Осколки Творца. Свалка миров

Глава 3. Блокпост

Коридор вновь резко сменил облик — будто мы переступили через невидимую границу между эпохами. Провода, бежавшие по потолку, обрывались в воздухе, будто их аккуратно срезали ножницами. Прямоугольные металлические плиты пола уступили место грубому деревянному настилу — щели, сучки, запах старой древесины. А вместо привычных ламп над головой теперь мерцали крошечные сферы — не больше грецкого ореха, — из которых лился яркий, почти дневной свет, не оставляющий теней.

Я замедлил шаг, чтобы рассмотреть линию стыка — ту самую, где два мира срастались на атомном уровне. Но роботы не останавливались. Их марш продолжался, будто эта граница для них не имела никакого значения.

— Все новые жители удивляются, — Климов, не оборачиваясь, словно чувствовал моё замешательство. — Как могут так соединяться разные времена и миры. Но даже учёные, прожившие здесь десятки лет, бессильны объяснить механизм. А когда наука молчит… появляется религия.

Мы свернули за очередной поворот — и уперлись в тупик. Пустая стена из серого бетона, покрытая трещинами и пятнами ржавчины. Ни дверей, ни люков.

Роботы остановились в двух метрах от неё.

— Вот мы и на месте, — Климов шагнул вперёд, между двумя «железками». — Внешний блокпост. Пока я разберусь с делами, вы отдохнёте.

Он несколько раз коснулся пульта на запястье. Из динамика раздался голос:

— Т8, на связи.

— Климов, код семь-шесть-ноль-окта-три.

— Принято. Шлюз открываю.

Я подошёл ближе, ожидая увидеть механизм. Но двери не было. Пространство завибрировало. Низкое гудение, будто в стене проснулся трансформатор. И стена… растворилась. Словно дым на ветру.

Как только проём сформировался, роботы двинулись вперёд. За невидимой преградой нас уже ждали двое охранников — в тяжёлых бронированных костюмах, с громоздкими винтовками наперевес. Они с интересом проводили взглядом колонну «железяк», но застыли неподвижно. Лишь когда мы перешли границу, гудение стихло — и позади нас вновь выросла стена.

Слева из бокового прохода вышел мужчина в таком же бронекостюме, но с открытым лицом. Загорелое, с глубокими морщинами у глаз, будто он привык щуриться на солнце… хотя под землёй его не было.

— О, Димон, сегодня ты? — Климов хлопнул его по плечу.

— Здорова. Увидел, кого ведёшь — сразу сюда.

— Это мои спутники, — Климов кивнул в нашу сторону. — Гражданские.

Охранник внимательно осмотрел нас. Оценка скользнула по нашей одежде, отсутствию брони, пустым рукам.

— Гражданские? — он хмыкнул, доброжелательно. — Без нанитов? Без страховки? Ты же знаешь правила, Лёша. Сюда без регистрации — ни шагу.

— Знаю, — отрезал Климов. — Они под моей ответственностью. Из зоны выброса. Еле ноги унесли.

Мужчина помолчал, взвешивая риск. Потом махнул рукой:

— Ладно. Под твою подпись. Но в город — только с сопровождением. — Он перевёл взгляд на нас. — Имена?

— Аня.

— Артём, — я кивнул.

— Что ж, добро пожаловать на восьмой блокпост Союза. Сейчас подойдёт Михаил, проводит вас в комнату отдыха. Подождёте там.

Он быстро переключил что-то на пульте и включил рацию:

— Миш, у нас новые гражданские у второй двери. Проводи до комнаты отдыха.

— Слушай, Дим, — Климов отвёл мужчину в сторону, — сколько сейчас дают за неполный отряд «тридцатых»?

Они отошли, и разговор быстро перешёл на шёпот — особенно когда речь зашла о «ценности роботов».

Через минуту к нам подошёл другой мужчина — в замасленной робе, с тряпкой в руке и усталым, но добродушным лицом.

— Здорова, народ. Вы тут гражданские? Пошли.

Он опередил ответ — просто развернулся и пошёл вперёд.

Мы последовали за ним. Коридор сначала напоминал цех: по бокам — тёмные проходы, заваленные ящиками и обломками техники. Но через пару поворотов воздух изменился: стал влажным, с привкусом ила и ароматом живой воды.

— Сюда, — бросил Михаил, поворачивая в арочный проём.

Перед нами открылся просторный зал — не склад и не казарма, а нечто большее. Пол здесь был выложен крупной бетонной плиткой, местами покрытой зелёной плесенью. А по центру — гигантский искусственный пруд, сооружённый из старых резервуаров и перепрофилированных фрагментов подземных хранилищ.

Вода в нём была мутной, с зеленоватым отливом, но проточной — по краям мягко журчали переливные желоба, направляя поток через фильтры из гравия и активированного угля. Над поверхностью висела лёгкая дымка — скорее испарение от подогревающих кабелей, уложенных вдоль дна: с ними рыба выживала даже в таких глубинах.

— Это наш «водный дворец», — сказал Михаил, останавливаясь и с гордостью обводя рукой всё пространство. — Бывший резервуар для технической воды. Теперь — форелевый пруд. А ещё — карась, осётр, даже сиг — его занесло из северного мира, где реки не замерзают.

Мы с Аней подошли ближе. По водной глади скользили тени — крупные, уверенные. Иногда одна из рыб выпрыгивала на мгновение, оставляя за собой всплеск и дрожащий след на поверхности.

— Сколько тут рыбы? — спросила Аня, с открытым удивлением.

— В прошлом цикле — три тонны, — ответил Михаил, и в интонации появилась та простая, земная гордость, что редко встречается в Дикой Свалке. — Это не просто еда. Это — стабильность. Там, где есть свежая рыба, люди не сходят с ума от консервов и синтетической каши.

Он указал на систему аэрации — сложные системы, а не примитивные компрессоры: тонкие прозрачные трубки, из которых в воду подавался кислород в виде миллиона мельчайших пузырьков.

— Без этого — задохнулись бы. А так — растут, как в родной реке. В безопасности от медведей и браконьеров.

— Вы сами всё это настроили? — спросил я.

— Почти. Помогали инженеры из Технограда. А идею — мой дед подкинул. Он ещё в старом мире рыбаком был. Говорил: «Где вода живая — там и человек живёт». Так и оказалось.

Он кивнул в сторону дальнего конца зала, где в углу мерцало несколько экранов — датчики температуры, кислорода, уровня аммиака.

— Идем, Виктория уже наверняка заждалась. У неё тут строгий режим: «Грязь — вне пекарни. Чистота — вне канализации».

Он усмехнулся, и мы двинулись дальше.

Впереди пространство внезапно расширилось, открывая вид на гигантское помещение, затерянное в полумраке. Но посреди этой тьмы, освещённое светом из нескольких… окон, возвышалось высотное здание. Современное, с гладкими фасадами и стеклянными панелями — чужеродное в этом подземном лабиринте.

От нашего коридора к нему вёл узкий мост, сваренный из ржавых металлических балок.

— Необычное зрелище, а? — Михаил усмехнулся, заметив наше выражение лиц. — Таких зданий всего два в Союзе. Это — следствие строительства установок на поверхности.

— То есть… вас вырезало сферой и перенесло сюда? — спросил я, осторожно выглянув за перила, чтобы понять, на чём вообще стоит этот небоскрёб.

— Именно так. При сбое вырезает сферу пространства — обычно по тридцать метров в радиусе — и сбрасывает сюда. Прямо в Свалку.

— А вы пытались ли… запустить машину времени заново? Чтобы вас выкинуло обратно?

Михаил засмеялся — искренне, будто я только что рассказал самый смешной анекдот за последние десять циклов.

— Новенькие, — покачал он головой. — Что сказать… Я здесь живу с юности. По-вашему — почти двадцать лет. За это время столько народу пыталось выбраться… Попытки оставались тщетными.

Мы перешли мост и оказались внутри здания. Масштаб и остатки оборудования указывали на крупный исследовательский комплекс. Внутри — странное сочетание: футуристичная отделка — гладкие стены со встроенными светильниками, двери без ручек — и следы запустения: пыль в углах, потрескавшиеся панели, вырванные из стен провода.

Михаил повёл нас вниз по лестнице.

Каждый шаг погружал глубже. И одновременно — прочь. Прочь от обломков машин времени, от фашистских штурмовиков, от пульсирующих трещин реальности, где плоть срастается с металлом, а звуки прошлого шепчут в стенах.

И когда мы ступили на нижний этаж, воздух изменился.

Свежестью здесь не пахло. Подземелье диктовало свои условия. Но воздух стал спокойным. Как будто здесь, в этом зале, сама Свалка решила сделать передышку.

Этаж ниже производил совершенно иное впечатление: чисто, светло, уютно.

Большой зал, обставленный как общая комната: два дивана с мягкими подушками, массивный деревянный стол, покрытый следами ножей и чашек, кухонный гарнитур вдоль стены — потёртый, живой: с вытертой ручкой у шкафчиков, вмятинами от горячих кастрюль и запахом старой древесины под лаком.

На стенах — вместо боевых карт и схем тревожных выходов — обычная посуда, развешанная на крючках: кружки с трещинами, сковородки с облупившейся эмалью, чайник с отбитым носиком.

У раковины стояла женщина лет сорока. Спиной к нам. На ней — простой выцветший халат, поверх — чистый фартук, туго завязанный узлом на пояснице. Короткие волосы собраны в небрежный пучок, откуда выбивались седые пряди. Она методично мыла посуду — размеренно, будто времени у неё было в избытке.

Именно это — избыток времени — поразило нас больше всего.

Раньше для нас была ценна каждая секунда. А здесь… здесь кто-то спокойно моет чашку, будто стены обладают прочностью, а из щелей не выползают твари с человеческим глазом.

— Даже не думай садиться в этой грязной робе, — сказала она, продолжая работу. Интонация тёплая, но твёрдая, как у человека, привыкшего, что его слушаются.

— Вик, у нас тут гости, — смущённо бросил Михаил и сразу начал пятиться к двери.

Женщина повернулась. Вытерла мокрые руки о фартук.

— Правда? — спросила она с искренним интересом.

— Дима велел привести их сюда, пусть подождут. Знакомьтесь — Виктория, заведующая столовой. Всё, я пошёл! — И, оставив нас на её попечение, Михаил развернулся и почти побежал прочь.

— Вот негодник, — фыркнула Виктория, глядя ему вслед. — Как поесть чего вкусного — так он тут как тут. А как убраться — сразу «дела».

Она перевела внимание на нас — и вдруг смягчилась, будто увидела людей, а не беглецов.

— Ой, да что с вами случилось-то? — спросила она, подходя ближе. — Выглядите так, будто сквозь ад прошли.

— Так и есть, — усмехнулся я, и впервые за несколько дней это прозвучало правдой.

— Обойдусь без подробностей, — добавил я, сам того не замечая, опускаясь на край дивана.

Я сел. Просто сел. Тело само решило: можно. Аня выдохнула — звук получился долгим, дрожащим — и опустилась рядом.

— Ну уж нет, так не пойдёт, — решительно сказала Виктория. — Сидеть в таком виде — себе вредить. Сейчас сбегаю в кладовку, подберу вам что-нибудь приличное.

Она быстро осмотрела нас — профессионально, будто прикидывала не рост и ширину плеч, а степень измождения. Потом без лишних слов вышла.

— Да уж, потрепало нас… — Я потянул рукав, и тот тут же расползся по шву, обнажив свежую царапину.

— И не говори, — Аня с надеждой огляделась. — Хоть бы душ тут найти. Хоть с ледяной водой.

Она замолчала.

В тишине я вдруг поймал себя на мысли: мы расслабились. Плечи опустились. Пальцы разжались. Я перестал считать секунды до побега. Перестал сканировать тени в углах. Здесь, за тонкими стенами из бетона, мы впервые позволили себе забыть об опасности.

Перестали ждать, что в любой момент дверь распахнётся, и в проёме возникнет мёртвый офицер с чёрной свастикой на плече.

И в этом мгновении — между развалившейся курткой и надеждой на душ — мы стали почти… обычными людьми.

— Интересно, сколько прошло времени с тех пор, как мы сбежали? — спросила она, закрыв глаза.

— Меньше суток. Хотя, по ощущениям — целая неделя. Часов-то с собой нет.

Из-за лестницы донёсся лёгкий свист — весёлый, почти мелодичный. Через минуту появился Климов. Он сиял — преимущественно от успеха с наградой за роботов.

— О, а где Вика? — весело крикнул он, оглядывая зал. — Где величайший повар всех времён и народов?

Я невольно улыбнулся. Его энергия будто заряжала воздух — после всего пережитого это было почти чудо.

— Ушла за одеждой. Сказала, что наша никуда не годится.

— Добрая душа, — одобрительно кивнул Климов. — Хотя в Светлом вам всё равно выдадут комплект. У нас с этим порядок.

— А почему ваш город вообще так называется? — спросил я. — «Светлый» — звучит… странно для подземелья.

— Потому что там светлее всего, — с важным видом поднял он палец. — Это надо видеть.

— Да у вас и тут неплохо, — я кивнул на лампы. — Ровный белый свет.

— Это — просто лампочка, — фыркнул он. — А в Светлом… там другое.

Я уже собрался спросить, что же в этом «другом» такого особенного, но в этот момент вернулась Виктория. В руках — два аккуратных свёртка в прозрачной плёнке, похожей на упаковку для стерилизованного белья.

— Вот, подобрала по размеру, — сказала она, выкладывая комплекты перед нами.

Климов тут же расцвёл:

— Виктория, любовь моего желудка! Ждал с нетерпением. Как поживает лучший повар Союза и всех прилегающих народов?

— Уйди, льстец, с глаз долой, — отмахнулась она, но доброжелательно. — Дай гостей переодеть.

Мы развернули свёртки. Внутри — аккуратно сложенные брюки, футболка, свитер, лёгкая куртка из гладкого, необычного материала и даже… нижнее бельё в отдельной упаковке.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Аня. — Но… простите, а можно где-нибудь помыться? Мы столько прошли, и надевать чистое… — она замялась, — ну, вы понимаете.

— Конечно, — кивнула Виктория. — Душ этажом ниже: спуститесь по лестнице, направо, третья дверь по коридору. Нагреватель опять не работает, так что вода холодная.

Она покачала головой, адресуя следующую фразу Климову:

— Михаилу починить — пара пустяков. Только пруд свой любит больше. Там и пропадает.

— Да сходите, — подхватил Климов. — Нам тут ещё долго ждать, пока с документами разберутся. Думаю, ночевать останемся.

Мы кивнули и направились к лестнице.

Нижний этаж был освещён слабее кухни, но света хватало, чтобы не споткнуться. Помещение явно приспособили под хозяйственные нужды: вдоль стен тянулись стеллажи с бельём, в углу гудели стиральные машины, а дальше начинался коридор с дверями душевых. В воздухе стояла влажность, насыщенная запахами шампуней, дешёвой химии и чего-то старого, похожего на сушёный лён.

— Чур, я первая! — Аня ускорила шаг и, уже у самой двери, обернулась с хитрой улыбкой. — Не подглядывай.

— Зря ты это сказала, — усмехнулся я. — Мне легко посмотреть сквозь стену.

— Знаю я твоё «зрение», — она уже толкнула дверь. — Ничего интересного не разглядишь.

И, показав язык, исчезла за дверью, захлопнув её с лёгким щелчком.

Я прислонился к косяку, сдерживая смех. Тот смех, что рождается, когда напряжение наконец отпускает, и ты вдруг вспоминаешь: я — человек, а механизм реакции остался в прошлом.

Давно со мной так не заигрывали.

Без «ловушек», без «проверок на слабость». Просто — легко. Почти по-детски. С вызовом, с улыбкой в интонации, с тем самым прищуром, что раньше появлялся только в моменты, когда мы молча делили страх или ярость.

Мы всегда были близки. Ближе, чем позволяют слова.

С самого побега из лаборатории я чувствовал её — не только мысли, но и пульсацию эмоций: как волны под кожей, как тёплый ток в венах. Мы слышали друг друга. Больше того — мы были друг другом, когда это было нужно. В бою — один разум, одна воля, один удар. В укрытии — одна боль, один страх, одно молчание.

Но до сих пор у нас отсутствовало место для обычного.

Ни флирта за чашкой кофе, ни глупых шуток про «подглядывание», ни этой дерзкой усмешки, когда она бросает вызов, зная: ты сохранишь молчание. Потому что просто смотришь и понимаешь: она здесь. Живая. Рядом.

И теперь — наконец-то — мы могли позволить себе быть кем угодно, кроме оружия, «носителей», угрозы для врага и загадки для союзников.

Мы могли быть просто… нами.