Доброго утра, госпожа.

— И вам, — ответила она, не сбавляя шага.

— Ты их знаешь? — удивился Савелий.

— Знала бы, если бы помнила всех, — усмехнулась Эли. — Просто они знают мой род. Отца. Он воевода, а это здесь значит многое.

Они пошли дальше. Улица постепенно становилась уже, дома — ниже, а людей — больше. Здесь уже не было каменных палат. Здесь были лавки, мастерские, маленькие дворики, где женщины развешивали бельё, а дети играли в бабки. Пахло по-разному: где-то свежим хлебом, где-то кожей и дёгтем, где-то травами и специями.

— Это Слобода, — сказала Эли. — Здесь живёт простой люд. Ремесленники, торговцы, рыбаки. У каждого — своё дело, своя жизнь. Они не любят чужаков, но и не гонят. Главное — не мешать.

Они прошли мимо кузницы. Из открытой двери валил дым, и слышался звон молота. Кузнец, широкоплечий мужик с опалённой бородой, на мгновение оторвался от работы и оглядел их.

— Эли! — крикнул он. — Вернулась?

— Вернулась, дядя Прохор, — ответила она, махнув рукой.

— А отец знает?

— Ещё нет.

Кузнец хмыкнул и вернулся к наковальне.

— Здесь все друг друга знают, — объяснила Эли. — По крайней мере, в лицо. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что всегда помогут. Плохо — потому что всегда заметят, если ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Они прошли ещё один поворот, и перед ними открылась площадь. Не такая огромная, как та, где проходили турниры в Застрелье. Но шумная, живая, пёстрая. Базар.

Он начинался прямо от мостовой и уходил вглубь, теряясь между домами. Ряды прилавков, навесы из выцветшей ткани, телеги с товаром, ящики, корзины, бочки. Люди сновали между ними — с корзинами, с мешками, с кошелями. Кто-то торговался, кто-то бранился, кто-то смеялся. Голоса сливались в один огромный гул, в котором тонули отдельные слова.

— Яблочки! Яблочки молодильные! Кто откусит — на десять лет помолодеет! — кричал румяный купец в белом фартуке, держа в руках корзину с наливными красными яблоками. — Не верите? Купите — попробуйте! Не помолодеете — деньги верну!

— Сапоги! Сапоги-скороходы! — вторил ему другой, тощий и длинный, размахивая парой кожаных сапог. — Обуешь — за день всю округу обойдёшь! Ну, или почти всю. Смотря как быстро бегать умеете!

— Пряники тульские! С узорами! Кто купит — тому удача в дом!

— Платки расписные! Шёлковые! Девушкам — краса, парням — радость!

— Горшки! Горшки не простые, а с секретом! В таком горшке каша сама варится, только скажи волшебное слово!

Марфа невольно улыбнулась. Она знала, что это просто торговые присказки. Но в каждой из них было что-то от правды — от той древней веры, что мир полон чудес, стоит только захотеть их увидеть.

— Не отвлекайтесь, — сказала Эли, уводя их в сторону от особо настойчивого торговца. — Здесь все так кричат. Половина — враки, четверть — преувеличения, а оставшееся — просто попытка продать то, что не нужно.

— А есть настоящие? — тихо спросил Матвей.

— Настоящие? — Эли задумалась на мгновение. — Есть. Но их не выставляют на прилавках. Их покупают в тишине, у людей, которые не кричат. И платят не деньгами, а чем-то другим.

Она не стала уточнять, чем именно. Они прошли базар насквозь, мимо рядов с рыбой и мясом, мимо горшечников и ткачей, мимо кузнецов и ювелиров. И наконец вышли на широкую улицу, которая вела вверх, к самому центру города.

— А вот и библиотека, — сказала Эли, останавливаясь.

Перед ними стояло большое, красивое здание из светлого камня, каких они ещё не видели. Оно возвышалось над соседними домами, но не давило на них, а словно парило, вписываясь в утреннее небо. Огромные мозаичные окна, начинавшиеся от самой земли и заканчивающиеся под самой крышей, переливались на солнце всеми цветами — синим, зелёным, золотым, багряным. В них угадывались очертания деревьев, зверей, птиц, людей, читающих книги, и сцен, смысл которых можно было понять, только если долго смотреть.

Широкая лестница с колоннами вела к главному входу. Каждая колонна была увита резьбой — листья, лозы, руны, сцены из древних сказаний. Двери были огромные, дубовые, с резными панно, на которых были изображены четыре княжества, их гербы и символы. Всё говорило о величии и важности этого здания. Это была не просто библиотека — это был храм знаний, сердце всего Новоземья, его мудрость, его история.

Матвей замер, глядя на двери. Марфа подошла ближе и коснулась пальцами резьбы на колонне — прохладной, гладкой, живой. Савелий стоял молча, но в его глазах читалось то же самое, что и у остальных: благоговение.

— Я туда не пойду, — вдруг сказала Эли, прерывая их молчание.

Они обернулись. Эли стояла, скрестив руки на груди, и на её лице играла знакомая насмешливая улыбка.

— Вы идите. А я пойду на базар — продам награбленное, — она выразительно потерла руки, и в её глазах блеснул озорной огонёк. — Вернее, то, что мы честно отобрали у тех, кто хотел отобрать у нас. Найду покупателей, выручу денег, куплю вам нормальную одежду. А то вы ходите как пугала. Да и Тишке нужно зерна купить.

Хорёк, словно услышав своё имя, высунул мордочку из тубуса на поясе и пискнул.

— Встретимся здесь через пару часов, — сказала Эли, уже разворачиваясь. — Если что — я в третьем ряду, у старого купца с пряностями. Он мой должник.

— Эли, — позвала Марфа.

Та обернулась.

— Спасибо.

Эли усмехнулась, махнула рукой и растворилась в шумной толпе, которая бурлила у подножия лестницы. А ребята остались одни перед огромными дубовыми дверями.

— Ну что, идём? — сказал Савелий и толкнул небольшую дверцу, вырезанную в створке огромных дубовых дверей.

Дверца поддалась на удивление легко и беззвучно — видимо, петли были смазаны совсем недавно. Они шагнули внутрь, и мир снаружи исчез.

Первое, что поразило — свет. Он лился отовсюду и ниоткуда одновременно: через огромные мозаичные окна, через узкие щели в потолке, через какие-то невидимые глазу проёмы. Свет был тёплым, золотистым, и в нём танцевали пылинки, поднимаясь и опускаясь, как крошечные звёзды. Ни одна свеча, ни одна лучина не горела в этом зале — и всё же здесь было светло, как в самый ясный полдень.

Перед ними раскинулся огромный зал. Потолок терялся в вышине, и его поддерживали колонны из белого камня, украшенные мозаикой из драгоценных камней. Синие, зелёные, алые, золотые камни складывались в узоры, которые, если долго смотреть, начинали двигаться, переливаться, оживать. В них угадывались сцены из древних сказаний: вот волот поднимает гору, вот жар-птица взмывает в небо, вот Китеж-град уходит под воду, вот подземные чертоги Хозяйки Медной горы сияют самоцветами. Камни в мозаике были живыми — они ловили свет и отдавали его обратно, наполняя зал тёплым, разноцветным сиянием.

Но самое поразительное было наверху. Потолок — весь, от края до края — был расписан картой Родосвета. Не той, что чертил отец на бересте, а настоящей, огромной, подробной. Четыре княжества раскинулись по этому небесному своду: Верея с её снегами и льдами, Новоземье с лесами и реками, Тура с горами и рудными жилами, Таркань с песками и морем. Каждая столица была отмечена золотой точкой, а рядом, чуть ниже, висели гербы — белый медведь, книга, молот и наковальня, солнечный диск. Реки вились серебряными лентами, леса зеленели мягкой кистью, горы вздымались серыми зубцами, а пески переливались золотисто-жёлтым. Чтобы рассмотреть всё это, нужно было стоять долго, очень долго — так долго, что начинала болеть и затекать шея. Но оторвать взгляд было невозможно. В центре зала стояли длинные дубовые столы, за которыми сидели люди. Писцы с перьями за ушами, старики в потёртых кафтанах, юноши в простых рубахах. Они читали, писали, переписывали, шептались. Тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной. Наполненной шелестом страниц, скрипом перьев, тихим дыханием. Никто не разговаривал громко. Даже шаги звучали приглушённо, будто сам воздух не хотел нарушать покой этого места. По краям зала, между окнами, стояли стеллажи из красного дерева. Они уходили вверх, к самому потолку, и делились на три яруса. К каждому ярусу вели лёгкие деревянные лестницы, которые то тут, то там виднелись в конце зала — узкие, изящные, с резными перилами. На полках теснились книги: толстые и тонкие, в кожаных переплётах и берестяных обложках, с застёжками и без, с золотым тиснением и простые, потёртые, будто их читали сотни лет. Их было так много, что Матвей, Марфа и Савелий замерли на пороге, не в силах сделать и шага. Они никогда не видели столько книг. Никогда не думали, что их может быть столько.

Марфа медленно подняла голову, глядя на карту Родосвета над головой, и прошептала:

— Немыслимо.

Матвей стоял рядом, и в его глазах, обычно спокойных, сейчас светилось что-то, похожее на благоговение. Савелий молчал, но его руки, привыкшие к топорам и верёвкам, вдруг показались ему слишком грубыми для этого места.

А впереди, за столами, уже поднимался навстречу им старик в тёмной рясе — невысокий, сгорбленный, с седой бородой и глазами, которые, казалось, видели всё. Старик смотрел на них долго, не мигая. Потом чуть улыбнулся — одними уголками губ, — и тихо сказал:

— Ну что встали? Подходите. Чего ищете?

Ребята растерянно переглянулись. Первой шагнула вперёд Марфа.

— Здравствуйте, — начала она, стараясь говорить ровно.

— Добрый день, — подхватил Матвей. — Мы ищем информацию о Китеж-граде.

Старик чуть наклонил голову набок, будто не расслышал.

— О чём?

— О Китеж-граде, — громко и чётко повторил Савелий.

— Тишина в библиотеке! — резко, но без злобы оборвал его старик, и его голос, негромкий, но властный, прокатился по залу, заставив нескольких писцов поднять головы.

— Извините, — тут же смутился Савелий, втягивая голову в плечи.

Старик ещё раз посмотрел на них — долгим, испытующим взглядом. Потом вздохнул, будто решаясь на что-то, и махнул рукой в сторону дальнего конца зала.

— Хм... Пройдёте прямо. К стеллажу древних легенд и былин. Там поищите.

— Спасибо, — кивнула Марфа.

Они двинулись в указанном направлении. Шли между столами, мимо сидящих людей, которые не поднимали голов, увлечённые своими книгами. Пол был гладким, отполированным до блеска, и шаги звучали тихо, будто сам камень гасил звук. Стеллаж, к которому они направлялись, оказался ещё больше остальных — тёмный, из морёного дуба, с вырезанными на боковинах рунами. Он уходил вверх, к самому потолку, и делился на три яруса. У его подножия стояла высокая деревянная лестница.

— Ну и как мы найдём здесь что-то про Китеж? — тихо спросил Савелий, разглядывая бесконечные ряды корешков.

— Будем искать, — ответила Марфа, проводя пальцами по книгам. — У нас нет другого выбора.

Они стояли перед стеллажом, и на мгновение растерялись. Толстые фолианты в кожаных переплётах, тонкие свитки, берестяные грамоты, перевязанные бечёвкой. От них пахло пылью, воском и чем-то древним, будто сами страницы помнили времена, когда их только начинали писать.

— Ну что, — вздохнул Матвей, — начнём с верхнего яруса. Савелий, ты у нас самый высокий — тебе лестница. Марфа, ты смотри названия. Я буду просматривать то, что вы найдёте.

Они распределились. Савелий взобрался по скрипучей деревянной лестнице на второй ярус, где стояли самые старые книги — те, что были переплетены в тёмную кожу и покрыты слоем пыли. Марфа осталась внизу, водя пальцем по корешкам, читая названия: «Сказания Северной Вереи», «Травник земли Новоземской», «О зверях и духах леса», «Летопись первых князей».

— Здесь всё не то, — прошептала она, отодвигая очередной том. — Легенды, сказки, травники. Ничего про Китеж.

— Может, он в другом месте? — спросил Савелий сверху, чихая от пыли.

— Нет, старик сказал — здесь, — ответил Матвей, беря в руки очередную книгу. — Значит, здесь.

Они работали молча, сосредоточенно. Марфа вытаскивала книги одну за другой, просматривала оглавления, откладывала в сторону. Некоторые она открывала, читала несколько строк, хмурилась и закрывала. Матвей складывал то, что показалось важным, в отдельную стопку на столе. Савелий подавал ему сверху всё новые и новые тома, иногда роняя их с грохотом, за что получал сердитый взгляд от старика-библиотекаря и шёпотом извинялся.

Прошло больше часа. Стопка на столе росла, но ничего конкретного о Китеже не было. Только упоминания, обрывки, намёки. «Град, ушедший под воду», «озеро Светлояр», «город, который явится в час беды». Но ни карты, ни точного места, ни способа попасть туда.

Марфа уже начала уставать. Она отложила очередной том и потёрла глаза.

— Может, его вообще не существует? — тихо сказала она. — Может, это просто легенда?

— Не может, — ответил Матвей, не отрываясь от книги. — Отец верил. И мы верим.

И тут Савелий, который уже спустился вниз и теперь просматривал нижний ярус, вдруг замер.

— Эй, — позвал он. — Смотрите-ка.

Он вытащил тонкий, потрёпанный свиток, перевязанный выцветшей лентой. На нём не было названия — только едва различимый рисунок: круг, внутри которого угадывались очертания города, а над ним — три звезды.

— Что это? — спросила Марфа, подходя ближе.

Савелий развернул свиток. Внутри был текст старый, написанный выцветшими чернилами, но ещё читаемый. И в этом тексте было то самое слово.

«Китеж».

Марфа быстро достала из сумки свою тетрадь и перо. Она начала выписывать всё, что успевала разобрать: названия, имена, описания. Матвей читал вслух, Савелий держал свиток, чтобы свет падал ровно. Они работали вместе, как единое целое. И постепенно из этого старого, полуистлевшего текста начала проступать правда.

— Китеж — не миф. Он реален. Он скрыт под водами озера Светлояр.

Матвей произнёс это тихо, почти шёпотом, но в его голосе чувствовалась та самая твёрдость, которая появлялась, когда он был уверен в своём.

— Но этого мало, — добавил он, откладывая свиток. — Нужно искать дальше. Похоже, на это уйдёт не один день.

Он повернулся к сестре.

— Марфа, записывай всё, что кажется тебе полезным. Потом разберём отдельно.

Она кивнула, приготовилась писать. Перо уже было в руке, чернильница стояла рядом. Они продолжили.

Прошёл ещё час. Крупицы информации открывались им медленно, одна за другой, как будто кто-то разбросал по разным книгам части одной картины. Обрывок текста в старом свитке, упоминание в летописи, рисунок на полях берестяной грамоты — всё это складывалось в хрупкий, ещё не собранный пазл. Марфа записывала, Матвей читал, Савелий подавал книги. Они работали молча, сосредоточенно. По мере перебирания книг Марфе всё чаще попадались свитки про землю и травничество. Сначала она не придала этому значения — мало ли, библиотека большая, всякого хватает. Но потом это стало повторяться. Свиток о целебных кореньях, книга о том, как читать знаки земли, тонкая тетрадь с описанием обрядов, связанных с матерью-землёй. На миг ей даже показалось, что это происходит нарочно — будто кто-то подкладывает ей эти книги специально. Она отгоняла эту мысль, погружаясь в процесс поиска с головой. Пока.

Шли часы. Буквы начали сливаться, глаза уставать. Строчки расплывались перед взглядом, и Марфа ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же страницу по два, а то и по три раза.

И вдруг ей показалось, что кто-то позвал её. Тихо, будто из глубины зала. Она замерла, прислушалась. Потом встряхнула головой и вернулась к книгам, сославшись на усталость. Но видение повторилось.