Осколки Творца. Свалка миров

Мы обошли трещину стороной.

Через десять шагов коридор перед нами сужался, будто пространство сжималось от боли. Стены сходились, оставляя проход шириной менее метра. И в этом узком горле — они.

Тела, спаянные не швами, а самой тканью реальности: половина — человек в обгоревшей форме учёного, с обугленными пальцами и стеклянными осколками вместо глаз; другая — существо из хитина и блестящей чешуи, с множеством суставов и пастью, полной игл. Но это были не два тела. Это было одно, извивающееся, дышащее сквозь десятки ртов, дрожащее от внутреннего конфликта — не между разумами, а между логиками существования.

— Это Сросшиеся, — тихо сказал Климов, прижимаясь к стене. — Иногда два мира врезаются друг в друга так, что их жители сливаются в одно. Ни тот, ни другой. Просто — боль и инстинкт. Они не враждебны… пока не почувствуют угрозу.

Коридор был почти полностью забит ими. Десятками таких существ, стоящих вплотную, как статуи в забытом храме. Некоторые медленно поворачивали головы. Другие просто стояли — но их кожа пульсировала, будто под ней билось несколько сердец.

Роботы прошли мимо без малейшего колебания. Их сенсоры, видимо, не регистрировали угрозы — или Сросшиеся их не воспринимали как живых.

Но едва мы ступили в узость, как воздух изменился.

Первый из Сросшихся — тот, что стоял ближе всех — медленно повернул голову. Его человеческий глаз, мутный и красный, зафиксировал Аню. Второй — чёрный, многосегментный, как у насекомого, — уставился на меня.

Потом руки — или то, что осталось от них — начали тянуться.

Не резко. Не агрессивно.

Просто… простёрлись, как корни, ища опору в чужой плоти.

— Не дышать, — прошипел Климов. — И не смотреть в глаза.

Мы двинулись вперёд, плечами задевая их тела. Кожа Сросшихся была тёплой — слишком тёплой — и липкой, как смола. От одного лишь прикосновения кожу прожёг холод, будто под неё вползало что-то чужое.

Аня задержала дыхание. Я чувствовал, как её локоть дрожит, когда она протискивалась мимо существа, у которого грудная клетка была заменена решёткой из костей, а из рта вместо языка свисал провод, искрящий в такт пульсу.

В последний момент — когда Сросшийся резко втянул воздух и его челюсти щёлкнули в сантиметре от моей шеи — мы вырвались в соседнее помещение.

Перед нами открылся заброшенный ангар — или то, что когда-то им было. Стены из ржавого металла уходили вверх, теряясь в темноте, где вместо потолка висели обрывки кабелей и искорёженные балки. Пол усыпали обломки техники: разбитые дроны, скелеты кресел, груды пепла, похожие на останки костров. Воздух пах ржавчиной, гнилью и чем-то сладковатым — как разлагающаяся плоть после электрического разряда.

Роботы шли впереди, их шаги глухо отдавались в пространстве, словно они не нарушали тишину, а вытесняли её. Мы держались ближе к ним — не из доверия, а потому что их фонари оставались единственным источником света в полной тьме.

Но вдруг они остановились.

Одновременно. Без команды. Без предупреждения.

Ведущий робот резко повернул сферическую голову. Камера щёлкнула, фокусируясь. Включился прожектор — яркий, белый, почти хирургический луч разрезал мрак у левой стены.

В свете замерла тварь.

Размером с овчарку, на тонких суставчатых лапах, покрытая чёрным хитином с металлическим отливом. На спине, прямо между лопаток, врастала человеческая рука — мускулистая, с татуировкой в виде цифры «513», сжимающая обломок автомата. Пальцы шевелились. Целенаправленно, будто проверяли, заряжено ли оружие.

Существо уставилось на нас.

В движениях читалась холодная оценка угрозы, а не животный голод.

Шесть глаз с вертикальными зрачками медленно перебрали нас по одному. Остановились на Ане. Потом на мне. Потом — на Климове. Взгляд выражал чистый расчёт.

— Это Разведчик, — сказал Климов. — Он наблюдает. Скорее всего, от Грайзеров. Они посылают таких, чтобы оценить угрозу.

Он медленно поднял пульт. Палец завис над кнопкой — не той, что запускает атаку, а над кодом «барьер-Альфа».

— Готовьтесь, — прошептал он. — Он не уйдёт, пока не получит отпор.

И нажал.

Роботы среагировали мгновенно — как единый организм.

Сначала — звук. Короткий, чёткий щелчок реле активации, прошедший по всем корпусам одновременно. Механика сработала бесшумно. Из левых предплечий вырвались механические замки, и наружу хлынули упакованные пластины.

Из-под бронированных кожухов начали разворачиваться щиты.

Они распахивались рывками, словно крылья хищной птицы. Бронированные пластины разошлись веером, формируя сплошную стену. Края сегментов нахлёстывались, создавая чешуйчатую структуру, способную рассеивать удар.

На мгновение по кромкам щитов вспыхнула синяя плазменная дуга. Импульсный разряд, запитанный от мини-реактора в груди. Воздух наполнился запахом озона и горелого металла, а тени на стенах дрогнули — будто сама Свалка почувствовала: перед ней не просто машины. Перед ней — стена, которая умеет кусаться.

Разведчик взвизгнул — коротко, резко, с болью. Звук вышел человеческим, будто в его теле ещё жила память об ожоге нервов.

Он мгновенно отпрянул, лапы царапнули бетон, и, не сводя глаз с роботов, нырнул в узкую щель между стеной из кирпича и обшивкой из полимера — туда, где реальности срастались в рану. И исчез, как тень, проглоченная трещиной.

Тишина вернулась — но уже другая. Натянутая. Ожидающая.

Роботы не опустили щиты сразу. Они стояли, мерцая остаточным свечением, как стражи на посту. Только через пять секунд пластины с тихим скрежетом сложились обратно, уходя в корпус, превращаясь в часть брони.

Климов опустил пульт.

— Пошли, — сказал он, но голос звучал глухо, будто сквозь зубы. — Теперь они знают, куда мы идём.

Мы двинулись дальше.

Коридор расширился, превратился в огромное подземное депо. Перед нами открылось пространство, которое невозможно было объять взглядом. Десятки, сотни вагонов, локомотивов, платформ — всё здесь оказалось в беспорядке, как будто целый железнодорожный узел вырвали из земли и бросили в пропасть.

Старые советские электровозы соседствовали с футуристическими локомотивами, у которых вместо колёс — антигравитационные модули. Одни вагоны были ржавыми, другие — покрытыми ледяным инеем, словно только что прибыли с полярного маршрута. Третьи — будто сгорели изнутри, но не дотла: скелеты сидений, обугленные рамы окон, но не тронутые двери.

— Многие твари здесь — не просто плоть и инстинкт, — тихо сказал Климов, опуская пульт, будто боялся, что его звук привлечёт внимание. — Они учатся. Помнят. Адаптируются. Сначала — как звери. Потом — как охотники. А потом… — он не договорил, но взгляд скользнул по роботам. — Без этих «железяк»... если бы я шёл сейчас как по бульвару…

— Ты бы уже был мёртв, — сказал я.

— Ну да, — усмехнулся он. Уголки губ дрогнули, но лицо осталось каменным. — С таким эскортом можно пройти даже через Дикую Свалку. Здесь, где полно созданий из разных измерений — железо надёжнее плоти. И уж точно крепче надежды.

В этот момент сканер на его руке резко пискнул.

— Чёрт… — выдохнул он, и звук получился слишком громким для этой мертвой тишины.

— Что? — я шагнул ближе, но Климов резко вскинул руку, останавливая меня.

— Металлоорганика, — прошипел он, оглядываясь на стены ангара. — Она тут везде. В стенах. В полу. Даже в обшивке этих вагонов. Она ждёт, пока не почувствует тепло. Пока не услышит дыхание.

Он вдруг сжал кулак и ударил себя по лбу, глухо, сквозь ткань перчатки.

— Идиот! Стоило сказать «безопасно» — и сразу… — он осёкся, но мы все поняли. Сглазил.

Из-за стены, из самой тени, что-то тихо заскреблось. Сухой металл о металл. Или кость о кость.

Климов замер, медленно полез в разгрузку. Достал маску. Специализированную. Компактную, с двумя клапанами и матовым фильтром, похожим на застывший графит. Быстро надел свою, проверил герметичность резким вдохом. Извлек вторую — запасную. Протянул мне.

Резина была холодной, пахла химией и старостью.

— Дыхание — поверхностное. Редкое. Словно вы — тени, — голос Климова из-под маски звучал глухо, металлически. — Механизм игнорирует угрозу. Реагирует на жизнь. Тепло. Выдох. Звук. Избыток активности спровоцирует пробуждение.

Он кивнул на маску в моей руке.

— Одна на двоих. Пять шагов — вдох. Затем — передача.

Я принял маску. Она оказалась весомее, чем обычные противогазы.

— Притаимся — пройдём? — спросил я, и собственный голос показался мне грохотом.

— Слово вслух — пробуждение, — отрезал Климов. — Глубокий вдох без фильтра — сигнал. Организм трансформирует материю. Собирает. Переписывает. Превращает металл и плоть в оружие. Свидетельств достаточно.

— Дыхание по очереди? — Аня скрестила руки, её взгляд скользнул по рядам спящих вагонов.

— Именно, — кивнул Климов. — Держитесь центра колонны. Избегайте контакта. Органика реагирует на внимание. Воспринимает его как угрозу. Или как пищу.

Движение продолжилось.

Я надел маску. Резина плотно обжала лицо, отрезая запахи ржавчины и гнили. Вдохнул. Воздух был сухим, холодным, но безопасным.

Раз, два, три, четыре, пять.

Шаги отдавались в ушах гулко. Я чувствовал спиной взгляд Ани. На пятом шаге остановился. Снял маску. Передал ей.

Аня надела её жадно. Я видел, как расширились её ноздри, ловя очищенный воздух. Она сделала два коротких вдоха.

Раз, два, три, четыре, пять.

Снова обмен.

С каждым циклом лёгкие начинали гореть сильнее. Когда маска была у меня, я боялся выдохнуть лишнее. Когда у Ани — боялся, что она не успеет. Мы двигались в ритме чужого сердца, зажатые между рядами спящих монстров. Вагоны нависали сверху, как гробы. Металл казался тёплым. Живым.

Очередь была моей. Я надел маску, сделал глубокий, спасительный вдох. Аня стояла рядом, грудь её была неподвижна. Она экономила кислород. Её лицо побледнело, под глазами залегли тени, но взгляд оставался жёстким.

Я сделал шаг. Второй.

Аня двинулась следом. Без маски. Она держала воздух в себе, как драгоценность.

Третий шаг.

Четвёртый.

Пол под ногами изменился. Гладкий металл сменился чем-то губчатым. Аня не увидела — свет фонаря выхватывал только верхнюю часть вагонов, а под ногами была тьма.

Её нога угодила в живое.

Под подошвой что-то лопнуло. Что-то влажное и мягкое, словно раздавили гигантский нерв, проложенный под полом.

Аня дёрнулась. Потеряла равновесие.

Инстинкт сработал быстрее разума.

Она вскрикнула — коротко, резко.

И вдохнула.

— Нет! — выдохнул Климов из-за маски, но было поздно.

Звук её вдоха повис в воздухе, как выстрел.

Тишина лопнула.

Перед нами, в свете прожекторов и луча фонаря от винтовки, ближайший локомотив вздрогнул.

Когда он шевельнулся, стало ясно: это не машина.

Из-под бронированных кожухов вытянулись гибкие, мясистые конечности — с костями, проводами и гидравлическими суставами.

А потом — верхняя часть корпуса разверзлась.

Огромная пасть, разинутая во всю ширину локомотива.

Ряды зубов — из ржавого металла и осколков костей.

Изнутри — бульканье, будто кипит кислота.

Глаза по бокам — разные: человеческие, кошачьи, механические — все смотрели на нас, полные голода.

— Оно живое, — прошептала Аня.

Локомотив заревел — гудок, перемешанный с человеческим криком.

Роботы мгновенно заняли оборонительную позицию: двое резко подняли левые руки — и их наручные модули раскрылись в широкие щиты почти метр на метр, образуя сплошную стену. Это был режим «массовой защиты» — чтобы прикрыть нас целиком, даже ценой прочности. Остальные направили оружие на тварь.

Климов не колебался.

— Щиты вперёд! Огонь на поражение! — скомандовал он, падая на одно колено и вскидывая винтовку.

Роботы мгновенно открыли огонь.

Энергетические лучи врезались в бока монстра, но тот лишь содрогнулся — его броня вросла в плоть, стала единым целым. Удары лишь высекали искры.

Локомотив, до этого лишь слабо шевелящийся, оперся на свои уродливые ноги.

Сначала дрогнули колёса, покрытые не ржавчиной, а коркой чёрной, почти стекловидной ткани. Потом — корпус. Старая обшивка лопнула по швам, и из-под неё хлынула кровь, густая и тёмная, смешанная с маслом и искрами.

С громким треском отвалились куски рельсов, прилипшие к нижней части корпуса — не просто металл, а сплав плоти и стали: здесь торчал позвонок, там — обломок шестерни, обвитый сухожилиями. Всё это падало на пол с глухим шлепком, оставляя за собой след из слизи и искрящихся капель.

А под ним, там, где раньше был колёсный узел, открылся рубец.

Огромный, пульсирующий, будто рана, которая так и не зажила, а превратилась в орган. Он дышал — медленно, ритмично, с каждым сокращением выталкивая из себя пар и запах горелого мяса. Из глубины рубца мелькнули провода, опутанные венами, и кости, вросшие в шасси.

— Огибайте! Цель — швы! — крикнул Климов, уже вскидывая винтовку.

Снаряд пробил корпус, оставив дымящуюся воронку.

Из неё хлынула не кровь — жидкий металл, кипящий и шипящий, как раскалённый сплав.

Но монстр уже двигался. Из глубины разверзшейся пасти вырвался длинный, гибкий язык — покрытый вязкой слизью и острыми металлическими шипами. Он ударил точно в грудь ближайшего робота, обвился вокруг корпуса и рванул назад. Металл заскрипел, и машина исчезла в кипящей темноте глотки. Второй робот попытался отступить — не успел. Язык метнулся снова, хлестнул как кнут, сжал жертву и втянул внутрь, словно ничего и не было.

— Чтоб тебя… — выдохнул Климов и тут же подал роботам новый приказ: — Двигаться! Не давать зафиксировать!

Остальные роботы разделились — двое ушли вправо, трое влево, четвёртый начал маневрировать по центру, маня на себя внимание. Климов стрелял короткими, точными ударами — старался держать тварь в напряжении. Но монстр был быстрее. Он вытянул хвост — полужидкий, частично из стали, частично из позвоночника — и метнул им в группу роботов. Щит одного треснул, второй отлетел в сторону, но уцелел.

Аня вдруг рванулась вперёд.

— Ань, нет! — крикнул я, но она уже была в движении.

Она не ждала приказа. Не смотрела на Климова. Просто знала: если не вмешаться — роботы падут один за другим.

— Артём! — бросила она через плечо. — Правый фланг! Я — по центру!

Я кивнул — и в следующий миг уже стоял у правого борта монстра.

Климов мельком взглянул на нас. В его глазах плеснуло неприкрытое изумление — такое бывает, когда видишь воскресшего мертвеца. Он заметил светящиеся следы на наших руках, заметил, как воздух вокруг нас искажается от напряжения. На долю секунды он замер, будто хотел что-то спросить, потребовать объяснений. Но инстинкт выжившего сработал быстрее любопытства. Реальность боя не давала времени на удивление.

— Теперь! — крикнула Аня.

Она рубанула «лезвием» — резким, точным движением — по основанию ноги.

Плоть и металл затрещали, как старое дерево.

Монстр покачнулся.

Я сосредоточил Силу в ладони — не на полную, а ровно столько, сколько нужно — и метнул «прокол» в шов между грудной клеткой и бронёй.

Удар прошёл насквозь.

Тварь вздрогнула — и на миг замерла.

— Огонь! — гаркнул Климов, перекрывая скрежет металла. — Пока оно оглушено!

Он просто видел: монстр ослаб. А кто мы такие и откуда у нас такие способности — можно будет спросить потом, если останемся живы.

Роботы этим воспользовались.

Трое открыли плотный огонь по уязвимым стыкам.

— Добивай! — крикнул я Ане.

Она кивнула — и в этот раз ударила двумя «лезвиями» сразу: по шее и по основанию черепа.

Я добавил второй «прокол» — в тот же узел.

Изнутри монстра что-то хрустнуло.

Плоть потемнела.

Металл закипел.

Глаза — один за другим — погасли.

Тело рухнуло, как выключенное устройство.

Просто рассыпалось: плоть на лоскуты, металл на обломки.

Тишина.

Климов медленно опустил винтовку.

Он оглядел поле боя — мёртвого локомотива, двух уничтоженных роботов…

И нас — стоящих рядом, словно ничего не произошло.

— Что… вы сделали? — выдавил он, переводя взгляд с Ани на меня.

— Помогли, — спокойно ответил я.

Он молчал. Взгляд прыгал с нас на роботов, потом обратно.

— Вы… вы не гражданские…

— Мы — выжившие, — перебила Аня, устало опуская руки. — Просто умеем держать удар.

Климов долго смотрел на нас.

Ни подозрения, ни недоверия.

Только недоумение — человека, увидевшего невозможное, но не находящего объяснения.

Потом он перевёл дыхание и кивнул роботам:

— Осмотр состояния. Потери — два. Остальные — в строй.

Шесть роботов молча заняли позиции.

— Отдыхать некогда, — Климов резко выпрямился, игнорируя вопросы о нашей природе. — Быстро за мной.

Мы не успели собраться — он уже развернулся и побежал дальше. Роботы мгновенно выстроились в боевой порядок, щиты встали наготове. Я обменялся взглядом с Аней — и мы бросились следом.

Только теперь я почувствовал: всё изменилось.

Пол под ногами лёгкой дрожью передавал пульс. Где-то внизу, глубоко, что-то просыпалось. Что-то, похожее на сердцебиение. Медленное, но мощное. С каждым ударом напряжение в воздухе становилось плотнее. Лампы начали мерцать. Провода на стенах дрогнули, будто внутри них пробежал ток, которого не должно быть. Даже роботы, обычно бесшумные, защёлкали шарнирами, будто их внутренние системы тоже реагировали на чужой ритм.

— Что происходит? — крикнул я, едва поспевая за Климовым.

— Не знаю, — бросил он через плечо, сохраняя темп. — Но это место раньше так себя не вело. Когда-то оно было мёртвым. Теперь — живёт. И если оно проснётся, когда мы здесь — нам не выжить.

— Как это — живёт? — спросила Аня, скользнув рукой по стене. Её пальцы на миг вспыхнули красным, будто проверяя тепло. — Здесь же нет никого, кроме нас!

— Нет, — резко сказал Климов. — Здесь есть что-то, что мы не можем видеть. Что не хотим видеть. Оно ниже. Гораздо ниже. И сейчас оно чувствует нас. Чувствует вас.

Он обернулся на секунду, и во взгляде мелькнуло нечто большее, чем удивление. Подозрение. И страх.

Через десять метров мы оказались у старого перехода — не тоннеля, а скорее трубы, проложенной между двумя фрагментами миров. Она была низкой, обвитой проводами, покрыта странным конденсатом, который светился в темноте бледно-зелёным. Климов первым полез внутрь, остальные — за ним. Мы протиснулись вслед за роботами, едва не задевая потолок. Внутри — холод, влага, и запах железа, будто кто-то давно истекал кровью в этом месте.

На выходе нас ждало относительно безопасное помещение — длинный ангар, где стены были ровными, а освещение работало без помех. Пол здесь был уложен плиткой, по краям — ряды деревянных ящиков, закреплённых болтами. Ни следов крови, ни трещин. Только тишина. И воздух, в котором больше не вибрировала неведомая угроза.

— Вот, — выдохнул Климов, опускаясь на одно колено. — Здесь можно остановиться. На пару минут.

Он оглядел нас. Его лицо было серьёзным, почти угрюмым.

— Хватит игр, — сказал он, глядя прямо на меня. — Я не знаю, кто вы такие. Но то, что я только что видел — невозможно для людей.

— Мы и есть люди, — начала Аня, но он перебил:

— Я видел биоников. Видел тех, кого модифицировали до предела. Но они двигаются по расписанию. По коду. У них есть логика. А вы… вы действуете, как будто знаете, как работает реальность. Как будто видите её насквозь.

Он замолчал, переводя дух. Потом добавил:

— Либо вы говорите мне правду — кто вы, откуда, и почему можете делать то, что делаете — либо дальше я иду один. А вы — сами. Без моих роботов. Без карты. Без доступа к Союзу. Хотите — ищите свой путь.

Я посмотрел на Аню. Она кивнула — почти незаметно. Значит, пора.

— Тогда слушай, — сказал я. — Мы не бионики. Мы не машины. Мы — носители Силы. Как ты сам говоришь, таких в Союзе нет. Таких вообще быть не должно. Но мы — исключение.

Климов нахмурился, его взгляд стал острым, будто он пытался прочитать между строк, найти подвох в самом воздухе, что мы выдыхаем.

— Сила?.. Это ведь не про мускулы. Что у вас за Сила?

Климов говорил тихо, почти шёпотом, но в его интонации читался не страх — а напряжённый, почти научный интерес. Как будто перед ним не люди, а загадка, которую он не может разгадать ни картами, ни датчиками.

Я переглянулся с Аней. Она кивнула — коротко, без колебаний. Значит, пора говорить правду.

— Это не мускулы, — сказал я. — Это не техника и не модификация. Это… как дыхание. Только внутреннее. Мы ею дышим.

— Сперва это было слабым, — добавила Аня, — почти незаметным. Как внутреннее напряжение, когда боишься или злишься. Но потом… потом её начали в нас насильно развивать. Учили бить, защищаться, лечить… использовать как оружие.

— И как вы это делаете? — спросил Климов, не отводя взгляда.

Я поднял руку. Над ладонью повисла тишина — и вдруг воздух сжался, будто его кто-то сдавил невидимыми пальцами. Через мгновение — резкий щелчок. На стене, справа от Климова, осталась ровная, гладкая дыра, будто бетон просто испарился в радиусе десяти сантиметров.

— Это «прокол», — сказал я. — Чистый импульс. Проникает сквозь любую плоть, почти любую броню. Главное — не махать руками, а направлять. Мыслью. Болью. Яростью.

Климов медленно подошёл к дыре, коснулся края пальцами. Тот был не тёплым, а холодным, вопреки ожиданию — будто его обработали лазером в вакууме.

— А это — «рубящее лезвие», — сказала Аня.

Она осталась на месте. Просто взмахнула ладонью — и воздух разрезался. В углу комнаты, где стоял металлический ящик, тот рассёкся пополам, как будто его перерезали гигантским ножом. Срезы были идеально ровными, без заусенцев, без искр.

— Оружие без оружия, — выдохнул Климов.

— Скорее инструмент, — ответил я. — Это не только атака. Мы можем защищаться. Вот так.

Я выставил ладони вперёд — и перед нами возник прозрачный щит, мерцающий, как вода под луной. Он искажал свет, будто был слоем сжатого воздуха.

— «Силовая стена» — если коротко. Останавливает пули, взрывные волны, даже прыжок мутанта с разбега. Но держать её долго — как бежать спринт на выдохе. Выматывает.

— А ещё… — Аня на мгновение замолчала, будто собираясь с мыслями, — мы можем лечить. Иначе, чем медики. Не сшивать раны. А… заставлять тело восстанавливаться. Изнутри. Силой. Если не убить мозг сразу — мы вытащим любого из комы. Даже если сердце остановилось.

— То есть вы… бессмертны? — Климов наконец оторвал взгляд от щита.

— Нет, — ответила Аня. — Мы живые. И умираем, как все. Сколько сможем прожить… кто знает. Тот же Разин жил сотни лет.

При упоминании Разина её интонация дала трещину. Я положил руку на её плечо — скорее как тихое напоминание: мы вместе. Даже в этом.

— Разин… — повторил Климов задумчиво, мельком глянув на мигнувший индикатор у запястья. — Кто он? У меня адаптивный сенсор уловил опасность от одного произношения его имени.

— Он — создатель всего этого. Машины времени. Лаборатории. Нас. Он пытался сделать из нас батарейки. Инструменты. Но мы… мы вышли из-под контроля.

Климов молча смотрел на нас. Недоверие исчезло. Осталось только осознание — медленное, тяжёлое, словно он впервые за всю свою жизнь разведчика столкнулся не с аномалией, а с чем-то… фундаментальным.

— Вы не нарушаете законы физики, — сказал он наконец. — Вы — её продолжение.

— Мы — исключение, — повторил я. — Но, возможно, не единственное.

Климов долго смотрел на нас. Без оценки. Без угрозы. Как на загадку, которую он уже где-то слышал.