Четвертая бездна.

Глава 1. Пепел старого пророчества

74-й день Времени Багряных Ветров, 1999 год Седьмой эпохи.

«Был он весел и рад находке; но, узнав правду, стал угрюм и печален...»

Из дневника Ардея Фенна

— Где Четвёртая бездна?..

Голос прозвучал за спиною Лукана Тарва — низкий, хриплый, будто сорванный многолетним молчанием, и до того чужой, что Лукан не сразу понял, произнесены ли эти слова человеком или родились в шуме дождя.

Он замедлил шаг.

Дождь шёл уже несколько часов. Не тот редкий дорожный дождь, который только темнит плащ и прибивает пыль, а настоящий осенний ливень: долгий, холодный, неумолимый. Небо, затянутое тяжёлыми тучами, словно утратило меру и изливало на землю всё, что копилось в нём с первых дней Багряных Ветров. Капли били по рыжей, истончённой листве, срывали её с ветвей и гнали по дороге; пожухлая трава, прибитая водою, шуршала глухо, будто под ногами шевелился не лесной покров, а старые, давно забытые письма.

Лукан прислушался.

Позади, кроме Ардея Фенна, не должно было быть никого. Они полдня шли по старой лесной дороге, почти исчезнувшей под корнями, мхом и бурой водой. Возчик отказался ехать дальше ещё у последнего хутора, сделал знак Трёх Сводов — коснулся лба, груди и опустил ладонь к земле, — сослался на больную лошадь и, не дожидаясь спора, повернул обратно. С тех пор вокруг были только лес, дождь и та глухая пустота, какую оставляют после себя давно покинутые места.

— Какая бездна? — спросил Лукан, обернувшись.

Он слегка прищурился от брызг и, по привычке человека, не желающего выказывать тревогу прежде фактов, попытался улыбнуться.

Ардей стоял в нескольких шагах позади. Высокий, светловолосый, с добрым и теперь крайне несчастным лицом, он держал одной рукой чемодан с документами, другой придерживал ремень фотокамеры. Плащ его потемнел от воды, волосы прилипли ко лбу, а левый ботинок почти по щиколотку ушёл в размокшую землю.

— Что? — отозвался он, с недоумением глядя на Лукана.

— Ты спросил: «Где Четвёртая бездна?»

— Я молчал, сэр. И, признаться, не знаю, как насчёт какой-то бездны, но это место и без неё достаточно скверное. Мы уже полдня бредём к вашей будто бы деревне, а я, кроме поганок, двух подозрительных зверюшек на деревьях и собственного мучения, ничего не видел. Ах да, теперь ещё и застрял.

Он попытался выдернуть ногу. Земля чавкнула, но ботинок не отпустила.

— Прошу заметить, — продолжал Ардей с обидчивой серьёзностью, — если это и есть журналистская практика, то университеты должны предупреждать о ней письменно.

Лукан усмехнулся и пошёл к нему. По кожаной дорожной фуражке с небольшим козырьком барабанили тяжёлые серые капли; ударяясь о жёсткую поверхность, они дробились и скатывались вниз мелкими холодными брызгами. Перчатки его давно промокли, но он всё же протянул Ардею руку.

— Давай вытащу тебя, бедняга. Только постарайся не оставить тут сапог: археологам будущего будет трудно объяснить, почему первый след нашей экспедиции — одинокая обувь молодого корреспондента.

Ардей ухватился за его руку сразу обеими руками.

Первая попытка не удалась. Вторая — тоже. Более того, Лукан почувствовал, как мягкая земля, напитанная дождём, начала предательски уступать и под ним самим. Он упёрся каблуком в корень, потянул сильнее, но корень оказался скользким, и оба едва не рухнули вперёд.

— Не дёргайтесь так, — сказал Лукан.

— Я не дёргаюсь, сэр. Это почва имеет против меня личные счёты.

В ту же минуту небо над ними раскололось.

Белая вспышка на мгновение выхватила из сумерек каждую ветвь, каждую травинку, мокрое лицо Ардея и тёмные глаза Лукана. Гром не последовал за молнией — он пришёл вместе с нею, тяжёлый и слепящий, будто сама земля получила удар. Молния врезалась в старый дуб в нескольких саженях от них.

Ствол треснул с таким звуком, словно разорвалась артиллерийская граната. Из раны дерева вырвался рыжий цветок огня, тут же подавленный дождём; в стороны полетели обугленные щепки. Одна просвистела у самого уха Лукана. Другая ударила в чемодан Ардея и оставила на коже чёрную рваную борозду.

Дуб застонал.

Это было странное, почти живое стенание: низкое, протяжное, обиженное. Огромный ствол, рассечённый молнией, медленно накренился. Между ним и землёй стоял Ардей Фенн.

Несколько мгновений он смотрел на падающее дерево с изумительным спокойствием. Позднее, когда Лукан спросил, что он чувствовал в ту секунду, Ардей ответит, что никакая жизнь перед глазами у него не пронеслась; явилась только одна мысль, сухая и почти обидная: «Неужели так? Быть придавленным дубом, даже не добравшись до деревни?»

— Тяни за руку, идиот! — крикнул Лукан. — Ты мне ещё нужен!

Эти слова вывели Ардея из оцепенения. Он рванулся всем телом. Лукан, собрав остаток сил после долгой дороги, потянул его на себя. Земля захлюпала, ботинок наконец освободился, и оба, закричав почти одновременно, повалились назад.

Дуб рухнул там, где за миг до того стоял Ардей.

Удар был глухой, тяжёлый. Брызги грязи и воды поднялись вокруг, как от падения каменной стены. Лукан упал на спину в мокрую траву, а Ардей, потеряв равновесие, свалился сверху со всем своим чемоданом, камерой и штативом. Несколько секунд они лежали неподвижно, тяжело дыша, слушая, как дождь безучастно продолжает свою работу.

Первым пошевелился Ардей. Он перекатился в сторону, сел, потом приподнялся на локтях и посмотрел на место, где только что стоял. От расколотого дуба поднимался слабый дым; огонь уже исчез, оставив лишь чёрную рану на светлой древесине.

Ардей молча коснулся двумя пальцами лба, затем сердца, затем мокрой земли у колена. Знак Трёх Сводов вышел у него неловким и поспешным, но в эту минуту Лукан не стал бы над ним шутить.

— Сэр, — сказал Ардей тихо, — я полагаю, теперь имею право ненавидеть деревья.

Лукан сел и стряхнул грязь с рукава. Лицо его оставалось спокойным, но в каре-зелёных глазах мелькнуло то напряжённое внимание, которое Ардей уже научился узнавать: так Лукан смотрел не на опасность, а на знак.

— Ты ничего не говорил? — спросил он.

— Когда именно? До того, как меня едва не похоронила местная растительность, или после?

— Перед этим. О Четвёртой бездне.

Ардей нахмурился.

— Нет. Клянусь чем угодно, я молчал. Я думал о сухих носках, о горячем супе и о том, почему люди, называющие себя здравомыслящими, идут искать сгоревшую деревню в такую погоду.

Лукан поднялся. На мгновение он хотел сказать, что, должно быть, ослышался: дождь, усталость, лес, старая история Вирна — всё это могло обмануть слух. Но такие слова были бы удобны, а Лукан не доверял удобным объяснениям.

— Оборудование цело? — спросил он.

Ардей поспешно осмотрел фотокамеру, раскрыл чемодан, проверил папки, запасные пластины и завернутый в сукно магниевый порошок для вспышки.

— Если не считать того, что весь наш архив пахнет болотом, — цело. Чемодан пострадал больше моей репутации, но меньше моего достоинства.

— Тогда идём дальше. До Вирна осталось не больше тысячи шагов.

— Вы говорите это так, будто тысяча шагов по грязи — сущая любезность со стороны судьбы.

— Судьба редко бывает любезна. Зато иногда бывает точна.

Они двинулись дальше.

Лес постепенно редел. Дорога, прежде едва различимая, стала подниматься к невысокому холму. По обе стороны от неё попадались старые камни, слишком ровные для природных валунов. Один был наполовину скрыт бурой травой; другой лежал поперёк канавы, и на его мокрой поверхности Лукан заметил неглубокие борозды, похожие на следы давней резьбы.

Дождь начал слабеть. Тучи расходились неровными тяжёлыми пластами, и в одном из разрывов показалась большая луна Морн. Её тёмное пятно смотрело вниз, как неподвижный зрачок. Чуть ниже, ещё бледная в сыром вечернем воздухе, поднималась малая голубая Лиара.

Ардей шёл молча. Только изредка он поправлял ремень камеры и недовольно шмыгал носом. Лукан же всё чаще останавливался, всматривался в землю, в обломки камней, в просвет между деревьями.

Наконец они вышли на вершину холма.

Внизу лежал Вирн.

Вернее, то, что от него осталось.

Сначала Ардей увидел не дома, потому что домов давно не было, а правильные тёмные пятна среди пожухлой травы. Потом различил остатки печей, провалы погребов, обрушенный круг колодца и узкую линию бывшей улицы, уходившую к северной окраине. Место казалось не разрушенным, а остановленным: будто сто лет назад здесь оборвалось движение, и с тех пор ни человек, ни зверь не решались вполне войти в эту тишину.

— Значит, она всё-таки существовала, — произнёс Ардей.

— Существовала, — сказал Лукан. — И сгорела в одну ночь.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист — копию старого плана, снятого землемером за три года до пожара. Бумага отсырела, но линии ещё можно было разобрать.

— Дом старика должен быть там, — Лукан указал вниз, к северному краю деревни, где над травой поднимались несколько чёрных камней. — Если архив не лжёт.

— А если лжёт?

— Тогда мы напишем статью о вреде архивов.

Они спустились в деревню уже без прежней поспешности. Каждый шаг здесь почему-то требовал осторожности. Ардей сделал несколько снимков: общий вид, колодец, линия бывшей улицы, печи. Вспышки магния резали сырой воздух резким белым светом, и после каждой такой вспышки руины казались ещё темнее.

У северной окраины Лукан остановился.

Фундамент дома провидца отличался от прочих. Камни лежали ровнее, плотнее; между ними виднелась странная тёмная прослойка. Лукан опустился на одно колено и расчистил мох. Под пальцами обнаружилась узкая металлическая пластина мутно-золотистого цвета.

— Эонит? — спросил Ардей, приблизившись.

— Нет, — ответил Лукан после короткой паузы. — Или не совсем.

На пластине проступали тонкие знаки. Они не походили ни на человеческое письмо, ни на плавные лунные письмена Аэларов. В середине строки повторялся один символ: круг, от которого расходились четыре изогнутые линии.

Лукан застыл.

Он уже видел этот знак — на полях дневника старого редактора, рядом с фразой, из-за которой они и пришли сюда.

Четвёртая бездна откроется не под землёю, не в море и не в небе.

Ардей, не отрывая взгляда от пластины, снова сделал знак Трёх Сводов. Теперь медленнее: лоб, сердце, земля. В этом движении уже не было простой испуганной привычки; оно походило на просьбу, обращённую к самому порядку мира.

И тогда, будто отвечая его жесту, из-под фундамента донёсся тот же хриплый голос:

— Где Четвёртая бездна?..

Ардей побледнел.

— Теперь, сэр, — сказал он едва слышно, — это точно был не я.

Лукан не ответил. Он смотрел на мутно-золотистую пластину, которая в свете Лиары начала медленно и ровно светиться изнутри.

Так они нашли Вирн.

И Вирн, как оказалось, всё это время ждал их.

Глава 2. Последняя беседа

Дождь почти перестал, но лес ещё долго говорил после него.

С мокрых ветвей срывались тяжёлые капли; где-то внизу, под корнями, бежала невидимая вода; ветер, потеряв прежнюю ярость, всё ещё шевелил рыжую листву и гнал по земле клочья тумана. Над Вирном поднялись обе луны. Морн висел высоко, мрачный, с чёрным своим пятном, похожим на глаз, лишённый века. Лиара, меньшая и голубая, стояла ниже, над северной кромкой леса, и её свет ложился на развалины дома провидца так холодно и ясно, будто она не освещала камни, а вызывала их из забытья.

Лукан Тарв всё ещё стоял перед мутно-золотистой пластиной.

Она светилась неровно, словно внутри неё билось слабое, утомлённое сердце. Знаки на её поверхности то проступали отчётливее, то снова уходили в тусклую глубину металла. Голос, прозвучавший из-под фундамента, стих, но тишина после него не стала прежней. Она сделалась настороженной.

Ардей Фенн, бледный и перепачканный грязью, держал в руках фотокамеру и, казалось, сам не знал, что с нею делать. Он уже дважды наводил объектив на пластину и дважды опускал его, как человек, которому вдруг стало совестно запечатлевать чужое несчастье.

— Мы должны уйти отсюда, — сказал он наконец.

Голос его был тих, но в нём звучала не трусость, а разумная, почти почтенная просьба.

— Должны, — согласился Лукан.

Ардей поднял на него глаза.

— Правда?

— Да. Но не сейчас.

Ардей вздохнул с таким видом, будто именно этого и ожидал.

— Сэр, я начинаю подозревать, что слово «должны» у вас означает не то же самое, что у остальных людей.

Лукан не ответил. Он опустился на колено, ещё раз осмотрел край пластины и понял, что та была не самостоятельной вещью, а лишь частью чего-то большего. Металл уходил под камень, исчезал в тёмной щели между плитами, будто вся руина держала его в себе, как тело держит обломок клинка.

— Она не лежит здесь, — произнёс Лукан. — Она встроена.

— Во что?

— Вот это и следует узнать.

Он поднялся и обошёл фундамент. Дом Орена Маара, если верить плану землемера, был невелик: две комнаты, сени, кладовая и погреб. Но северная стена, от которой почти ничего не осталось, имела странную толщину. Камни там были сложены не по-деревенски. Их не просто клали друг на друга; их подгоняли, будто знали, что дом должен выдержать не ветер и дождь, а нечто куда более тяжёлое.

Ардея это обстоятельство не обрадовало.

— Если провидец строил себе крепость, — сказал он, — значит, он чего-то боялся. А если он чего-то боялся, нам следовало бы проявить уважение к его опыту.

— Провидцы часто боятся того, чего остальные ещё не видят.

— И часто оказываются правы?

— Достаточно часто, чтобы мы теперь стояли здесь.

Они нашли вход не сразу. Пол уцелел лишь местами: в одной стороне лежали обугленные доски, давно превратившиеся в чёрную, ломкую кору; в другой земля провалилась, образовав яму, полную сырой листвы. Лукан расчистил её ножом и рукою, потом откинул несколько камней. Под ними обнаружился край железной скобы.

— Крышка погреба, — сказал он.

— Или могила, — мрачно заметил Ардей.

Лукан посмотрел на него.

— У вас сегодня выдающийся талант к полезным предположениям.

Они вдвоём ухватились за скобу. Дерево под железом давно истлело, но сама крышка, укреплённая полосами металла, ещё держалась. Она подалась не сразу. Когда же наконец поднялась, из чёрного отверстия ударил такой запах, что Ардей резко отступил и зажал рот рукавом.

Это был не простой запах сырости. В нём была плесень, гниль, старый дым, холодный камень и ещё нечто сладковато-тяжёлое, человеческое, пережившее само тело и потому особенно страшное.

Лукан побледнел, но не отступил.

— Фонарь, — сказал он.

Ардей, всё ещё морщась, достал из сумки складной эонитовый фонарь. Такие фонари были дороги и ненадёжны в дождь, но в редакции их считали признаком современности. Внутри стеклянной колбы лежала крошечная крупица очищенного эонита; при повороте винта она начинала испускать ровное мутно-золотистое сияние. Ардей зажёг фонарь не с первой попытки. Рука его дрожала.

— Дайте мне, — сказал Лукан.

— Нет, сэр. Я справлюсь.

Он сказал это упрямо, почти обиженно, и Лукан не стал спорить.

В погреб вели узкие каменные ступени. Вода стекала по ним тонкими блестящими нитями. Лукан спустился первым. Ардей — следом, держа фонарь высоко над плечом. Стены были влажные, неровные, местами закопчённые. На третьей ступени Лукан заметил следы давнего обвала: камни, пепел, обугленные балки. Но этот обвал не был случайным. Слишком плотно лежали камни у входа, слишком ровно они перекрывали проход.

— Их заперли, — сказал Лукан.

— Кого?

Лукан ничего не ответил.

Внизу оказалось тесное помещение. Возможно, когда-то здесь хранили овощи, свечи, сушёные травы, бутыли с настойками. Теперь всё это стало безымянным мусором. На полках чернели остатки посуды. На полу лежали разбитые банки, ржавые инструменты, серый пепел и кости мелких животных.

А потом свет фонаря упал на стену.

У стены сидел человек.

Вернее, то, что осталось от человека.

Кости его были почти целы, но одежда истлела, превратилась в тёмные лохмотья. Череп склонился набок, как у задремавшего старика. Одна рука лежала на груди; пальцы, тонкие, высохшие, всё ещё сжимали какой-то шнурок или ремешок. Рядом, на полу, виднелась опрокинутая кружка.

Ардея передёрнуло.

— Орен Маар? — прошептал он.

— Вероятно.

Лукан сделал шаг в сторону.

Второе тело лежало ближе к противоположной стене, у низкого стола. Оно сохранилось хуже. Человек, должно быть, пытался подняться или добраться до двери, но не смог. Около него стоял металлический чемодан — потемневший, покрытый копотью, но целый. На его крышке ещё можно было различить выгравированные буквы:

Э. Р.

А ниже, почти стёртое временем:

«Марцеллийский вестник»

Ардей долго смотрел на эти буквы.

— Эмиль Роуд, — сказал он.

В его голосе исчезла обычная насмешливость. Перед ними лежал не герой старой редакционной байки, не имя из подшивки и не повод для статьи. Перед ними лежал человек, который сто лет назад пришёл сюда с тем же ремеслом, с той же верой в бумагу, слово и свидетельство, — и уже не вышел.

Ардей медленно коснулся лба, сердца и земли. Знак Трёх Сводов в тесном погребе вышел особенно строгим.

Лукан снял фуражку.

Некоторое время они молчали.

Тишина была тяжела, но необходима. Лукан всегда считал, что мёртвым не нужны слова живых; но живым, если они не хотят совсем огрубеть, иногда нужно постоять перед мёртвыми без суеты и пользы.

— Они задохнулись, — сказал он наконец.

— Вы уверены?

— Смотри. Вход завален снаружи. Следов борьбы здесь нет. Пожар наверху съел воздух, дым пошёл вниз. Они могли прожить несколько часов. Может быть, дольше.

Ардей посмотрел на металлический чемодан.

— Он пытался спасти бумаги.

— Или спрятать их.

Чемодан был заперт, но замок проржавел. Лукан поддел его ножом; металл хрустнул и раскрылся с сухим, почти оскорбительным звуком. Внутри лежали пакеты бумаг, завёрнутые в промасленную ткань. Часть листов почернела по краям, некоторые покрылись пятнами сырости, но большая часть сохранилась.

На верхнем листе аккуратным, немного наклонным почерком было выведено:

Последняя беседа с Ореном Мааром, старым провидцем Вирна.

Ниже:

Записал Эмиль Роуд, корреспондент «Марцеллийского вестника».

Ардей поднял фонарь ближе.

— Читайте, сэр.

Лукан медлил.

Он не был суеверен. По крайней мере, охотно говорил так о себе. Но теперь, в погребе с двумя мертвецами, среди старого дыма и воды, с найденной над ними мутно-золотистой пластиной, ему вдруг показалось, что листы эти не просто пережили пожар. Они ждали.

Наконец он взял первую страницу из металлического чемодана Эмиля Роуда.

Последняя беседа с Ореном Мааром, старым провидцем Вирна.

Записано корреспондентом Эмилем Роудом за день до пожара.

Я прибыл в деревню Вирн вечером, когда Аурон уже клонился к лесу, а над восточными холмами поднимался Морн. Дорога была дурна, жители неприветливы, и сам воздух этого места казался мне пропитанным тем особенным недоверием, какое маленькие селения питают ко всякому приезжему человеку, особенно если при нём записная книжка и удостоверение газеты.

Об Орене Мааре в уезде говорили различно. Одни называли его пустым стариком, потерявшим рассудок после смерти жены. Другие утверждали, что он видит сны о грядущем и что некоторые из этих снов уже исполнились. Третьи, особенно лица духовные, советовали мне вовсе не посещать его дома, ибо, по их выражению, «там человек заглядывает не в Небесный свод, а под нижний».

Дом Маара стоял на северной окраине, отдельно от прочих изб. Он был сложен крепче, чем требовалось бедному деревенскому жилью. Старик встретил меня у порога. Он был высок, сух, почти неподвижен. Лицо его казалось высеченным из жёлтого воска, глаза — светлыми и мутными; но в этих мутных глазах было не бессилие старости, а странное напряжение, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, сквозь стены, леса и годы.

Я начал с обычных вопросов: о его жизни, о слухах, о тех предсказаниях, которые молва приписывала ему. Он слушал терпеливо. Потом спросил, зачем я пришёл на самом деле.

Я ответил, что редакция желает узнать, что означает выражение, недавно услышанное от нескольких жителей Вирна: Четвёртая бездна.

При этих словах старик изменился. Он долго молчал, потом сделал знак Трёх Сводов — медленно, с таким достоинством, будто совершал его перед лицом смерти: коснулся лба, сердца и опустил руку к земле.

— Люди верят в три свода, — сказал он. — Небесный, где горят Аурон и звёзды. Земной, где мы строим дома, города и могилы. Нижний, куда уходит память тел. Но есть и то, чему не дано имени в молитвах. Не свод. Не пропасть. Не море и не небо. Потому я называю это Четвёртой бездной.

Я заметил, что говорю не с богословом, а с провидцем, и попросил его быть яснее.

Маар усмехнулся.

— Ясность, господин Роуд, есть утешение людей, которым ещё не открывали правды. Но пишите. Вы ведь пришли писать.

Далее он говорил о недрах Эониры.

По словам Маара, в глубине нашего мира покоится не простое пламя и не мёртвый камень, но некое сердце столь древнее, что перед ним все царства, веры и народы — лишь краткая рябь на воде. Он не назвал это сердце богом. Напротив, старик произнёс, что оно старше наших богов и безразличнее их, ибо не требует ни храмов, ни жертв, ни песнопений.

— Оно спит, — сказал Маар. — И во сне своём кормит мир.

Я спросил, откуда ему известно это.

Он указал на стену, где висела странная пластина мутно-золотистого цвета. Я сперва принял её за украшение, потом за кусок необычной руды. Старик запретил мне прикасаться к ней.

— Это не принадлежит людям, — сказал он. — И не мне. Это зов тех, кто потерял сердце мира и ищет его во тьме между звёздами.

После этих слов я, признаюсь, решил, что беседа моя будет представлять интерес скорее для врачей, нежели для читателей. Но дальнейшее заставило меня переменить мнение.

Маар предрёк открытие руды мутно-золотого цвета, которой ещё нет ни в одном промышленном каталоге, ни в одном отчёте горных управлений. Он сказал, что её найдут не в благородной жиле и не в храмовой пещере, а в чёрной угольной шахте, среди копоти, пота и грубой человеческой нетерпеливости.

— Люди принесут к ней огонь, — сказал он, — потому что человек всякую тайну сперва пробует жечь, колоть или продавать. Они нагреют её, не понимая, что будят не камень. Будет взрыв. Первые погибнут сразу. Вторые придут с приборами. Третьи — с деньгами. Четвёртые — с войсками.

Я спросил, когда это случится.

— Через несколько десятков лет, — ответил Маар. — Ты не увидишь этого старым, господин Роуд. Но твоя газета увидит. Твои города увидят. Весь мир увидит.

Он назвал эту руду золотым соблазном.

Позднейшие поколения, по словам Маара, дадут ей другое имя. На ней поднимется новый век. Она осветит города ровным мутным светом; двинет машины без лошадей; поднимет тяжёлые дирижабли в дальнее небо; заставит заводы работать днём и ночью; войдёт в больницы, где врачи станут готовить из неё лекарства, способные отнимать у смерти некоторые её прежние права.

— Люди решат, что обрели благословение, — сказал старик. — И в первый миг они будут почти правы.

Он говорил о дорогах, по которым пойдут автомобили; о снимках, удерживающих лица умерших на стекле и плёнке; о фабриках, где один человек станет делать работу двадцати; о кораблях, которые не будут ждать милости ветра. Он говорил так подробно, что мне становилось не по себе. Безумец не бывает столь последователен в мелочах; шарлатан не бывает столь равнодушен к впечатлению, какое производит.

Но когда я спросил, станет ли этот век счастливее прежних, Маар ответил:

— Всякий новый свет отбрасывает новую тень.

После этого началась самая страшная часть его рассказа.

Он сказал, что государства Эониры будут бороться за золотую руду ожесточённее, чем прежде боролись за порты, реки, колонии и короны. Старые обиды получат новую пищу. Малые страны испугаются больших; большие пожелают владеть шахтами малых; соседи богатых земель назовут свою зависть справедливостью, а свою жадность — безопасностью.

— Самая большая страна, — сказал Маар, — та, что будет богата золотым соблазном, не первая поднимет меч. Но к её границам потянутся руки. Её станут обвинять в одном уже потому, что под её землёю больше света, чем под чужою.