Бумажный тигр (I. – «Материя»). Том 1

– Какой-то… дикарский способ. Разве нет, мистер Лайвстоун?

– У него немного сторонников, – усмехнулся Лэйд, – по крайней мере, в Новом Бангоре. Я думаю, это все из-за жары. Не могу представить, каких трудов стоит сохранить подобную куклу от того, чтоб она не превратилась в лужу воска.

– Но украсть ее… В этом есть что-то жуткое. У кого поднялась бы рука красть у бедной вдовы напоминание о ее покойном ребенке?

Лэйд махнул рукой. Несмотря на то, что эта рука за сегодняшний день не поднимала ничего тяжелее жестяного совка для чая, ему показалось, будто она устала сильнее, чем рука корабельного кочегара за полную двойную смену.

– Никто ее не крал, Сэнди. Старая клуша попросту перепрятала ее и сама об этом забыла. В этом нет ничего удивительного, так уж мы, старики, устроены.

Сэнди улыбнулась.

– Не такой уж вы и старый, мистер Чабб, – возразила она, – уж точно не старик.

– Мне почти шестьдесят. И если внушительность этой цифры не производит на тебя должного впечатления, то только лишь потому, что ты сама беспардонно юна.

– Ладно-ладно, но как тогда со всеми этими проводами, стеклами и…

– Наверняка она сама же это и сделала.

– Так может, нам стоит…

– Нет! Уже думал об этом. Я буду последним человеком в Хукахука, который сообщит об этом в полицию! Не хочу, чтоб обо мне за глаза говорили, что старина Чабб спроваживает своих покупателей в психушку! Кроме того… – Лэйд прочистил горло. – Кроме того, ее фантазии не выглядят опасными. Я имею в виду, если их жертвами становятся одни лишь подушки, это едва ли представляет для кого-то угрозу, верно? Раз уж пожилой вдове легче живется с мыслью о маленьких помощниках, скрашивающих ей одиночество, стоит ли разрушать эту иллюзию? Пусть воюет с ними, или пьет с ними чай, или играет в чехарду – мне, в сущности, плевать. А теперь, если ты не против, я спущусь в подвал, проверю, как там Диоген. Мне не нравится эта тишина, как бы этот мерзавец не натворил дел…

Он успел дойти до лестницы, но, прежде чем поставить ногу на первую ступень, не выдержал и оглянулся в сторону Сэнди. Как и следовало ожидать, она задумчиво глядела ему вслед, то ли собираясь задать какой-то вопрос, то ли о чем-то размышляя.

– Ну? – спросил он нетерпеливо. Он слишком хорошо знал свою помощницу, чтоб понимать: вопрос неизбежно последует, рано или поздно.

Сэнди прикусила губу.

– Мистер Чабб… Брауни ведь не существует, верно?

Лэйд сделал глубокий вдох. Он ощутил смесь сотен ароматов, совмещенных в едином запахе бакалейной лавки, запахе, давно сделавшемся для него столь знакомым и успокаивающим. Керосин, специи, кофе, мыло, пачули, масло, воск, крахмал, дрожжи, уксус, скипидар, сухофрукты, соль…

– Брауни не существует, Сэнди, – подтвердил он спокойно. – Ты все еще живешь в Новом Бангоре, самом скучном, предсказуемом и тривиальном острове из всех островов в Тихом океане.

Сэнди кивнула. Как показалось Лэйду, с некоторым сожалением.

– В этом и заключается главный недостаток разума, джентльмены. – Абриэль Фарлоу, аптекарь, неспешно налил себе еще пунша. – Недостаток, который не изжит даже сейчас, на излете девятнадцатого века. Видите ли, в чем дело… Вооруженный рациональностью, разум склонен мнить все окружающее столь же рациональным и логично устроенным. Проще говоря, видеть подобное в подобном. А это зачастую в корне неверно.

– Бросьте трепаться, доктор, – сварливо бросил Оллис Макензи. – Вам, господам в халатах, лишь бы порассуждать о высших материях, но, бьюсь об заклад, вы не заметите даже лужи вара, в которую вступили каблуком. Кстати, как вам нравится этот холод? Мало того, что нас едва не испепеляет днем, теперь мы вынуждены по ночам лязгать зубами! Нет уж, благодарю покорно! Еще одна такая неделя – и старый Оллис закроет свою лавочку, чтоб убраться восвояси. Куда-нибудь в Веллингтон, например!

Фарлоу улыбнулся. Даже сейчас, сменив привычную белоснежную мантию на элегантный хлопковый костюм, он оставался по-докторски невозмутим. Ценное качество для тех случаев, когда приходилось вырывать зуб или играть в карты с членами Треста. Этой его способности Лэйд всегда втайне завидовал.

– Не преувеличивайте, всего лишь холодный циклон.

– Хорошенький циклон! Полюбуйтесь, еще не успело стемнеть, а на улице сорок градусов[9]! И это при том, что днем у меня едва не плавились стекла!

– Я слышал, такие циклоны проходят через Новый Бангор каждые десять лет или около того. Ничего не поделаешь. Здесь, в Южном полушарии, погода часто подчинена ветру с его капризами. Это значит…

– К черту циклоны! – благодушно пророкотал Скар Торвальдсон, кладя свои большие руки на подлокотники кресла. – Хватит слушать жалобы старого шотландца, пока он не принялся брюзжать о том, что солнце слишком круглое, а вода в последние годы делается все более сырой! Что вы там говорили о разуме?..

Доктор Фарлоу польщенно усмехнулся, попытавшись скрыть эту ухмылку в движениях прихватывающих самокрутку губ.

– Все мы – сыновья благословенного Альбиона, далеких северных краев, славящихся паршивой кухней и трезвой логикой, но мы все слишком много времени провели в Новом Бангоре. Тропический климат обладает коварным нравом, господа. Мы так привыкли к полинезийцам, к полли, что безотчетно привыкли наделять их теми свойствами, которыми обладаем сами, отказываясь замечать очевидное. Несмотря на все достижения прогресса, в душе они такие же дикари, как во времена открытия Полинезии! У меня есть один приятель-банкир из Майринка…

– Бриккенридж? – быстро спросил Макензи, подливая себе пунша. – Знаю я его. Шулер и подлец.

– Нет, не Бриккенридж, – спокойно ответил Фарлоу, – другой. Неважно. Как-то он поведал мне весьма забавную историю касательно того, как по-разному мы и полинезийцы смотрим на мир. И как много неожиданностей возникает, когда мы позволяем своему разуму обманываться относительно этого.

– Ну так выкладывайте ее, черт возьми, раз уж взялись! Или вы вознамерились приберечь ее до Рождества?

Остальные члены Хейвуд-Треста ответили одобрительным гулом. Не считая самого Лэйда, их было пятеро, и все расположились вокруг чаши с пуншем настолько комфортно, насколько позволяло им общественное положение и собственные представления о приличиях.

Скар Торвальдсон, «Скобяные товары и утиль», уже успел снять пиджак, обнажив тяжелые узловатые руки лесоруба, и меланхолично посасывал сигару. Оллис Макензи, владелец «Глупой Утки», по-хозяйски усевшийся во главе стола, нервно щелкал суставами длинных пальцев. Айкл Атчинсон, отвечавший в Тресте за гастрономию, тихо клевал носом: за ужином он выпил лишний стакан джина и теперь едва ли следил за беседой. Пекарь Лорри О’Тун, сам большой и тяжелый, как непропеченный ком теста, по своему обыкновению посмеивался в густые усы.

«Самозваный Хейвуд-Трест в полном составе, – подумал Лэйд. – Заседание начато согласно расписанию и, судя по уровню в чаше с пуншем, сегодня может затянуться порядком за полночь. Особенно если доктор Фарлоу будет рассказывать в том же неспешном ключе».

– Мой приятель отвечал за банковские ссуды. Здесь, в Новом Бангоре, это прибыльное дело. Скотопромышленники, плантаторы, каботажники, владельцы рудников и приисков, рестораторы, концессионеры, арендаторы – все ценят звонкую монету, как вам известно.

– Ростовщики и сутяги, – хмуро отозвался Макензи, влив в обрамленную рыжей бородой глотку сразу половину стакана. – Даже здесь, на краю мира, нет спасения от их щупалец!

– Не мешайте ему, Оллис, – попросил Лэйд, – пусть говорит.

Макензи неохотно замолчал, бросая на членов Треста взгляды из-под клочковатых бровей.

Хозяин «Глупой Утки» и в лучшие времена не славился благодушием. Как и полагается шотландцу, он был подозрителен и желчен по природе, кроме того, склонен подозревать весь окружающий мир в злокозненности по отношению к нему, Оллису Макензи, и сегодняшний день еще больше укрепил его в этой мысли. Дневная выручка оказалась прискорбно мала, и, словно этого было недостаточно, помутившийся сознанием хозяйский автоматон разбил вдребезги бочку с пивом, придав здешней атмосфере еще более кислый дух. Должно пройти немало времени, прежде чем пунш сумеет смягчить его колючий, как рыжая борода, нрав.

В противоположность ему доктор Фарлоу был расслаблен и спокоен. Хороший ужин с кофе и сырами настроил его на миролюбивый и отчасти философский лад, так что речь его лилась неспешно и мягко, как густая микстура от подагры в аптечную склянку.

«Подбросить бы угля в камин, – подумал Лэйд, ежась под пиджаком. – Хозяин “Глупой Утки” всегда был вздорным стариком, но надо отдать ему должное: последнюю неделю ночи в самом деле стоят чертовски прохладные для тропических широт. Может, аптекарь прав – всему виной проскользнувший в Полинезию хулиган-циклон, притащивший с собой за пазухой частицу арктических морозов, но…»

– Этот мой приятель выдавал банковские ссуды под надлежащее обеспечение. Мануфактурам, кораблевладельцам, нуворишам… Словом, самое обычное дело. Но однажды к нему явился… Кто бы вы думали?

– Неужто сам Монзессер, Тучный Барон? – желчно осведомился Макензи.

На него шикнули. Поминать Девятерых Неведомых в обществе джентльменов считалось признаком дурного тона.

– Полли! – Доктор Фарлоу обвел членов Треста взглядом. – Вообразите себе, самый настоящий полинезиец!

Лэйд усмехнулся.

– Так и вижу это. С деревянной палицей, в доспехах из кожи ската, сам – сплошь татуировки, акульи зубы и перья в волосах…

– Нет! В том-то и дело, что нет! Это был на удивление благовоспитанный полли. Можете себе представить, в европейском костюме, в очках и без дубины за поясом. Звали его… Ну пусть будет Кеоки. Клянусь, если бы не бронзовая кожа и не глаза, вы бы ни за что не опознали в нем дикаря!

– Все полли одинаковы, – проворчал со своего места О’Тун, пекарь. – Надень на обезьяну епископскую сутану – она все равно взберется на дерево при первой возможности!

Лэйд не раз говорил, что в его лице Трест обрел идеального своего члена. О’Тун редко открывал рот, но при этом был благодарным слушателем, легко впитывая все истории, что провозглашались во время заседаний, – даже самые фантастические из них.

Доктор Фарлоу покачал головой.

– Ну а я говорю вам, что этот Кеоки был истый джентльмен. По-английски говорил чище, чем уроженец Йорка. Превосходное воспитание, выдержка, такт. Мой приятель-банкир был потрясен. Он тоже, представьте себе, считал, что все полли – кровожадные дикари, способные лишь танцевать свои варварские танцы в свете луны. Но Кеоки был не из таких. Он с юности воспитывался миссионерами из Общества Святого Евангелиста Иоанна под руководством отца Эббота, и это принесло свои плоды. Он превосходно читал на трех языках, включая латынь, мог наизусть цитировать Библию и, можете себе представить, играл в шахматы. Вот вам и дикарь! К слову сказать, сам отец Эббот отзывался о нем так уважительно, что даже мой приятель-банкир проникся, а уж этих ребят сложно заподозрить в легковерии!

Скар Торвальдсон заворочался на своем месте. Он редко прерывал рассказчиков: в его жилах текла кровь не жителей Полинезии, горячая, как молодое вино, а норвежских лесорубов и моряков, холодная, точно глубинные океанские течения.

– Вы и меня удивили, приятель. Уж не хотите ли сказать, что ваш дикарь явился за банковской ссудой?

Фарлоу негромко рассмеялся.

– Совершенно верно.

– Я думал, полли ни черта не смыслят в деньгах, – удивился Торвальдсон. – Мне приходилось видеть, как один предприимчивый парень из Эдинбурга пару лет назад, не сходя с места, купил у племени полли по меньшей мере сто бушелей[10] превосходной копры[11], заплатив им двумя серебряными ложечками, набалдашником трости и оберткой от персикового мыла стоимостью в два пенса.

Лэйд невольно улыбнулся.

– Что и говорить, дикари! – небрежно заметил он. – Уверен, на их месте я бы сторговался на трех ложечках. И еще потребовал бы фантик от мятной конфеты сверху!

Фарлоу покачал головой.

– Я же говорю, господа, Кеоки едва ли походил на своих диких сородичей. И планы у него были самые дерзкие. Он собирался приобрести небольшую плантацию сахарного тростника на побережье и за пару лет приумножить свое хозяйство самое малое вдвое. Но для этого ему нужен был начальный капитал.

– Толку от европейского костюма, если карманы пусты… – пробормотал Макензи, но ему никто не ответил.

Лэйд налил себе пунша. В этот раз варево готовил О’Тун и, конечно, влил в него чересчур много рома, однако в охваченных невесть откуда подобравшимся циклоном сумерках Нового Бангора, липких и сырых, это было скорее достоинством, чем недостатком.

Из окна «Глупой Утки» было видно, как тяжелая и густая полинезийская ночь мягко стекает на улочки Хукахука, поглощая Хейвуд-стрит фут за футом. Так, точно остров постепенно пропадал в пасти невообразимо огромного морского чудовища. От этой мысли Лэйд ощутил неприятную щекотку вдоль позвоночника, которую не мог побороть даже горячий пунш. Знакомое ощущение, к которому он так и не успел привыкнуть – за столько-то лет…

– Конечно, Кеоки ничего не мог предложить в обеспечение ссуды. – Фарлоу вслед за Лэйдом рассеянно глянул в окно, наблюдая за тем, как пошатывающийся автоматон зажигает газовые фонари, оставляя за собой цепочку мягких голубоватых огней. – Однако мой приятель сжалился над ним. Цивилизованный полли – такая редкость в этих краях! Он предложил ему ссуду без обеспечения, но с поручителем. Поручителем стал сам отец Эббот, его воспитатель, не скрывающий гордости за своего протеже. Несмотря на то, что Кеоки был благоразумным молодым джентльменом, сведущим в финансах, мой приятель-банкир счел необходимым объяснить ему принцип поручительства. Взявшись быть поручителем, отец Эббот отвечал за финансовую состоятельность Кеоки собственной головой. Обычная практика для нас, джентльмены, не так ли? Вот она, извечная ошибка разума – он невольно силится убедить нас в том, что все окружающее устроено так же рационально, как он сам.

Макензи раздраженно хрустнул пальцами.

– Kanga[12], Фарлоу! Каждый раз, когда вы берете слово, старина, я думаю, суждено ли мне умереть в своей кровати, как доброму христианину, или же прямо за этим столом, от старости! Что там дальше сталось с вашим проклятым дикарем? Мне скоро надо закрывать хозяйство.

– Он прогорел, – просто ответил доктор Фарлоу, внимательно разглядывая сырную корку в своей тарелке. – В сущности, Кеоки не был виноват: Новый Бангор всегда был и будет рискованной площадкой для коммерции, особенно в наш беспокойный век. Я слышал, его плантацию облюбовали для своих нужд китобои, а где появляется эта публика, туда старается не соваться даже морская пехота Ее Величества…

Все почему-то посмотрели на О’Туна, который безмятежно двигал по тарелке черенком вилки оливковые косточки, оставшиеся от ужина. Уловив это, он пожал своими тяжелыми, как у кузнеца, плечами.

– Китобои – сущая дрянь, джентльмены. Хуже последних головорезов из Скрэпси. Хуже рыбоедов. Хуже тех отродий Пунга, которые выбираются из моря в безлунные ночи. В бытность мою капралом в сто третьем полку у нас ходила поговорка…

– Так что там случилось с вашим цивилизованным дикарем? – поспешно спросил Лэйд.

Доктор Фарлоу хмыкнул.

– Он вынужден был держать ответ перед банком, как и предусмотрено договором. К его чести, он не стал пускаться на всякие хитрости или грязные трюки, Кеоки был человеком слова, пусть и дикарем в душе. Поэтому мой приятель ничуть не удивился, когда тот ни свет ни заря явился к нему в банк с объемным мешком за плечами.

Фарлоу отчего-то замолчал, задумчиво глядя в сгущающуюся ночь. «Едва ли он видел в ней чудовище», – подумал Лэйд. Доктор Фарлоу имел репутацию здравомыслящего человека, не подверженного ни болезненной фантазии, ни фобиям. Образец истого британского джентльмена на фронтире цивилизации – хладнокровие ягуара и ни йоты болезненной рефлексии.

– Но в мешке были не деньги. Это сделалось очевидным, когда Кеоки вывернул его содержимое на банковский стол.

– И что там было? – нетерпеливо спросил Макензи.

Фарлоу резко отвернулся от окна.

– Там был череп отца Эббота. Хорошо вываренный череп, надо заметить. Уж в этом-то полли знают толк.

От Лэйда не укрылось то, как Макензи украдкой сложил пальцы под столом в кружок – охранительный символ Тучного Барона.

– Великий Боже! Так он…

– Он в точности выполнил договор, – кивнул Фарлоу, – заплатил за долг головой своего поручителя. Да, Кеоки был образованным, но все-таки дикарем, верным сыном Полинезии. И, кажется, не так хорошо разбирался в банковском деле, как думали другие. С тех пор, насколько мне известно, банки Майринка не ведут дел с полли…

Макензи хотел было сказать что-то грубое, но сдержался, бросив взгляд в окно.

– Вовремя вы уложились, старина. Кажется, я вижу Эйфа Саливана, который направляется сюда. Он терпеть не может все эти истории с душком.

– Эйф – славный малый, – заметил О’Тун, потягиваясь, – но очень уж молод. Вот поживет в Новом Бангоре с наше…

– Рехнется, – буркнул Макензи, вытирая бороду, – или сделается убежденным кроссарианцем.

Если Оллис Макензи и ошибся в своих предсказаниях, то не больше чем на четверть минуты. Лэйд успел сделать лишь один глоток пунша, прежде чем входная дверь «Глупой Утки» затрещала, пропуская внутрь констебля Эйфа Саливана. Это была несуразная массивная конструкция из дуба, которую хитрый шотландец умыкнул с какого-то корабля, столь тяжелая, что требовалось приложить известное усилие, чтобы ее распахнуть, но Эйф Саливан отворил ее так легко, словно это была кисейная занавеска.

Саливан был молод, в этом О’Тун, без сомнения, был прав, моложе любого из завсегдатаев Треста самое малое в два раза. Но то ли дело было в его форменном полицейском мундире, при любой погоде застегнутом на все пуговицы, то ли в спокойном взгляде голубых глаз – констебля Эйфа Саливана ни один человек во всем Миддлдэке не осмелился бы назвать сопляком.

Лэйд отсалютовал ему стаканом.

Природа не отпустила констеблю Эйфу Саливану того нрава, которым щедро одаривала его соплеменников, в нем не угадывалось ни взрывного темперамента Чарльза Стюарта Парнелла[13], ни беспокойного авантюрного нрава Эрнеста Шеклтона[14]. Пожалуй, если он и напоминал что-нибудь ирландское, так это ирландского волкодава – терпеливого и хладнокровного зверя невзрачной окраски, который выглядит спокойным и даже немного рассеянным – но только до тех пор, пока не приходит время пустить в дело клыки, способные раздавить любую кость.

«Хороший парень и въедливый констебль, – подумал Лэйд с меланхоличным от выпитого пунша чувством, которое усиливалось тяжестью наваливающейся ночи. – Никогда не будет бить себя в грудь кулаком, но, если что понадобится, перевернет вверх дном весь остров, пока не отыщет. Коварные тропики еще не успели смягчить его характера, как это бывает со старыми служаками.

Вот только он – плоть от плоти Нового Бангора. Это значит, есть вещи, которых он не сможет обнаружить, даже если вооружится самыми мощными линзами на свете. Просто не заметит, как не замечают их все прочие, уверенные в том, что Новый Бангор – самый непримечательный и скучный остров британской Полинезии. Нет смысла досадовать на него за это. В сущности, он славный малый. И, кажется, симпатичен Сэнди».

– Добрый вечер, джентльмены! – Саливан расстегнул кожаный ремешок под своим массивным подбородком. – Вы даже не представляете, до чего холодно снаружи.

– Сорок градусов, – с готовностью подтвердил Макензи, – и барометр все падает.

Саливан бережно снял лакированный шлем с полицейской звездой. Лэйд незаметно поморщился. Эта восьмиугольная звезда, традиционная эмблема колониальной полиции Нового Бангора, всегда неприятно напоминала ему хищный колючий символ Почтенного Коронзона, одного из Девяти Неведомых.

– Меня предупреждали, что на этом острове немудрено сгореть заживо, но я не был готов к тому, чтоб замерзнуть насмерть…

– Это все холодный циклон, – вставил доктор Фарлоу, – не самая удивительная вещь в тропических широтах. Уверяю вас, еще день или два подобных заморозков – и на Новый Бангор вернется обычная погода. Вы и верно выглядите замерзшим, Эйф. Как насчет порции горячего пунша?

Саливан медленно покачал головой.

– Благодарю, не сейчас. Я все еще на службе. А вот от чашки горячего кофе не откажусь: у меня половина ночи впереди.

– Может, поужинаете с нами? – Даже грубиян Макензи при виде Саливана проявил несвойственный ему такт. – Кухарку я уже отпустил на ночь, но если не имеете ничего против пары холодных ханги[15] с моллюсками в виноградных листьях…

– Нет, спасибо. Я не голоден.

Эйф Саливан не входил в Трест, однако по давнему соглашению пользовался титулом почетного члена, дававшему ему право принимать участие во всех заседаниях. Впрочем, правом этим он пользовался с похвальным для его возраста благоразумием.

Саливан занял свободное место, аккуратно пристроив на стол шлем и ослабив туго затянутую кожаную портупею. И хоть его форма выглядела, как всегда, безукоризненно, Лэйду показалось, будто этим вечером она сидит на Саливане как-то непривычно, будто с чужого плеча. Да и лицо его, неярко озаренное светом газового рожка, показалось Лэйду бледнее обычного. Должно быть, это заметил не он один.

– Неважно выглядите, Эйф, – сочувственно заметил О’Тун, передавая ему горячий кофейник, – а уж отсутствие аппетита в вашем возрасте – и вовсе тревожный знак. Уж не подхватили ли вы, чего доброго, лихорадку?

Саливан слабо улыбнулся.

– Благодарю, я вполне здоров. Просто хлопотное дежурство.

Макензи фыркнул.

– Хлопотное? Да Миддлдэк – самый спокойный район Нового Бангора, благословение его покровителю губернатору Брейрбруку! Хотите узнать, что такое хлопоты, – похлопочите о переводе в Шипспоттинг или Клиф, не говоря уже о Скрэпси! Там, я слышал, констебли на ночное дежурство без револьвера и не выходят…

Саливан с благодарностью кивнул О’Туну, наполняя чашку горячим кофе.

– Так и есть, мистер Макензи. Миддлдэк – спокойное местечко, а Хукахука и вовсе самая сонная его часть.

Лэйд насторожился. В силу молодости или же в силу своего служебного положения, констебль Саливан испытывал неприязнь к разного рода уличному арго, частенько представляющему собой тарабарщину с обильными вкраплениями полинезийских словечек, потому именовал Хукахука исключительно на официальный манер – Хейвуд-стрит. Если он, забывшись, назвал это местечко тем именем, которым его именовали здешние обитатели, это могло означать только одно: его мысли сейчас витают где-то очень далеко от «Глупой Утки». Возможно, и от всего Нового Бангора.

В последнем случае сам Лэйд мог ему лишь позавидовать. Иногда ему казалось, что его собственные мысли навеки прикованы к острову цепью – куда более толстой и тяжелой, чем та, которой он обыкновенно запирал на ночь лавку.

Лэйд кашлянул в кулак.

– Величайший знаток человеческих душ, мистер Бартоломью Хиггс, однажды заметил: «Если умащенное соусом тарэ куриное филе спустя четверть часа на углях не приобретет румяный цвет, это означает, что в вашей печи недостаточно жара либо же с мясом что-то не то». И я не могу не согласиться с тем, до чего метко это сказано, мистер Саливан.

Саливан непонимающе взглянул на него, оторвавшись от чашки.

– Признаться, я далек от кулинарии и…

– Вы до сих пор не приобрели румяного цвета, Эйф, хотя влили в себя полпинты горячего кофе. Это значит, с вами что-то не то. Выкладывайте, что стряслось – Трест умеет хранить секреты. Что-то скверное приключилось на дежурстве?

Саливан отхлебнул из чашки и поморщился, будто обнаружил там вместо кофе чистейший смоляной вар.

– Не стоит беспокойства, Чабб.

– Ваше лицо говорит об обратном. Убийство, быть может?

– Нет. Просто несчастный случай.

– Далеко?

– Уоллес-стрит.

Саливан отвечал неохотно и односложно, что было непривычным даже для его уравновешенной и спокойной натуры. Лэйд почувствовал, что за этим что-то скрывается. Но прежде, чем он успел решить, стоит ли выпытывать у констебля детали, в разговор вступил О’Тун.

– Уоллес-стрит, вы сказали? Но это же в…

– Верно. Это в Айронглоу.

– Далековато же вас занесло от Миддлдэка, приятель!

– Вызвали через аппарат Попова. Моим коллегам из Айронглоу понадобились свободные руки. Много свободных рук.

– Ну и что же там стряслось? – осведомился доктор Фарлоу, последние несколько минут флегматично набивавший трубку. – Самый страшный несчастный случай, который я могу вообразить в Айронглоу, – кто-то поперхнулся своей бриллиантовой запонкой.

– Досадное… стечение обстоятельств. Вы слышали про Банкрофта, мебельщика?

– Только Монзессер, Тучный Барон, помнит всех своих подопечных, – буркнул Макензи, не скрывая раздражения. – Или вы полагаете, что мы знаем всех лавочников на острове?