Заклятое наследство
Он насильно запрокидывает мне голову, крепко удерживая рукой за подбородок. В спину впиваются сучки – я плотно прижата к стволу дерева.
− Адди! – его губы почти касаются моих. – ЗАБУДЬ! Ты слышишь только мой голос, и только он имеет значение!
Меня вжимают в ствол – от особенно острых сучков останутся синяки и небольшие ссадины. В голове что-то щёлкает: мир вдруг становится праздничным и ярким. В голову ударяет свежий запах скошенной луговой травы, всегда напоминающий о нём, моём сводном брате.
− Поцелуй меня, − просит он.
Повинуюсь – встаю на цыпочки и тянусь к его щеке.
− Ты будто дитя! – шепчет он. – Не так! Поцелуй не как ребёнок, а как любовница!
Останавливаюсь в замешательстве.
− Ну же! – торопит он срывающимся голосом.
Робко касаюсь его губ своими – я не знаю, как должна целовать любовница.
− Не так! – в его шепоте запутался едва уловимый привкус хвои. Наверняка пил сосновую настойку матушки Ленаж! Она пьянит и заставляет делать глупости, так говорит Тинни… − Сейчас научу. Приоткрой рот!
Даже не возникает мысли воспротивиться: каждое его слово – закон для меня! А исполнять любой приказ – невыразимая радость.
− Закрой глаза, − от самого звука этого голоса я плыву в теплых облаках неги. Когда его губы сминают мои, а язык врывается в рот, забываю даже дышать. Кровь стучит в висках, слышу чей-то тихий стон… Острый сучок больно впивается прямо под ребро, вздрагиваю и прикусываю собственную щеку. Легкий солёный привкус крови…
***
Открыв глаза, долго не могла понять, где нахожусь. Знакомая тумбочка рядом с кроватью, торшер, ковёр на стене с красно-желто-черным цветочным рисунком − там в детстве я находила силуэты черепов, волков, летучих мышей…
Во рту явственный привкус крови – во сне прикусила щеку. Стряхнуть с губ ощущение от навязчивых поцелуев получилось не сразу. Надо же, какой реальный сон! До сих пор на теле чувствовались прикосновения, а спину саднило от неровной древесной коры. Во сне я хорошо знала навязывающего свои ласки… Сейчас канва наваждения постепенно таяла, оставляя после себя чувство странной зияющей пустоты. Мне хотелось близости того человека из сна, и одновременно она сильно пугала: очень неприятно, осознавать себя полностью в чужой власти!
− Ада! Вставай! – мама зашла в спальню, отдёрнула шторы.
− Мне же не нужно сегодня на работу! – слабо возразила я.
− Зато на автобус скоро! Не передумала ещё на свой дом смотреть?
Она улыбнулась и заговорщически подмигнула:
− Бабушка до сих пор никак не успокоится, что ты все деньги отдала в уплату налога. Отец сбежал на работу раньше обычного от её нападок.
− Ей скучно, − ответила я. – Подруг нет, из развлечений – домашние дела и телевизор. Вот и грызёт потихоньку нас − чем ещё заняться?
− Печенье пусть грызёт, или орехи, − ответила мама. – Нечего нас до косточек обгладывать. Вот уедешь ты, за меня примется. Но ненадолго – я сегодня на сутки отправляюсь дежурить. Звони, как устроишься. Если дом окажется совсем непригодным – приезжай обратно. Не надо одной в развалюхе пошарпанной ночевать. Что-то тревожно мне за тебя.
− Всё будет хорошо, мамочка, − постаралась я её успокоить. У самой на душе скребли кошки – на самом деле внезапное увольнение выбило из колеи намного сильнее, чем хотелось показывать.
Мама проводила меня до остановки, а потом отправилась на дежурство.
Автобус подошел совсем скоро, обычно пригородного транспорта приходилось ждать намного дольше. В салоне даже нашлось место рядом с окном. На самом деле я ехала не совсем в незнакомые места. Когда ещё училась в школе, меня дважды отправляли туда в лагерь на отдых. Честно говоря, те поездки вспоминать не хотелось – «отдых» оказался сущим мучением.
Попытки социализации прекратились, когда я во второй раз вернулась из лагеря с громадным синяком вокруг глаза. Один из мальчиков, почему-то невзлюбивший меня с первого взгляда, «случайно» попал мячом во время игры в волейбол. Удивительно, как он не сломал нос, отбив мяч не как положено в игре, руками, а ногой, будто в футболе! Медсестра, удостоверившись, что сотрясения нет, отправила меня на полчаса полежать в изоляторе, а потом отпустила на все четыре стороны.
Сам посёлок, небольшой, с аккуратными домами не выше двух этажей, располагался неподалёку от леса, по границе которого и протекал ручей, давший ему название. Прибыв на место, я стала расспрашивать, где найти нотариуса. Встречные, как один, заявляли, что контора ближайшего нотариуса находится за пять километров отсюда, в городке Малые Ду́ги. Зато Вишнёвую улицу знали все.
До Малых Дуг добраться как-нибудь позже можно. Сначала надо на сам дом взглянуть – рассуждала я, резво топая по дорожке мимо зелёных кустов, усеянных крупными сиреневыми колокольчиками – кажется это растение называется гибискус сирийский. У нас оно встречалось только в городском парке, здесь же росло на каждом шагу. За изгородями из лавра, прятались разноцветные крыши – как же здесь всё изменилось со времени моего пребывания в лагере! Простые деревенские домики исчезли – на их месте стояли красивые современные коттеджи.
В душе поднялась безумная надежда: а вдруг мой дом тоже окажется таким – ухоженным современным, с садом вокруг… Медная сверкающая табличка сообщала, что передо мной дом номер три по улице Вишнёвой. Если учесть, что четные номера домов шли через дорогу, я уже близко! Впереди маячили непролазные кусты жасмина. Как хорошо! Может до меня будет по вечерам доноситься его запах, когда буду сидеть на террасе, попивать чай…
Мечты свернулись, как кувшинки в пруду при наступлении ночи − после седьмого номера почему-то шел сразу одиннадцатый! Где же девятый? Кто-то жестоко пошутил, поманив несуществующим наследством?
Потоптавшись у красивого одноэтажного домика с ухоженным огородом по сторонам от крыльца, прятавшегося за оградой из декоративных цементных плит с просветами, я решила вернуться назад. Там, где кончалась ограда, начинались кусты ежевики покрывавшие невидимую изгородь на полтора человеческих роста. Похоже, новоявленную собственность упрятали, как замок Спящей красавицы.
Я попыталась разглядеть хоть что-то, отойдя к противоположной стороне улицы. Так и есть! За густым пологом из листвы пряталась дощатая крыша, выкрашенная облупившейся оранжево-коричневатой краской… А может, она выцвела от времени? Над этим пегим «великолепием» возвышалось декоративное каменное украшение – ниже рассмотреть ничего не удавалось, за буйством разросшихся деревьев и ежевики. Мама оказалась права – моим наследством оказался неприглядно ветхий старый дом.
При более внимательном рассмотрении, под колючими ветками отыскалась добротная металлическая калитка. Я попыталась найденной тут же палкой отодвинуть колючки. Под ними обнаружилась табличка, потемневшая от времени и непогоды. Красивая цифра, выгравированная на ней, не оставляла сомнений – вот она, необходимая улица Вишнёвая девять! Я подошла к воротам соседнего седьмого дома и уверенно нажала на кнопку звонка − прежде чем принимать решение, лучше поспрашивать тех, кто живёт по соседству. Совсем рядом залаяла собака.
− Чуня, сидеть! – одёрнул её женский голос, тут же спросивший: − Кто там?
− Здравствуйте! Меня зовут Ада Кружалина! Я…
− Знаю, знаю! – чуть раздраженно ответила из-за калитки женщина. – Наследница Викентьева! Сейчас ключ дам от дома и калитки, только документы покажите – много сейчас всяких мошенников развелось!
Пока я рылась в сумке в поисках паспорта, из-за калитки выглянула очень ухоженная дама лет шестидесяти – назвать её иначе не поворачивался язык.
− А! – она долго сличала фотографию в паспорте, а потом сказала: «Ждите!» и скрылась. Воспользовавшись отсутствием хозяйки, собака за забором вновь принялась истошно лаять.
− Да что ж ты Чунька так разоряешься? – попыталась её утихомирить хозяйка, вновь появляясь. – Вот ваши ключи, − она протянула мне потёртый кожаный футляр. – Меня зовут Лидия Дмитриевна – обращайтесь, если что. Не знаю, правда, как вы управитесь: за какую-то неделю ежевика так разрослась, что не пробиться! Правда… Не тем будь помянут, Савелий Петрович не слишком за участком следил… Может вы возьмётесь?
− Спасибо! Там будет видно, – я подхватила ключницу нерешительно пошла к калитке. Вот чудеса! Точно помню, её не было видно за колючими ветками, а сейчас они словно раздвинулись – не полностью, но открыли доступ к ручке и замочной скважине. Табличка с адресом полностью открылась, и даже стала как будто ярче, хотя возможно, это просто игра света.
Лидия Дмитриевна с любопытством следила за мной. Может и не очень вежливо, но я повернулась к ней спиной и вставила непривычно большой резной ключ в замочную скважину, ожидая противного скрежета от несмазанного механизма. Ключ легко и бесшумно повернулся раз, другой. Я нажала на ручку, и калитка подалась под рукой, открывая проход. В открывшуюся щель виднелась дорожка, мощеная мелкой галькой. Она терялась за буйно разросшимися неизвестными кустами, усыпанными яркими оранжевыми цветами. Увидев их, я на секунду замерла от красоты, а потом протиснулась за калитку, стараясь не оцарапаться о колючки.
Закрываясь за мной, петли противно лязгнули, и вновь воцарилась тишина. Точнее, здесь было непривычно тихо – густая растительность, казалось, поглощала звуки улицы. Чувствуя себя девочкой Элли только что прибывшей из Канзаса в Волшебную страну, я пошла по дорожке, почти что из желтого кирпича. Вот-вот из-за куста появятся жевуны в голубых одеждах… Однако, жевуны не появились, а возник ОН!
Если вы когда-нибудь болели ярким стилем шестидесятых, то увидев его завопили бы от восторга. Ну, может, не завопили, но ахнули бы − точно! Когда-то этот дом мог гордо заявить о себе, что является одним из типичных представителей респектабельных викторианских особняков. Однако, это было до того, как какой-то любитель кислотных оттенков выкрасил стены в ярко-сиреневый цвет смело сочетая его с насыщенно-васильковым. Казалось, сам дом отторгает такое безобразие и пытается сбросить его, как змея – старую кожу. По всему фасаду краска облупилась во многих местах, являя миру благородный серый камень. На мой взгляд, этот дом был бы намного красивее, не вздумай развесёлый маляр провести над ним свои сомнительные эксперименты.
Я всё-таки ахнула: участок, казавшийся с улицы крошечным, на деле оказался огромным. По идее, дом должны с двух сторон зажимать ограды соседей! На деле, он стоял посреди большого сада, хранящего следы давнего скрупулёзного ухода: идеальные, мощеные галькой дорожки извивались между округлых клумб с буйно цветущими светло-сиреневыми флоксами, синим шалфеем, алыми бальзаминами и нежными камелиями, в обрамлении желтой энотеры. Перед овальной террасой и с боков оставалось достаточно места, чтобы поместить туда ещё парочку таких же домов!
Однако, всё же на участке, лежала печать лёгкого запустения: сорняки пробивались между цветов, а на дорожках кое-где не хватало камешков… Странно: я, с ужасом вспоминавшая поездки на дачу и прополку огорода, вдруг поймала себя на мысли, как хочется привести клумбы в порядок и вернуть саду ухоженный вид!
Моему саду! Осознание этого искрило радостью, заставляя ноги самостоятельно пританцовывать на месте. Мой сад и мой дом! Кстати, разбитых окон заметно не было – это вселяло надежду. Подойдя к двери, я поняла – дом добротнее, чем кажется издали. Создавалось впечатление – кое-как намазанная краска исполняла роль камуфляжа – будто слиток золота выкрасили, чтобы вынести под шумок. Но зачем кому-то намеренно уродовать дом?
Я потрясла головой – похоже, снова размечталась. Сначала нужно посмотреть, что внутри, а потом делать выводы. На связке было два ключа − значит второй, тот что поменьше, тоже необычной формы, будто от старинного шкафа, должен подходить к дверному замку. Ярко-синяя дверь открылась с показательным скрипом, в котором мне почудилось приветствие, как от старого друга.
Прихожая оказалась неожиданно богатой – таких я ещё не видела. Потолок из резных плиток орехового дерева, скреплённых светлыми ольховыми рейками был сам по себе произведением искусства. Как-то я читала, что такой вид потолочной отделки называется артосенадо. Но меня поразил даже не он. Арочный проход в гостиную с одной стороны обрамляло искусно вырезанное дерево – каждая ветка или листок, да что там, рисунок коры – дышало изысканным совершенством. Казалось, стоит ветру ворваться через неплотно прикрытое окно, и оно зашелестит потревоженной кроной.
Притворив входную дверь, я прошла в гостиную по устилавшей пол разноцветной каменной плитке, складывающейся в причудливые узоры. В виске, не переставая, стучала мысль, откуда у двоюродного деда Савелия, о котором в семье ни разу не упоминали, оказался такой дом, похожий на музей? Красивая старая мебель: диван с резными подлокотниками, кресло возле камина в виде разверстой пасти дракона, выпуклое медное тело которого занимало всю стену… И это странное, неотвязное чувство узнавания – будто всё в этом доме знакомо, более того, родное!
− Да что ж такое! Тебя не учили под ноги смотреть! Уже второй раз норовишь раздавить! – запищали под ногами.
От неожиданности я взвизгнула, подпрыгнула и рванулась обратно к двери.
− Стой! Куда! Да стой, ты, кому говорю?
Ручка не поддавалась, сколько ни дёргай, хотя я прекрасно помнила, что не запирала замок.
− Успокойся уже! Не такой я и страшный! – продолжали пищать откуда-то с пола. – Да, странно. Тебя описывали, как умную и даже мудрую… Пока что не заметно!
Слова невидимки немного задели. Я оставила дверную ручку в покое и стала искать взглядом их источник. Он нашёлся быстро: прямо под аркой, рядом с восхитившим меня резным деревом, прямо на полу сидел уже знакомый синекожий человечек. Его ярко-желтые глаза горели неодобрением.
− У-у-у-у! – сказал он и вытянул в мою сторону руки с растопыренными пальцами. – Как страшно! Можно подумать, ты никогда малоросликов не видела!
Онемев от растерянности, я лишь покачала головой. Затем, кое-как опомнившись хрипло спросила первое, что пришло в голову:
− Ты что, домовой?
Наслушавшись бабушкиных рассказов о том, как домовой прячет вещи, чудит на кухне и заставляет скисать только что налитое свежее молоко, я с самого детства страстно мечтала на него поглядеть. От тех бабушкиных рассказов веяло волшебством и чем-то таким, чего не хватает в обыденности, к чему душа маленькой Ады рвалась изо всех сил и нигде не могла найти. И вот, поглядела на домового, кажется!
Человечек дернул рысьим ухом, удивлённо разинул рот, а потом разом подскочил на ноги, отчетливо прищелкнув подкованными каблуками щегольских черных сапог и тоненько противно расхохотался.
− До-мо-вой! – сквозь смех, по слогам выдавил он. – Ой, уморила!
Отсмеявшись он подбоченился, гордо отставил ногу, упёр руки в бока и взирая на меня свысока, насколько мог позволить его едва ли тридцатисантиметровый рост, вымолвил:
− Не домовой я! Черничник меня зовут!
Затем он вновь сменил позу, на этот раз выставив вперед другую ногу. Создавалось впечатление, что этот маленький… не знаю кто, ни секунды не мог усидеть на месте.
− А я Ариадна, − всё-таки невежливо промолчать, когда тебе представляются. Черничник вновь подпрыгнул, на этот раз просто на месте и взмахнув рукой, сказал:
− Да знаю я! Замучился уже за тобой присматривать! Скукота смертная! Ты в кого такая тихоня уродилась? Даже игры и те только развивающие! Я уж и фишки прятал, и поле рвал, книжки портил… Упорная! Пуговицами заменила и бумагой подклеила! Аккуратистка!
Теперь наступила моя очередь разевать рот: выходит, всё-таки зря в детстве бабушка всех уверяла, что внучка ужасная хулиганка! По её словам, я не ценила подарков, бесконечно всё теряла и рвала книги. Но ведь я не делала этого! Так вот, оказывается, кто виновник детских обид!
Уловив что-то в моём взгляде, Черничник примирительно выставил свои синие ручки:
− Ну-ну! Не нужно благодарностей! Я как мог, спасал тебя от скуки! А того паука помнишь? Который забрался тебе на кровать и прыгал по одеялу?
Этот эпизод так и не вспомнился, но зато перед внутренним взором вдруг всплыла другая сцена: огромная серебристая паутина в изголовье резной кровати, вцепившийся в неё всеми восемью лапками большущий паук с синим, словно кожа Черничника, раздутым брюшком и неожиданно кокетливыми розовыми рюшами по бокам… А ведь это чудо, кажется, пело!
− Ага! Помнишь! – завопил Черничник. Воспоминание немедленно ускользнуло, развеявшись будто дым от задутой свечи. Я же почти ухватила! Неприятная ватная пустота в голове вызвала приступ неожиданного раздражения.
− Послушай! Не знаю, кто ты и зачем здесь, но хочу сказать тебе только одно: убирайся! – гаркнула я. – Это мой дом!
− Ну да, вспомнила наконец? – кажется, на вертлявого малорослика ничего не действовало. – Именно твой! Ох, Флейтист так красиво выигрывал его своей флейтой в ткани миров! Закачаешься! Правда, если бы я знал, чем это для меня обернётся… Лучше бы не слушал, а бежал куда подальше! Кстати, это я покрасил фасад – и не благодари! Здорово вышло, правда?
Так вот значит кто любитель кислотных сиренево-синих оттенков в архитектуре! Это было глупо, признаю. Однако, я не удержалась и замахнулась на него сумочкой. Черничник ойкнул и исчез – просто был и нет! И никаких волшебных дымов или туманов.
− Ай! – кто-то больно дернул меня за волосы. Я обернулась. Он стоял напротив входной двери, и мстительно улыбался.
− Не советую повторять! – предупредил он, грозя тонким пальцем, увенчанным острым, коготком. – Иначе можешь как-нибудь утром проснуться привязанной к кровати собственными волосами, отросшими на три человеческих роста, как у девчонки-репки2! Хоть я и малорослик, но наши проклятия ничуть не слабее, чем у некоторых высоких!
− Чего ты пристал ко мне? – сдалась я, прикинув неприятную перспективу.
− Нужна ты мне больно! – он попрыгал на месте, а потом проскакал мимо, вскочил на ручку кресла, и устроился там, свесив ноги. – Это Флейтист «прииграл» меня к тебе. Пока всё не вспомнишь, придётся нам терпеть друг друга. Теперь хоть видишь меня, и то ладно. А то раньше никак докричаться не мог. Ему самому недосуг за тобой всё время следить, вот он и придумал мне испытание.
Я потрясла головой − от обилия необычной информации она шла кругом. Малорослик по-своему понял этот жест.
− Что, не веришь? Думаешь, почему он так сделал? – он вспрыгнул на ручку кресла, а потом вновь уселся обратно и почесал за синим пушистым ухом. – Я надумал свататься к Мине из клана портных. Ты с ней знакома, но не помнишь – она подданная Флейтиста, живёт в его сиде. Вот он придумал – если мои намерения крепки, я выдержу жизнь в мире, где правит железо, и стану докладывать ему о тебе.
Он тяжело вздохнул. При упоминании Мины, его невесты, мне привиделась маленькая мышиная мордочка, в изысканном кружевном чепце, с трогательным чёрным носом и круглыми глазками, блестящими почти человеческим разумом… Может, я действительно была когда-то знакома с нею?
− А… − больше я ничего не успела сказать. Черничник вновь подскочил и затараторил:
− Ни о чем не спрашивай! Ты должна вспомнить сама! Мне запрещено рассказывать о тебе и… − он замолчал, зажимая рот обеими руками. Похоже, просить малорослика соблюдать тайну, означало сделать её достоянием каждого. Однако, он стойко держался, смотря на меня округлившимися глазами: слова явно желали потоком вырваться из него! Наконец, не совладав с собой он взвыл и вновь исчез.
Я покачала головой, прислушиваясь к собственным ощущениям. Как-то подозрительно спокойно воспринялось реальное существование такого существа, как Черничник. Более того, в душе поселилось чувство, что так и должно быть, и всё постепенно встаёт на свои места! Он говорил о Флейтисте, а я, на самом краешке тёмной бездны сознания, где обитал синий паук с розовыми рюшами и мучающий меня голос, шепчущий признания, услыхала тихую пронзительную мелодию, от которой все волоски на теле встали дыбом.
Повинуясь внезапному импульсу, я быстрым шагом прошла в угол гостиной, где стоял массивный резной шкаф, украшенный завитками в виде крыльев летучих мышей и бабочек Acherontia Atropos, в простонародье называемых мёртвая голова. После появления Черничника, вкусы Савелия Петровича уже не так сильно удивляли. Ухватившись за позеленевшую от времени латунную ручку в виде изогнутой руки скелета, я потянула – створка с лёгким скрипом поддалась, открывая темную внутренность шкафа. На полках этого готического чуда самые тривиальные предметы соседствовали с совсем уж странными. Стопку обыкновенных розовых махровых полотенец венчал большой, с голову младенца, прозрачный хрустальный шар, казалось, светивший таинственным светом изнутри. Рядом стояла ониксовая ступа для специй и трав, рядом с нею − большая коробка, обшитая черным бархатом. Красивая шкатулка, явно старинная, соседствовала на полке с обыкновенной фарфоровой чашкой с незабудками. Ужасно захотелось налить туда кофе и посидеть на террасе!
Тут я спохватилась: а есть ли в этом доме кофе? Большая золотистая пачка зернового «Лаваццо» притаилась тут же, в уголке, рядом с медной устрашающего вида узорчатой старинной кофемолкой грозящейся массивной ручкой. Кофе – не на кухне? Я тут же решила устранить это безобразие. Кофемолка оказалась удивительно тяжелой – настоящий металл, а не привычный лёгкий пластик. Пришлось сунуть под мышку килограммовый пакет с ароматными коричневыми зёрнами, и обеими руками ухватить кофемолку – иначе никак не удержать!
За аркой безошибочно угадывалась просторная, вполне современная кухня – множество шкафчиков приятного оливкового цвета, газовая плита−панель с пятью разнокалиберными конфорками, духовка, стоявшая на столешнице на уровне пояса, круглый полированный стол красного дерева с четырьмя резными стульями в центре…
Старинная мельница прекрасно смотрелась на бледной зеленоватой каменной столешнице с красивыми мраморными разводами. Пристроив пачку кофе рядом с ней, я замерла, впитывая очень знакомое чувство − так должно быть. Чем дольше находилась в доме, тем сильнее убеждалась – ни за что не стану его продавать! Даже вещи внутри – каждая казалась до боли знакомой, родной!
Не заставят! Ни одного предмета не отдам в загребущие руки родственников − пусть хоть режут! Кто же этот Савелий Петрович, бывший владелец дома − настоящий дедушка или… загадочный Флейтист, о котором говорил Черничник?
От такой мысли резко закружилась голова.
− Ну, что? Вспомнила? – малорослик сидел на рабочей поверхности рядом с плитой, по обыкновению, болтая ногами в воздухе. – Вижу! Не отвертишься!
Он потянулся к розетке, наполненной какими-то не-то зернами, не-то орехами и принялся отправлять их в рот одно за другим, с абсолютно бессовестным чавканьем. Заметив мой взгляд, он пододвинул розетку ближе и спросил:
− Хочешь?
Я было потянулась, но в последний момент отдёрнула руку, отчётливо ощущая опасность.
− Ах, да! Тебе нельзя! – он захихикал. – А ты всё-таки не дура! Не альва, железнобокая… или? Кто ответит: если побывала в подменышах – человек ли? У смертных другие пути! Хочешь выяснить? Попробуй орешек из леса Кернунна!
Кернунн – от этого имени по рукам и ногам побежали мурашки. Казалось бы – что такого? В мифологии это бог леса, скотоводства, плодородия. Как у всех языческих богов, у него много имён – Цернунос, Пан, Рогатый… Но я знала – у него есть и другие, нечеловеческие имена, тайные, одно из которых мне известно – Карней! Я едва удержалась, чтобы не произнести его вслух – но и этого оказалось достаточно.
Непрошенное яркое воспоминание окрасило лёгкий полумрак гостиной в цвета рассвета. Жаркие дуновения заструились по коже, в ноздри ворвался воздух, напоённый запахами мёда, трав и свежевскопанной земли. Жужжание насекомых слилось в ушах с пением птиц и стрёкотом кузнечиков и цикад. Рассветные лучи едва тронули горизонт. В траве прямо на глазах из воздуха образовывались будущие Слёзы Истинной Любви, а пока только обыкновенные росинки – насколько они могут быть обыкновенными в Тир Нан Ог, Стране Вечного Лета?
На его гладкой тёплой коже, остро пахнущей древесным соком, цвели лозы – разве можно назвать татуировками эти живые чудо-рисунки, с распускающимися весенними бутонами и опадающими осенью листьями?
− Ариадна! – шептал он, держа моё лицо в ладонях, внимательно всматриваясь невероятными глазами цвета молодой листвы. – Поведай, что убивает твоё сердце? Может, в силах лесного властителя его исцелить?
− Мне нужны Слёзы Истинной Любви, − говорю я, но не такого ответа он ждёт. Густые золотистые брови вразлёт хмурятся, но Кернунн отпускает меня, отходит на шаг и тянется за паутинкой, на которой в рассветных лучах горят, словно искры разгорающегося костра, капли волшебной росы.
− Не одна? – широкие скулы напряглись. Киваю, не в силах произнести ни слова. Вокруг него бурлит энергия жизни, так сильно, что боюсь выдать себя хриплым голосом. – Сколько?