Марс. Эйдолон

«Жить, жить, жить…»

После прибытия группы, база вновь «зажила». Не бурлящей — скорее, жужжащей, ритмичной, полной света, пульсаций, «дыхания» машин, жизнью. Изнутри она напоминала не столько научный центр, сколько сердце технического организма, упрямо продолжающего работать.

Основной операционный отсек — центральный модуль — был погружен в фильтрованный свет: бело-серый, ровный, слегка с голубым отливом, такой, чтобы глаза не уставали. Встроенные в плавные панели потолка климатические системы, время от времени тихо щелкали, настраивая влажность и циркуляцию. Пол — из панелей серого цвета, слегка шершавый, с подогревом. По нему то и дело прокатывались тонкие вибрации — отклики стабилизаторов, включаемых системой жизнеобеспечения базы, последние пару недель находившейся в спящем режиме.

Вдоль одной стены стояли ряды компьютеров, рабочих станций: полусферические терминалы с встроенными клавиатурами, тактильными панелями и голографическими расширениями. На экранах время от времени вспыхивали схемы, графики, телеметрия, сейсмоданные и колебания частот. Кто-то сидел, кто-то стоял, кто-то негромко, почти шепотом, разговаривал.

Слева — панорамные окна вместо стены. Толстые, бронированные, с многослойным светофильтром. За ними — Марс. Пыльная равнина, каменные глыбы, тени от опор базы. Статичный тревожный пейзаж, напоминающий диораму, замершую перед бурей.

На дальней стене, напротив рядов компьютеров, висела огромная электронная карта Марса. Полупрозрачный светящийся прямоугольник, словно плавающий в воздухе. В центре карты — база «Хайтек», обозначенная черным знаком. Желтая точка на востоке — «Дунфэн», китайская станция. Синяя — база NASA, она дальше к северу. Две серые — пометки о неудачных посадках европейцев, больше похожие на мемориальные следы, чем на координаты. При каждом касании карта оживала. Открывались вкладки, выдвигались текстовые пояснения, воспроизводились данные: погода, направление и сила ветра, температурные аномалии, уровень солнечной радиации, лог журналов предыдущих миссий и многие другие. Иногда появлялись пометки о старых маршрутах исследовательских групп, временные логотипы экспедиций, флаги и даже короткие аудиозаметки — фрагменты давно улетевших в прошлое голосов.

Здесь, в сердце базы, собрались те, кто должен был взять на себя важную часть миссии: отвлечь внимание особей. Каждый из них понимал: если они ошибутся — если хотя бы одно из этих существ заподозрит подвох — операция будет сорвана. И тогда — не выживет никто.

Словно ответ на эту мысль, зашумели импульсы систем. Неровные, с тонкими вибрациями. Будто биение сердца: «Жить, жить, жить», — повторяли они сквозь холодную тишину машин.

— И все же… — тихо сказала Вера, вглядываясь в экран. — Кто вы такие…

Она сидела, закинув ногу на ногу, ее спина чуть ссутулилась, глаза внимательные, цепкие. Свет от экрана отражался в волосах — коротких, с выбеленными кончиками, собранных в ассиметричную прическу. Вера не любила пафос, но никогда не отказывалась от стиля. И от сарказма.

На дисплее, в УФ-режиме, мерцали две фигуры — особи привычно повторяли маршрут вдоль внешнего контура базы. Наблюдая за ними, Вера тихонько напевала:

«Мы — чердачные, печные,

Страхи темные, ночные,

Мы летаем, кружимся,

Нагоняем ужасы, ужасы...»2[2]

— Да… — пробормотал Тима, машинально поправляя ремешок часов на запястье. — И, вроде, видели их, когда смотрели записи на Луне, но вот так… Тут… Живьем…

Он сидел чуть в стороне, прислонившись к краю консоли, сгорбив плечи. Руки крупные, мозолистые, как обычно и бывает у механиков. Его открытое лицо застыло с выражением непонимания.

— Живьем — это громко сказано, — тихо отозвался Виктор и, сняв очки, протер их микрофибровой салфеткой.

Аналитик. Он не смотрел на людей — для него главным было то, что на экранах. Всегда. Как будто каждый раз, находясь перед ними, боялся упустить что-то важное. Лицо напряженное, под глазами — темные круги. Очки с тонкой оправой сидели низко, волосы собраны в пучок, небрежный, но аккуратный. Он быстро щелкал по клавишам и весь его вид говорил, что он не доверяет никому, кроме машин.

Вера повторила:

«Мы летаем, кружимся,

Нагоняем ужасы, ужасы...»

— Точно ахи-страхи! — сдержанно улыбнулся Тимофей, разглядывая тварей на экране.

— Да, живыми их точно не назовешь! — поддержала вдруг Вера Виктора.

— Но и мертвыми тоже, — техник-аналитик кивнул на экраны. — Ходят. Контролируют…

— Убивают… — с легкой дрожью в голосе добавил Тима и снова потеребил ремешок часов.

Он покосился на остальных, надеясь, что кто-то скажет обратное. Что кто-то посмеется и обнадежит: «Да брось, Тима, мы в безопасности».

Но никто не посмеялся. Не обнадежил.

— Да, мертвые не убивают, — спокойно произнес Антон, командир группы.

Он стоял, прислонившись спиной к окну, и, сложив руки на груди, крутил старую армейскую зажигалку. Высокий, крепкий, с широкими плечами и сединою в висках, которая не старила, а, скорее, украшала. Командир был немногословен, больше слушал, но когда говорил — остальные замирали.

— Может, они не хотели, — предположила Евгения. — Мы до сих пор ничего о них не знаем.

Женя, биолог, специалист по почвам, говорила мягко, но уверенно. Худощавая, с тонкой шеей, в свободной куртке поверх защитного комбинезона, волосы собраны в «хвост», лицо — открытое, с живыми глазами. В них горела постоянная жажда изучений, поиска, открытий, а в руках всегда был электронный блокнот, в который она «собирала» необычные мысли, понравившиеся фразы, заметки о поведении людей, а также сны. Она верила в существование скрытой логики во всем происходящем и, анализируя свои записи, пыталась ее понять.

— Да ладно! Реально? Не хотели? — хрипло спросил Леха, подаваясь вперед. — Не хотели четыре раза?

Он сидел на краю стола, правая рука в перчатке, скрывающей уродливый рубец от ножа, зашитый когда-то наспех, левая — без. Короткая стрижка, нос, сросшийся после перелома, подбородок с щетиной. Леха напоминал бойца, которому неуютно в мирной обстановке. И голос у него был такой же — хриплый, напряженный, резкий. Как у человека, которому проще воевать, чем разговаривать.

— Почему четыре? — Вера обернулась.

— Сначала в буровой пытались двоих наших, — стал загибать пальцы Леха. — Потом первую прилетевшую группу. Потом вторую. И плюс «Дунфен».

— Да, но… Может быть, мы просто их не понимаем. Как диких животных, на которых натыкаемся в лесу. Рамазан мог найти с ними контакт. Он ведь остался, — Евгения посмотрела в окно на марсианские скалы. — Может, он понял, как с ними общаться.

— Ты правда в это веришь? — Виктор посмотрел на нее с недоверием.

— Почему нет? Мы все читали его дневник, — напомнила Евгения, что-то записывая в блокнот. — Вряд ли особи звали его, чтобы убить.

— А я думаю, он просто сошел с ума, — буркнул Тима, рассматривая ногти на руке. — Свихнулся! Он же нелюдим был. Вот и поехала кукуха! Решил, что эти твари лучше людей! Ха! — выбрав самый длинный, он откусил его и плюнул в сторону. — Теперь лежит где-то там, в скалах, смотрит в небо!

— Фу! Савельев! Это противно! — Женя скривилась.

— Или не лежит, — впервые за все время спокойно сказал Наиль.

Медик сидел у дальнего терминала. Его лицо было сухим, почти аскетичным, черты четкие, кожа темная, сдержанная мимика. Густая щетина покрывала нижнюю часть лица — не прям борода, но и не просто небритость; плотная, ровная, будто отмеренная по линейке, густая. Она придавала ему собранный, суровый вид. Его глаза — темные и внимательные — редко поднимались от планшета, но те, кто были с ним знакомы, знали: говорить он привык только по делу.

— Если бы я ставил диагноз его душевному состоянию, я бы так не торопился с выводами, — добавил он. — Такие, как Рамазан, не ломаются просто так.

Наступила пауза. Каждый переваривал сказанное. Тусклый утренний свет Марса пробивался внутрь, а на экранах две фигуры все также двигались по кругу.

— Если он жив… — заговорила Вера, но теперь голос ее был тише. — То он, скорее всего, уже давно не один из нас.

— А чей тогда? — пробормотал с легкой усмешкой Тима. — Их?

— Не обязательно, — отозвалась Евгения. — Между «нашими» и «их» есть масса вероятностей. Он мог просто… понять что-то, чего мы не понимаем. И остаться. Там. С ними.

— Хм! С ними! Значит он «их», — бросил Леха. — Иначе бы вернулся.

— Может, не смог, — добавил Виктор. — Бывает и так.

Несколько секунд в отсеке звучало только тихое жужжание оборудования. Потом слово снова взяла Вера:

— В любом случае, он теперь не один.

— Нет, — спокойно сказал Антон, пряча зажигалку в кулаке. — Не один. Тут — мы. Там, на той стороне — Усман.

— Да, — выдохнул Тима. — Зато этот — точно один.

— Ему не впервой, — тихо заметил Наиль.

— Вы вообще знаете его? Кто он такой? — с легкой усмешкой бросила Женя, разминая шею. — Он вообще человек? Или киборг в теле мужика? Серьезно. Он как танк с глазами.

— Ты судишь по внешности. Но он умеет быть тихим, — отозвался Леха, в этот раз без резкости и грубости. — Я был с ним на сборах несколько раз. Совместные учения. На Земле. Одни — на арктическом полигоне. Отрабатывали действия в условиях радиации и химической угрозы, захват объектов в замкнутых средах, работу с боевыми дронами, — Леха перевел взгляд за окно, вспоминая прошедшее время. — Вторые — «Барьер-17». Элитная подготовка для военных, привлекаемых к колониальным миссиям. Сборы проходили на симуляторах внеземной среды. Симуляции катастроф, изоляция, морально-психологическая устойчивость и… одиночные миссии, — он резко стукнул кулаком по столу. — Я так скажу! Я видел Усмана вживую. И повезло тем, кто «работал» с ним! Да, грубый. Самоуверенный. Жесткий. Но профи. Когда говорит, ты как будто слышишь не его, а приказ внутри своей башки!

— Умный, — добавил Антон. — И осторожный. Я тоже сталкивался с ним один раз.

— Ты веришь, что он справится? — спросил Виктор, рассматривая очки на свет. В следующее мгновение он в очередной раз протер их салфеткой.

Женя сделала новую запись в блокноте.

Антон кивнул:

— Если кто и справится, то он.

Собеседники замолчали. В зале вновь повисла тишина. Только импульсный ритм оборудования все так же напоминал: «Жить, жить, жить».

Они были разными.

Антон — командир группы, бывший военный, привыкший к тишине; Наиль — медик, сдержанный наблюдатель; Вера — связист, колкая, быстрая, с глазами, режущими точнее скальпеля; Виктор — аналитик, живущий в цифрах, будто только они настоящие; Евгения — биолог, с верой в контакт и в то, что даже чужое может быть понято; Леха — солдат до мозга костей, которому проще действовать, чем рассуждать; и Тима — пилот и механик, человек, влюбленный в технику, осторожный, почти суеверный.

Разные. Но сейчас — одна команда. Вместе с Усманом.

И все они ждали.

Там — Усман. Здесь — они. Между ними — Марс и особи.

Вдруг Антон почувствовал легкую вибрацию на рукаве — едва ощутимый короткий импульс. Он посмотрел на встроенный бортовой терминал — черный прямоугольник с мягким матовым экраном, вшитый в ткань с внешней стороны бицепса. Пришло сообщение по защищенному каналу связи: «Еще одна у корабля. План Б».

Он пробежался глазами по строкам, задержался на словах «еще одна», и вслух, четко, без эмоций, произнес:

— Еще одна у корабля. Переход к плану Б.

Как будто кто-то выдернул провод из розетки: все замерли.

— Еще одна?! — Вера «вернулась» первой.

— Что тебя так удивляет? — с насмешкой спросил Леха. — Нас готовили к этому.

— Да. Но… — тихо отозвалась Вера. — Одно дело — обсуждать на брифинге, другое — реально видеть, как их становится больше.

— А они не тупы, — Виктор, не поднимая головы, быстро перебирал данные на терминале. — Поняли, что мы можем попытаться их обмануть.

— Может, она просто… Ну… На всякий случай… Проверяет корабль, а? — предположил Тима, но голос его звучал неубедительно, почти как просьба.

— Молись, чтоб просто, — хрипло бросил Леха. — Да только вряд ли эти твари делают что-то просто так.

Антон оторвал взгляд от бортовика и строго посмотрел на группу:

— План Б существует не просто так. Усман знал, что такое могло случиться. Так что ждем.

— А если они его засекут? — тихо спросила Евгения. — Или он не успеет уйти?

Ответа не последовало.

Импульсный шум систем будто сбился на полшага. Пропищал один из мониторов, но не выдал ничего нового. На экранах особи все так же плыли по своему кругу — ведь для них ничего и не произошло.

И все же что-то изменилось. Каждый в комнате это почувствовал. Тишина стала напряженной настолько, что, казалось, вот-вот зазвенит металл в стенах. Тревога. Беззвучная, но ощутимая. Она пробегала между людьми, как ток: сухая, обжигающая. Никто не сказал этого вслух, но мысль висела в воздухе: если они засекут Усмана — все. Их миссии придет конец.

И именно в этот момент — на фоне Марса, на фоне страха, на фоне молчания — импульсы: «Жить, жить, жить…»

План Б.

Следующие двенадцать часов прошли рутиной: скучно и долго. База жила по сценарию. Разговоры, фиксация данных, слежение. Каждые пятнадцать минут — фиксация: координаты, угол, яркость. Каждые тридцать — сверка паттернов.

Особей все так же оставалось трое. Две двигались по кругу, медленно обходя базу, с математической точностью повторяя маршрут. Словно невидимый алгоритм тянул их по кольцевой линии. Третья оставалась у корабля. Не приближалась. Не отходила далеко. Просто стояла, иногда смещаясь на несколько шагов вбок, словно выглядывая из-за углов корабля. Но выход всегда оставался в поле ее зрения.

Как будто она знала, что кто-то есть внутри, но скорее — просто проверяла.

Все это время Усман наблюдал за происходящим из НОМа. Он сидел перед экранами камер, изредка меняя спектр, фокус, увеличивая детализацию. Иногда он уходил в блок питания, брал рацион, возвращался.

Покидать НОМ надолго было нельзя. Даже сейчас, когда особи не предпринимали ничего нового, и все выглядело привычно и спокойно, исключать внеплановое поведение было глупо. Третья фигура у корабля — прямое доказательство, что что-то может пойти иначе. И если пойдет, реагировать нужно будет мгновенно.

Но просто сидеть перед экранами и ничего не делать Усман не мог. Не тот характер. Поэтому он встал и, не отключая визуальные каналы, начал разминку. Сначала — растяжка. Потом — отжимания. Сорок раз, потом еще столько же, затем — на кулаках, на одной руке. Он двигался ритмично и беззвучно, словно его тело не имело веса, словно каждая клетка была запрограммирована на автоматическое выполнение и боевую готовность. После — пресс, и затем — бой с тенью. Резкие шаги, уклоны, удары в воздух, отработка серий.

НОМ не мешал, лишь раз спокойно произнеся:

— Пульс ускоряется. Советую следить за дыханием.

— Следи за экранами, — коротко бросил Усман, продолжая движения.

Он был готов ко всему. Системы могли дать сбой. Особи — изменить траекторию. Команда на базе — не выдержать. Но он не должен был дрогнуть. Даже если все вокруг рухнет.

«Скоро они уйдут, — подумал Усман, но тут же в голове, ударив по вискам, возник вопрос: — Уйдут ли? А если они изменились?»

Усман отбросил сомнение. Мысли — потом. Сейчас только план. И за два часа до того, как особи уйдут, начал готовиться к выходу. Рамазан сначала писал в дневнике, что особи дежурят у базы восемнадцать часов, а уходят на шесть. Но потом выяснилось, что появляются они — на шестнадцать. Сейчас прошло четырнадцать, и, подтверждая теорию о зарядке, овальные формы на мониторах светились заметно тусклее. Контуры блекли, а НОМ сообщил, что яркость падала:

— Если принять за основу стартовое значение условного заряда в 100%, а момент ухода при остатке примерно в 30%, то за 16 часов происходит убывание по геометрической прогрессии. Коэффициент затухания составляет 0,923. То есть каждые 60 минут уровень «заряда» уменьшается примерно на 7,7% от предыдущего значения. Медленно, но стабильно. Классика, когда нет внешней подзарядки.

— Сам понял, что сказал? — раздражительно спросил Усман.

— Сам — понял, — ответил НОМ. — Но, судя по тону, капитан, вам больше подошла бы диаграмма с картинками. Вывести вам на экран в формате комикса журнала «Мурзилка»?

— Какого журнала? — нахмурился Усман.

— «Мурзилка». Детский иллюстрированный журнал, издававшийся в Советском Союзе и России с 1924 года. Отличался упрощенным стилем изложения и наличием ярких картинок.

— Слышь, НОМ, я тебя отключу. Навсегда!

— Все, замолкаю. Буду вести себя тише воды, ниже травы. Хотя бы минут пять.

Усман не ответил. Только посмотрел в потолок и сжал кулаки так, словно пытался раздавить воздух.

На базе тоже увидели, что особи стали тускнеть. Это было заметно даже невооруженным глазом — если, конечно, считать за глаз камеру, работающую в УФ-режиме. Контуры «марсиан» дрожали, местами терялись, и казалось, что форма уже не столько «держится», сколько с трудом поддерживается неведомым полем.

— Время! — сообщил Виктор, протирая очки салфеткой. — За последние два часа свечение особей упало на 63,4% от зафиксированного утреннего значения. Пора готовиться.

— Подготовить дрон! — приказал Антон.

Это был специальный дрон, привезенный группой с Луны как раз на такой случай и оставленный в ангаре вместе с марсоходами. Компактный сфероид диаметром не больше полуметра, он был оборудован системой голографических вспышек — импульсов, моделирующих тепло, движение и даже ритмичные ультрафиолетовые сигналы, имитирующие сигнатуры3[3] человека. Кроме того, дрон обладал эхосистемой: мог выпускать направленные звуковые волны, которые, отражаясь от поверхности, создавали эффект «пульса» — чередующиеся отголоски, напоминающие сердечный ритм. Этим можно было привлечь внимание особей, будто кто-то живой «светится» и «дышит».

Главный вопрос стоял в запуске. Выводить дрон, находящийся в ангаре за гермоворотами, вручную было рискованно. Даже если точно рассчитать момент, когда особи будут на противоположной стороне периметра, нельзя исключить перемены в их поведении. А прямой контакт — пусть даже случайный — между членами команды и особями недопустим.

Но в ангаре был вспомогательный люк, встроенный в стену под самым потолком, на случай если понадобиться вылезти на крышу или по какой-то причине выход через ворота будет невозможен. Люк открывался вручную, поэтому кому-то все же предстояло выйти в ангар — открыть створку и визуально проконтролировать вылет дрона. Все должно было занять не больше двух минут.

Группа заработала.

— Я готов, — сообщил Виктор, проверив системы дрона.

— Я тоже, — послышался ответ в динамиках. Это был голос Алексея из ангара.

Антон щелкнул зажигалкой и, активировав зашифрованный канал связи, ввел: «Готовность 5 мин». В следующее мгновение он отправил это сообщение Усману.

Ровно через пять минут потолочные шторы визуализатора разошлись, открывая проекционный центр. Комната слегка потемнела, свет ушел в пол и стены, и в центре отсека возникла голографическая сфера. Виктор подключил управляющий модуль дрона к визуализатору, и теперь вся картинка с бортовой камеры «птички» в реальном времени будет передаваться в проекционный центр, а тот — визуализировать происходящее в отсек. Эффект полного присутствия.

Пока Виктор настраивал канал связи и сверял координаты, Алексей занял позицию у вспомогательного люка.

— Готов к открытию, — сообщил он по связи скафандра.

— Визуализатор подключен, сигнал стабилен, — подтвердил Виктор.

— Открывай! — скомандовал Антон.

— Раз, два, три, живу, — пробормотал Алексей странную фразу и сорвал крышку с верхнего люка.

Дрон вспыхнул мягкими кольцами подсветки и плавно поднялся к крыше ангара, прошел через отверстие в ней и исчез. В этот же момент — как будто все пространство в главном отсеке сделало вдох — ожила визуализация.

Панорамная проекция захватила пространство. Все растворилось, и на месте пола возникла суровая марсианская равнина. Иллюзия была абсолютной. Визуализатор моделировал не просто объемную картинку — он воспроизводил движение, тень, блики, свет, рельеф, передавая не только изображение, но и текстуру. Все ощущалось зримым и осязаемым. Камни казались шершавыми, пыль — сыпучей, металл буровой — гладким и холодным. Казалось, что ты сам стоишь перед тем, что отображается на голограмме. Ржавая пыль, разбросанные валуны, буровая сферическая установка в отдалении, словно вырезанная из отражающего металла. Она играла светом, размывая пейзаж, как испорченное зеркало. Тусклый диск Солнца светился в ее гранях, растягиваясь в странные формы. От буровой к базе тянулся толстый короб-канал, похожий на хребет механического зверя, а серебристо-серое тело самой базы, впившееся в песчано-каменистую почву, отдавало мутным марсианским светом в панорамных окнах. Чуть в стороне — корабль, погруженный в тени. Его корпус, облитый светом заходящего солнца, блестел, как мокрый панцирь.

Солнце на Марсе — другое. Не яркое, не жгучее, как на Земле, а будто уставшее, уменьшенное, приглушенное расстоянием и пылью. Его диск — тусклый, почти белый, с легкой примесью янтаря по краям — висел низко над линией горизонта, словно колебался на невидимой нити. Он еще не коснулся края скал, но уже окрашивал небо в необычные, зыбкие оттенки: бледно-сиреневые, охристо-желтые, с редкими всполохами холодной лазури.

Марсианская равнина под этим светом выглядела как древняя картина: цвета вымыты, глухи, а тени — растянуты, как воспоминания. Все казалось замедленным, словно мир дышал тише, лишь бы не потревожить эту последнюю перед ночью тишину.

Виктор провел пальцами по тактильной панели. Спектр восприятия камеры дрона сменился — визуализатор мигнул, и картинка изменилась.

Теперь поверхность стала темнее, словно над Марсом легла неестественная тень. Очертания стали контрастнее, цвета — глуше, с преобладанием синих и фиолетовых оттенков. Камни поблескивали синим налетом, корпуса техники покрылись легким свечением, будто бы испускали остаточное излучение. И тут, скользя у основания корабля, появилась фигура. Размытая, бледная, почти прозрачная — как отблеск в искаженном зеркале.

Особь.

Она стояла немного в стороне от выхода из корабля. В обычном спектре ее бы просто не существовало. Но сейчас, в ультрафиолете… Она была здесь. Тревожный светящийся овал, лишенный каких-либо деталей.