Четвертая бездна.
— Тебе там удобно? Не сыро? Ты не забываешь проветривать?
— Мама, я командую пятью орудиями и пятнадцатью людьми.
— Тем более должен уметь открыть окно, — спокойно ответила она.
Герман усмехнулся в бокал. Марта захихикала. Луций тоже улыбнулся — впервые за день почти без усилия.
Потом, как всегда, Клара перешла к тому вопросу, которого он ждал и от которого каждый раз защищался одинаково плохо.
— А девушка у тебя появилась?
Луций сделал вид, что занят щукой.
— Какая именно?
— Не притворяйся глупее, чем ты есть, — сказала мать. — Та самая. Которую можно будет привести в дом и не представлять как дочь знакомого полковника.
— Пока таких распоряжений от Главного военного управления не поступало.
— Луций.
— Мама.
Она смотрела на него с той мягкой настойчивостью, против которой устав был бесполезен.
— Мне пятьдесят лет, — сказала она. — Я имею право когда-нибудь покачать на руках внука.
— Наследника, — важно добавила Марта. — Мама всегда говорит: наследника.
— Мама говорит это слишком громко, — заметил Луций. — Если я правильно помню семейную историю, вы с отцом тоже не особенно торопились с моим рождением.
Герман поставил бокал на стол.
— Мы ждали подходящего стратегического момента.
— Вот и я жду.
— Стратегический момент, — сухо сказала Клара, — обычно выбирают те, кто боится обычного человеческого счастья.
Луций хотел возразить, но не нашёл слов. За столом снова стало тихо, но тишина была уже не военной, а домашней: с дождём за окнами, с запахом запечённой рыбы, с вином отцовского сада и с матерью, которая умела ранить точнее любого наставника училища.
После обеда они вышли в сад.
Дождь ослаб, но не прекратился. Он теперь висел в воздухе мелкой холодной пылью, собирался на ветках, стекал с голых прутьев и темнил дорожки. Клара шла медленно, опираясь не на руку Луция — она бы не позволила себе такой слабости, — а будто просто держась рядом. Марта то забегала вперёд, то возвращалась, подбирала мокрые жёлтые листья и пыталась выбрать самый красивый.
Сад у Вальтов был широк и стар. Виноградные ряды за домом стояли ровно, подрезанные и подвязанные, как солдаты после строгого смотра. Дальше начинались яблони, старые кусты смородины, мокрая беседка, дорожка к дальнему флигелю. Всё здесь было знакомо Луцию до мелочи, и именно поэтому казалось особенно хрупким.
— Ты ведь не боишься? — тихо спросила Клара.
Луций посмотрел на неё.
— Нет.
Он сказал это быстро. Слишком быстро.
Клара не стала спорить.
— Хорошо, — сказала она. — Только не путай храбрость с обязанностью молчать о страхе.
Марта в это время крикнула им от яблони:
— Луций! Смотри, этот лист похож на волка!
Луций улыбнулся, но Клара не улыбнулась. Она смотрела на сына так, будто старалась запомнить его лицо в этот мокрый серый день: светлые волосы, гладко выбритые щёки, ямочку на подбородке, офицерский воротник, слишком молодую шею над жёстким сукном мундира.
Феликс и Отто вернулись после обеда.
Они влетели в дом почти так же шумно, как утром Марта, только старались держаться взрослее. На обоих были гимназические мундиры; Феликс, четырнадцатилетний, уже носил свой так, будто ему завтра должны были доверить батальон. Отто, двенадцатилетний, держался тише, но глаза его загорелись, едва он увидел Луция.
— Правда? — спросил Феликс почти сразу. — Вас отправляют к границе?
— Правда.
— В полной готовности?
— В полной.
Феликс вытянулся так, будто сам получил приказ. Отто молчал, но подошёл ближе и посмотрел на старшего брата снизу вверх с тем выражением, в котором гордость ещё не отделилась от тревоги.
— Значит, если они сунутся, ты будешь стрелять первым? — спросил Феликс.
— Если будет приказ, — ответил Луций.
— А твой «Фиксон» останется здесь? — вдруг спросил Отто.
Феликс тут же поддержал:
— Да, Луций, оставь нам автомобиль. Мы будем за ним смотреть.
— Вы будете смотреть на него из окна, — сказал Луций.
— Но мы же умеем!
— Ты умеешь открывать дверцу. Это не одно и то же.
Феликс вспыхнул.
— Я знаю, где сцепление.
— Прекрасно. Тогда ты уже опасен для имущества семьи.
Даже Клара рассмеялась.
В конце концов Луций сдался наполовину. Он не оставил им машину, но вывез обоих за дальнюю аллею, к пустой дороге за садовыми участками, где редко кто проезжал. Там Феликс и Отто по очереди сидели за рулём, серьёзные до нелепости, пока Луций держал руку рядом и коротко отдавал команды.
— Медленнее.
— Я и так медленно!
— Ещё медленнее.
— Тогда мы остановимся.
— Вот именно.
«Фиксон» дёргался, глох, снова заводился; братья были на седьмом небе. Феликс пытался делать вид, что всё сразу понял, Отто краснел от восторга и время от времени забывал дышать. Марта, которую с ними не взяли за руль, сидела на заднем сиденье и объявляла себя главным наблюдателем дороги.
Для них этот день стал днём автомобиля, старшего брата в форме и будущей победы.
Для Луция — последним мирным днём, который все вокруг почему-то считали началом славной поездки.
Вечером он собрался уезжать.
Прощание оказалось легче, чем он боялся, и тяжелее именно поэтому. Герман был бодр, даже весел. Феликс и Отто спорили, кто лучше тронулся с места. Марта требовала, чтобы Луций написал ей с границы и нарисовал орудие. Мисс Арьян стояла в стороне с неизменным сухим лицом, но глаза у неё были краснее обычного.
Только Клара молчала.
Она вышла проводить его к автомобилю, несмотря на холод. На плечи ей набросили тёплую шаль. Дождь почти прекратился, но воздух оставался мокрым, и фонари во дворе светили расплывчато, будто сквозь стекло.
— Пиши, — сказала она.
— Буду.
— Не только отцу. Мне тоже.
— Тебе прежде всего.
Она кивнула. Потом подняла руку и поправила воротник его шинели, хотя он был застёгнут безупречно.
— Ты всегда слишком прямо держишь голову, — сказала она. — Береги её.
Луций хотел улыбнуться, но не смог.
Герман подошёл следом, крепко пожал сыну руку, потом всё-таки обнял его одной рукой за плечи.
— Увидишь, сынок, — сказал он уверенно, — война продлится не больше двух недель. Орвальдцы пошумят, Корона покажет зубы, и всё закончится.
Луций кивнул.
Все стояли у дома: отец, мать, Марта, Феликс, Отто, мисс Арьян на ступенях. В окне второго этажа ещё горел свет, где днём тихо крутился мелафон. Дом был тёплый, большой, живой. Сад темнел за ним. Флигель едва виднелся в мокрых сумерках.
Луций сел в «Фиксон», завёл мотор и, прежде чем тронуться, посмотрел на них ещё раз.
Отец поднял руку бодро и прямо.
Братья махали обеими руками.
Марта подпрыгивала на месте.
Клара не махала. Она просто стояла и смотрела.
И только по её лицу Луций понял, что слово «до свидания» иногда бывает тяжелее слова «прощай».
Глава 16. Старый Норс
92-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи Республика Марцеллия, Лиорен
Из дневника Ардея Фенна:
«В порту правда редко лежит на столе. Чаще она валяется где-нибудь под ногами, в грязи, среди пустых бутылок и чужих следов. И всё равно за неё приходится платить».
Лиорен к вечеру становился ниже.
Днём он ещё держал осанку большого порта: каменные дома, мокрые вывески торговых контор, гул повозок, редкие автомобили, крики газетчиков, солёный ветер с моря, запах угля и рыбы. Но стоило сумеркам опуститься на крыши, как город будто припадал к земле, к причалам, к чёрной воде между сваями, к сырым переулкам, где шаги звучали глуше, а человеческие лица становились осторожнее.
Лукан Тарв шёл впереди, держа в кармане карточку Аделии Ворн. Ардей Фенн следовал рядом, прижимая к груди камеру в кожаном футляре, хотя фотографировать здесь было решительно нечего — или, напротив, слишком многое, но всё такое, за что могли ударить раньше, чем объяснить.
Нижняя Канатная начиналась после складов.
Здесь улица уже почти не принадлежала городу. Она принадлежала порту: канатам, бочкам, солёной воде, чужим сапогам, мокрым доскам, грязным рукавам, сорванным голосам и тем заведениям, где человек мог купить кружку, слух, ночлег, драку, чужое имя или собственное исчезновение. Над головой провисали верёвки, с крыш капало, у стен стояли тележки с рыбой, ящики с углём и бочки, на которых мелом были написаны такие сокращения, что Ардей не понимал ни одного.
Он сделал знак Трёх Сводов почти незаметно: коснулся двумя пальцами лба, груди и опустил руку вниз.
Лукан заметил.
— Не самое худшее место, где мы бывали, — сказал он.
— Это должно меня успокоить, сэр?
— Нет. Просто напоминаю, что мир старается быть разнообразным.
Ардей посмотрел на тёмные окна, на человека у стены, который вроде бы спал стоя, на двух матросов, споривших у бочки так тихо, будто каждый держал в рукаве нож.
— Мир слишком старается.
Лукан не ответил. Он остановился перед домом с перекошенной вывеской.
На вывеске были изображены две луны — обе большие, обе бледные, обе с чёрными пятнами. Между ними неровными буквами было выведено:
ДВА МОРНА И ТЕББОТ
Под вывеской горел фонарь. Свет его был жёлт, дрожал от ветра и делал мокрую дверь похожей на старое лицо с трещинами вместо морщин.
— Здесь? — спросил Ардей.
Лукан достал карточку и ещё раз взглянул на неё.
ДВА МОРНА И ТЕББОТпредпортовый дом, зал для моряков и торговых людейНижняя Канатная, 17спросить старого Норса
— Здесь.
— Мы войдём через главный зал?
Лукан посмотрел на дверь, потом на узкий проход сбоку от дома, где между стеной заведения и соседним складом темнела мокрая щель.
— Аделия не стала бы писать “спросить старого Норса”, если бы хотела, чтобы мы сначала поговорили с полудюжиной пьяных моряков.
Они обошли дом сбоку.
Служебный вход оказался низким, почти незаметным, с железной ручкой, стёртой множеством ладоней. Лукан постучал трижды.
Долго никто не отвечал.
Где-то за стеной гудел общий зал: мужские голоса, хриплый смех, стук кружек, протяжная, сразу оборванная песня. Потом в двери что-то скрипнуло. В узкой щели между дверью и косяком показалось старое морщинистое лицо: серое, помятое, с маленькими внимательными глазами.
Глаза ещё держались. Всё остальное уже сдавало.
— Здравствуйте, господа журналисты, — сказал старик.
Лукан слегка поднял брови.
— Вы от Аделии? — спросил старик и тут же сам кивнул. — От неё. Я получил весточку.
Дверь открылась шире. Старик отступил в сторону. Двигался он плохо: нога шаркала, плечи были опущены, губы подрагивали. Жидкие засаленные волосы легли на виски неровными прядями.
Лукан посмотрел на Ардея.
— Как она это делает?
Ардей не успел ответить.
— Удивляюсь, как она сама не приволокла Мейру домой, — вполголоса добавил Лукан. Он вспомнил, как Аделия делала вид, что не вкурсе, жив Норс или нет. — Эта женщина полна сюрпризов…
Старик услышал. Криво усмехнулся, но усмешка вышла слабой.
— Не всё так просто, господа. Входите.
Он пропустил их внутрь и прикрыл дверь.
Комната за ней была тесная, низкая, с мутным окном, старым столом и двумя стульями, один из которых явно хромал. Здесь пахло сыростью, табачным дымом, кислым вином и старой одеждой. Где-то за стеной глухо шумел общий зал. Каждый удар кружки по столу отдавался в перегородке, будто дом был не домом, а большой пустой бочкой.
— Мне, к сожалению, нечего предложить вам выпить, — сказал старик.
Он провёл ладонью по столу, будто проверял, не осталось ли на нём чего-нибудь. Рука у него мелко дрожала.
— Уже нечего. Могу предложить только себя. Плохое предложение, но другого нет.
— Вы, Норс? — спросил Лукан.
— Знаете господа, когда я проснулся, долго вспоминал кто такой Норс, и почему госпожа Аделия так меня назвала в телефонном разговоре, не судите строго. Она ангел, я ведь совсем плох, а она меня поддерживает…
Лукан достал из внутреннего кармана листок. Бумага была измята так, что походила скорее на использованный носовой платок, чем на записку, которой открывают двери в чужие тайны. Он развернул её двумя пальцами и показал старику.
Норс прищурился. В уголках его глаз собрались мелкие складки.
— Да, — сказал он. — Это ко мне. Она говорила, что вы должны показать эту бумажку
Он сел в кресло у стены — кресло было когда-то мягким, но теперь продавленным, лоснящимся на подлокотниках, с тёмным пятном у правого края. Норс опустил руку вниз, поднял с пола пустую бутылку, посмотрел сквозь мутное стекло, потом перевёл взгляд на Ардея.
— Господа, — произнёс он уже другим тоном, почти виноватым, — может, молодые люди угостят старика вином? В голове пусто. Без вина память не идёт.
Ардей замер.
Лукан посмотрел на него и коротко кивнул в сторону двери.
— Да, сэр.
Ардей покраснел от того, что замешкался, и поспешно вышел.
За дверью шум «Двух Морнов и Теббота» ударил в него сразу.
Служебная комнатушка старого Норса была тесной, почти норой, где сырость, табачный дым и старость держались по углам, как паутина. Общий зал оказался иным: широким, низким, душным, с закопчёнными балками под потолком и длинными столами, за которыми сидели люди, привыкшие говорить громко, пить быстро и не оборачиваться на чужие крики.
Заведение не походило на обычный кабак, куда заходят только напиться. Оно было чем-то средним между портовой харчевней, игорным залом, ночлежкой для людей без постоянного имени и биржей слухов. Здесь пахло кислым вином, мокрой шерстью, жареной рыбой, углём, дешёвым табаком, морской солью и человеческой усталостью.
В углу двое матросов спорили над помятой картой, придавив её кружками. У печи спал человек в старой шинели, и никто не знал, спит ли он от усталости, пьянства или потому, что ему больше некуда идти. За дальним столом трое играли в кости; кости стучали по дереву сухо и резко, как маленькие выстрелы.
На стене висела старая вывеска меньшего размера, вероятно снятая когда-то с фасада и сохранённая ради шутки. На ней два пятнистых Морна смотрели вниз одинаково пьяно и одинаково мрачно. Под ними было написано имя Теббот.
Ардей снова почти незаметно сделал знак Трёх Сводов.
В таких местах ему всегда казалось, что нижний свод слишком близко.
Барная стойка была тёмной, липкой, с медной полосой по краю. За ней стояла широкоплечая женщина с тяжёлым лицом и глазами, которые давно научились считать деньги быстрее, чем люди успевали раскрыть рот.
— Вина, — сказал Ардей.
— Какого?
Он растерялся. В редакции, в доме Лукана, у матери за столом и даже в дешёвых трактирах Марцелла вино обычно называли так, будто между сортами существовала человеческая разница. Здесь вопрос прозвучал иначе: как спрашивают, какой верёвкой связать руки.
— Питьевого, — сказал он наконец.
Женщина посмотрела на него так, что Ардею стало ясно: он сказал глупость.
— У нас тут не ресторан, но вино отменное господин…?
— Рикк- солгал Фенн.
Она хмыкнула. В этом коротком звуке было и презрение, и привычка, и что-то вроде старой жалости.
— Рекомендую Вилькер Порт, мистер Рикк
Она достала бутылку из нижнего ящика, вытерла горлышко тряпкой, которая не могла ничего очистить, и поставила на стойку.
— Полсолара.
Ардей заплатил. Уже беря бутылку, он почувствовал на себе чужой взгляд.
У стены, рядом с лестницей, сидел человек в тёмном картузе. Перед ним стояла полная кружка, но он к ней не прикасался. Лицо его было ничем не примечательно: серое, узкое, портовое. Такие лица хорошо запоминаются только тогда, когда уже поздно. Он смотрел не прямо на Ардея, а чуть мимо, будто разглядывал доски стены.
Ардей отвернулся слишком быстро и тут же понял, что сделал это заметно.
Сердце у него неприятно толкнулось. Он прижал бутылку к груди и пошёл обратно к служебной двери, стараясь не ускорять шаг. Сзади снова засмеялись, кто-то выругался, кости застучали по столу. Но теперь весь зал казался ему не шумным, а прислушивающимся.
Когда он вернулся, Лукан и Норс молчали.
Лукан стоял у стола, положив ладонь на спинку хромого стула. Норс сидел в кресле, чуть склонив голову набок, и тяжело дышал. На губах у него была сухая белёсая полоска.
Ардей поставил бутылку на стол.
Норс посмотрел на неё так, будто перед ним положили не вино, а лекарство, которое всё равно уже не поможет, но без которого он не проживёт и часа. Пальцы у него мелко дрожали. Он взял бутылку не сразу: сперва провёл ладонью по губам, сглотнул, потом неловко поддел пробку ногтем.
Пробка не поддалась.
— Чёртова… — прошептал он.
Ардей хотел помочь, но Норс раздражённо мотнул головой.
— Сам. Ещё сам.
Со второй попытки пробка вышла. Старик понюхал горлышко, поморщился и сразу сделал большой глоток. Вино потекло по подбородку. Он вытерся рукавом.
— Дрянь, — сказал он.
И тут же сделал второй глоток.
Лукан сел напротив.
— Вы сказали, что получили весточку от Аделии.
— Получил. По телефону — он кивнул в сторону старенького аппарата в углу комнаты
— Значит, вы знаете, зачем мы здесь.
Норс кивнул. Потом закашлялся — сначала сухо, коротко, потом глубже. Кашель долго не отпускал его. Он согнулся, вцепился пальцами в край стола, лицо у него покраснело, глаза заслезились.
— Воды? — спросил Ардей.
— Вино есть, — хрипло ответил Норс. — Вода пусть чистым людям достаётся.
Он отдышался, но дышал тяжело, со свистом.
— Госпожа Аделия поручала вам следить за Мейрой? — спросил Лукан.
— Да, — сказал Норс. — Поручала.
Он сделал маленький глоток, уже осторожнее.
— А я подвёл. Не один я. Все подвели.
— Почему?
Норс посмотрел на бутылку, потом на свою руку. Пальцы снова дрожали. Он сжал их в кулак, но дрожь не ушла.
— Потому что они не дураки. Эти скауты. Как тараканы в трюме. Видишь одного — значит, остальные уже ушли.
— Они часто приходили сюда?
— Бывали.
— Гаррик?
Норс поморщился.
— Гаррик бывал. Рыжая бывала. Третий тоже. Не всё вместе, не всегда. Я не протокол вёл.
— Третий?
— Сейчас вспомню.
Норс полез в карман жилета, достал мятый огарок сигареты и долго пытался найти спички. Пальцы у него тряслись так сильно, что первая спичка сломалась. Вторая вспыхнула, но он не сразу поднёс её к сигарете. Огонёк дрожал у самых его губ.
Наконец он затянулся.
И тут же закашлялся так, что Ардей вздрогнул.
Кашель был страшный — мокрый, старческий, рвущий грудь. Норс закрыл рот кулаком, отвернулся к стене, долго не мог вдохнуть. Когда приступ прошёл, он сидел с закрытыми глазами, а сигарета дымилась у него между пальцами.
— Бросить бы вам это, — тихо сказал Ардей.
Норс открыл один глаз.
— Молодой человек, мне уже поздно бросать даже жить.
Лукан не улыбнулся.
— Что вы знаете о третьем?
— Лысеющий. С бородкой. Болтун. Смеётся всё время. Такой, знаете… вроде дурачок, а глаза не дурацкие.
Лукан сразу вспомнил человека рядом с Мейрой.
— Его имя?
Норс почесал щёку. На пальцах остался серый табачный след.
— Рикард. Рикард Лоут. Так Дик сказал. Может, настоящее, может, нет. Я таким именам не верю.
Лукан молча отметил имя.
Рикард Лоут.
Значит, у весёлого человека, которого он видел рядом с Мейрой, наконец появилось имя.
— Кто такой Дик? — спросил Лукан.
— Человек Аделии. Был человек. Сейчас не знаю. Может, ещё человек. Может, уже тоже бутылка с ногами.
— Он следил за Рикардом?
— Один раз. И почти не потерял.
— Почти?
Норс хрипло усмехнулся.
— Для нас это уже было хорошо.
Он потянулся к бутылке, но Лукан чуть придвинул её ближе к себе.
Норс заметил это, нахмурился, но спорить не стал. Только губы у него задрожали сильнее.
— Расскажите сначала, — сказал Лукан.
— Сначала… — Норс закрыл глаза. — Сначала Дик увидел его у причала. Потом этот Лоут сел на судно. Потом сошёл. Потом опять куда-то. Потом автомобиль. Потом обратно. Потом другая пристань. Дик ругался потом так, что у Аделии горничная дверь закрыла.
— Он путал след?
— А то нет? Нормальный человек так не ходит. Нормальный человек идёт куда надо. А этот будто кругами. Чтобы хвост устал.
— Куда он пришёл?
Норс затянулся, но почти сразу потушил сигарету о край блюдца. Рука дрожала.
— Грейнхольм.
— Вейрское Герцогство?
— Оно. Порт. Старый. Железо, мастерские, доки. Там много чего можно спрятать.
— Что именно?
Норс поднял глаза.
— Я откуда знаю?
Ответ прозвучал грубо, почти зло, но в нём не было угрозы. Только усталость.
— Я не был там. Дик был. Дик дошёл за ним до какой-то забегаловки. Вошёл. Посидел. Ничего не нашёл.
— Тогда почему это важно?
Норс посмотрел на Лукана мутными глазами.
— Потому что раньше мы их теряли раньше.
— Где?
— На улице. Просто на улице. Повернул за угол — и нет человека. Будто в стену вошёл. А тут Дик хотя бы дошёл до двери. Понимаете? Для нас это уже было…
Он поморщился, подбирая слово.
— Ну, не победа. Какая там победа. Так. Хоть что-то.
— Что это была за забегаловка?
— Не помню.
— Совсем?
— Я многое не помню, господин Тарв.
Он сказал это без вызова. Даже без стыда. Просто устало.
— Спросите Дика. Он помнит лучше. Он меньше пьёт.
— Где его найти?
Норс потянулся к карману, потом остановился.
— Просто так он вас не примет. Покажете записку. Или скажете фразу.
— Какую?
Старик кашлянул, уже тише.
— Когда вместо Морна и Лиары видишь два Морна — тебе больше не наливать.
Ардей невольно посмотрел в сторону зала.
— Это пароль?
— Да какой пароль… — Норс махнул рукой. — Глупость старая.
Он кивнул на стену, за которой гудел зал.
— Заведение раньше называлось «Морн, Лиара и Теббот». На вывеске был Морн, Лиара и имя хозяина. Потом один пьяный идиот залез ночью на крышу и нарисовал Лиаре пятно, как у Морна. Утром все смеялись. Теббот посмотрел и сказал: “Так честнее. После третьей бутылки всё равно две одинаковые луны видишь”. Вот и переименовали.
Он помолчал.
— Дик поймёт.
Лукан кивнул.
— Напишите адрес.
Норс нашёл карандаш, долго вертел его в пальцах, словно не помнил, как им пользоваться. Потом написал на обрывке бумаги несколько кривых строк. Буквы плясали.
Дик Хаарн.Складская, 9. Над “Солью и канатом”.Телефон через Южную станцию: 4-28.
Норс подвинул записку к Лукану.
— Зачем они вообще ходят по таким местам? — спросил Лукан. — Гаррик, Рикард, остальные.
Норс пожал плечами.
— Людей ищут. Работу дают. Слухи покупают. Может, грузы прячут. Я не знаю всего.
Он вдруг посмотрел на Лукана почти зло.
— Вы не думайте, что я всё знаю. Не знаю я. Я старик. Пьяница. Я раньше знал. Раньше — да. Кто с кем сел, кто кому заплатил, кто ночью ушёл через заднюю дверь. А теперь… госпожа наняла меня из жалости, за старые заслуги, и сейчас не знает во что я превратился…
Он поднял руку. Пальцы дрожали.
— Теперь вот это знаю. Что рука трясётся. Что утром без вина встать не могу. Что Аделия ждала от меня дела, а я ей дал одни оправдания.
Ардей опустил глаза.
Лукан спросил мягче:
— Когда вы в последний раз видели Мейру?
Норс долго молчал.
— Давно.
— Она была с Гарриком?
— Часто с ним. Не всегда рядом. Но рядом. Понимаете?
— Не совсем.
— Он её не тащил. Вот что плохо. Она сама шла.
Норс снова взял бутылку, но там почти ничего не осталось. Он потряс её, прислушался к жалкому плеску на дне и вдруг устало поставил обратно.
— Её можно было забрать. Силой. Аделия могла. У неё люди есть. Я мог сказать, где девчонка. Двое крепких парней, повозка — и всё. Но Аделия не хотела.
— Почему? — спросил Ардей.
— Хотела, чтобы сама вернулась. Сама поняла. Она же…
Норс замолчал и потер переносицу.
— Она же любит её. Только у таких женщин любовь тоже командует.
Он тяжело вдохнул.
— А потом Мейра пропала. И Аделия уже не говорила “верните”. Она говорила: “Узнайте, жива ли”. Вот так. Просто жива ли.
Комната на мгновение стала очень тихой.
За стеной всё ещё шумел зал, но этот шум будто отступил куда-то далеко.
— Больше я не знаю, — сказал Норс. — Правда. Не знаю.
Он попытался улыбнуться, но губы задрожали.
— Я отошёл от дел, господа. От всех дел. Кроме вина. Вино меня не отпускает.
Он закрыл лицо руками.
— Никчёмный я человек.
Слова прозвучали тихо, почти буднично. И от этого стали хуже крика.
— Никчёмный старик. Даже девчонку не уберёг. Даже себя не уберёг.
Плечи его затряслись. Сначала Лукан решил, что старик снова кашляет. Но потом понял: Норс плачет.