Невеста пепла

Глава 3

Глава 3

Платье лежало на кровати, когда я вернулась от деда Игната.

Парча. Тяжелая, золотая отделка, с огненными всполохами. Языки пламени вышиты по подолу, по рукавам, по лифу. В свете свечи оно горело, переливалось, жило. Я провела ладонью по узору и пальцы скользнули по выпуклым нитями, даже почудилось, что они тёплые. От князя. Подарок.

— Красота-то какая, — ахнула Агафья, заглянув через плечо. Кончики пальцев она прижала к губам, испачкав их мукой. — В таком только на погребальный костёр.

Я молчала. Провела пальцем по ткани. Дорогая. Тяжелая. Золотая нить настоящая. Ткань жесткая гладкая, а ладонь холодила роскошная красота.

— Наденешь? — спросила Агафья.

— Конечно. Не могу же я князя ослушаться.

Я надела. Скользкая, как вода ткань легла на плечи. Парча холодом коснулась груди с жёсткостью и требованием. Вырез прикрыл красный след на груди, прижался к нему, и огонь под кожей дернулся от узнавания. Потом тело согрело и наряд стал своим.

Платье село идеально, будто и шили на меня. Плотно облегало грудь, струилось по бедрам, шуршало при каждом шаге. Руки, обмотанные чистыми бинтами, прятались в широких рукавах. Огонь под платьем отзывался на тяжесть ткани. Агафья всплеснула руками:

— Богиня! Истинная богиня!

Я усмехнулась и усмешка вышла кривой, одной половиной рта. Богини не горят заживо в чужих руках.

За мной прислали карету. Княжескую, с гербом на дверце, сокол, держащий молнию. Серебро герба блестело в сумерках. Внутри сидел молодой мужчина. Чуть старше меня, в щегольском кафтане, с хитрыми глазами.

— Племянник князя, Добрыня, — представился он, когда я села. — Дядька велел сопровождат сегодня. Чтоб не заблудились и не украли вас раньше времени.

— Украли?

— Шучу. — Он улыбнулся широко, но глаза остались оценивающими. — Но приглядывать велено строго. Вы ж невеста Берского, товар редкий.

Взгляд Добрыни на секунду дольше, чем следовало задержался на вырезе платья. Его глаза ползи по мне как мухи по коже. Я молча отодвинулась к стенке кареты. Добрыня всю дорогу болтал о пустяках. О собаках, о соколиной охоте. Слова сыпались горохом, не задевая. Я кивала, но не слышала. Прошение у князя. Теперь только ждать.

Княжеская усадьба сияла. Тысячи свечей, магические огни, золото на стенах, золото на гостях. Пахло вкусно. Яблоками, корицей, дорогими духами. Ароматы плыли слоями. Внизу тяжелый дух воска и жареного мяса, выше поднимались сладкие духи, под потолком висел дым факелов. Музыканты в углу выводили тягучую, торжественную мелодию, и она стелилась по полу, путаясь в ногах. Столы ломились от яств. Жареные лебеди, молочные поросята, пирожки, блины, бочонки с медом, квас и горы фруктов.

У входа в пиршественную залу глашатай ударил посохом. Глухой, тяжелый стук прокатился под сводами.

— Боярышня Агнесия Явижская! — прокричал он. — В сопровождении боярина Добрыни Всеславича!

Придворные обернулись. Шепот прошелестел по залу, как ветер по сухой листве. Я шла вперед, чувствуя каждый взгляд, каждый шепоток брошенный в спину. Под ложечкой туго сжалось, как узел, который затягивают медленно, с передышкой. Парча давила на плечи, а излишество золота жгло кожу.

Добрыня вел меня под руку, улыбался направо и налево, кивал знакомым. Ладонь у него была сухая, жаркая, чуть влажная от волнения. Подвел к столу, где уже сидел Олег. Берский поднялся. Улыбнулся тепло, будто мы старые друзья.

— Добрыня, спасибо. Дальше я сам пригляжу за невестой.

Княжий племянник подмигнул мне исчезая в толпе. Кафтан его мелькнул и пропал, будто не было. Я осталась с Олегом. Он пододвинул мое кресло к себе. Ближе, чем позволяли приличия. Каждый раз, когда он дышал, теплый воздух касался моей руки, тяжелый, с запахом хвои.

— Вы сегодня прекрасны, — сказал негромко. — Платье вам к лицу.

— Это подарок Князя.

— Ну, наш Князь знает толк в подарках. — Он пододвинул блюдо с фруктами. Серебряное резное, оно скользнуло по скатерти с тихим звоном.

— Отведайте вот эту диковинку. Виноград из южных земель, редкость.

Я взяла ягодку, просто чтобы не спорить. Виноград оказался на диво сладкий, почти приторный. Густой сок брызнул на язык, теплый, как сироп. Он потек по подбородку, я сразу слизнула языком, быстро, не думая. Олег смотрел на мой язык. Один миг и он взгляд отвел, но я успела заметить.

Берский сидел слишком близко. Слишком уверенно. Бедро почти касалось моего под столом. Тепло его тела сочилось через ткань платья. Далекое, но явное.

— Не бойтесь, — сказал тихо. — Я не кусаюсь. Пока.

Я дернулась. Плечо ушло в сторону и он усмехнулся:

— Шучу. Расслабьтесь. Сегодня праздник. Князь объявил перемирие на границе, три дня никто не воюет. Можно выдохнуть.

Я и выдохнула. Звук вышел длинным, прерывистым словно не дышала очень долго. Огонь под кожей дрогнул, притих.

Вокруг нас закипала жизнь пира. К столу то и дело подходили люди, то члены Совета Волхвов, то знатные бояре, или их жены. Олег представлял меня как невесту, я кивала, улыбалась, чувствуя себя куклой. Уголки губ застыли в вежливом изгибе.

— Ах, какое платье! — всплеснула руками дородная боярыня закутанная в синий шелк. Щеки у нее были красные, лоснились то ли от жары, то ли от выпитого.

— Золото, настоящее золото! Вы, боярышня, прямо как жар-птица.

— Благодарю, — ответила я.

— И как вам жених? — зашептала она, наклоняясь ближе. Изо рта пахнуло сладким вином и жареным луком. — Хорош, а? Все девушки завидуют.

— Мы еще не успели познакомиться, — ответила я отводя глаза.

— Познакомитесь, познакомитесь, — энергично закивала боярыня и все её подбородки заколыхались. — Главное, чтобы детки пошли. А то род-то угасает, ох угасает.

Она отошла, унося с собой запах духов и сплетен. К нам подошли еще двое. Пожилой боярин с длинной седой бородой и молодой мужчина в воинском кафтане. Кафтан был потерт на плечах, похоже на след от кольчуги. Они заговорили с Олегом о войне, о Спорных землях, о том, что силы нужны.

— Если б еще один сильный род подключился, — говорил воин. Пальцы нервно, быстро крутили ус. — А то наши маги выдыхаются. Третью седмицу без отдыха.

Олег кивнул, бросив на меня короткий взгляд:

— Скоро будет вам подкрепление. Огонь древнего рода.

Мужчины посмотрели на меня с новым интересом. Взгляды скользнули по платью, по груди, по лицу. И отметина под платьем вспыхнула. От стыда, да от гнева. Я отвернулась. Щеки зарделись. К нам приблизился суровый старик в длинной темной мантии.. Я узнала Великий Волхва. Помнила его лицо с тяжелыми веками, руки испещренные старческими пятнами. Они были коричневые, как прошлогодние листья.

— Боярышня Агнесия, — сказал он негромко, протягивая ладонь. — Позвольте поздравить с помолвкой.

Я машинально подала руку. Его сухие, жёсткие, неожиданно крепкие для старика пальцы сжали мои. А мои, мои наверное, казались ему ледяными. Странный жар, пробежал от его ладони к моей, к запястью, потом выше. Чужое тепло скользнуло под кожу, пробежало по венам, добралось до следа от прорывающегося дара. И там, где оно встретилось с моим, огонь коротко и яростно рванулся.

— Благодарю, — выдавила я.

Он кивнул, отпустил и отошел. Но перед этим я заметила, как его брови дрогнули, а губы чуть шевельнулись, будто он шептал призыв или заговор. Что это было? Я сжала руку в кулак, а то место, где он прикасался, ещё горело. Его жар смешался с моим, и я не могла понять, где чей. Я не успела подумать, когда глашатай снова ударил посохом.

— Воевода Ярин Ясень!

Гости зашевелились. Я подняла глаза. В зал входил темноволосый мужчина. Высокий, широкоплечий, в сером кафтане без вышивки, только на поясе висел тяжелый кинжал в ножнах с черным, матовым камнем, не драгоценный, а знак воинской доблести. Лицо резкое, скуластое, глаза светлые, холодные. Он шел не спеша, не глядя по сторонам. Сапоги размеренно стучали по мрамору, как шаги караульного.

И в ту секунду, когда он вошел, огонь под платьем вспыхнул. Ярко, остро, как удар. Жар дёрнулся, но не от страха или гнева. Он рванулся к нему. К незнакомцу в сером. Я заметила, как дернулся Олег, не ужели почуял. Он чуть скривился, будто от кислого. Сжал пальцы на кубке до скрипа. Костяшки побелели.

— Ясень, — процедил он сквозь зубы. — Вечно с границы лезет, покоя нет.

Я глядела на вошедшего. Он прошел к своему месту, через два стола от князя. Сел, уставился в тарелку. Движения скупые, точные. Ни одного лишнего жеста. Я поймала себя на рассматривании его руки. Широкие ладони, с длинными пальцами, без колец. Руки воина. Руки мага. Руки, которые сегодня коснутся моего запястья. Почему-то я точно это знала.

Князь встал с места. Поднял кубок, и зал притих. Тишина легла мгновенно, как обрезали.

— Дорогие гости! — усталый, но твердый голос князя, разнесся под сводами. — Сегодня мы празднуем перемирие на границе. Три дня без крови, без смерти. Три дня, чтобы вспомнить, что мы все один народ на одной земле.

Он обвел взглядом зал. Под глазами у него залегли темные мешки. Глубокие, как синяки.

— Война тяжела. Мы теряем лучших. Маги выдыхаются, силы родов угасают. Но мы держимся. И будем держаться. А пока, гости дорогие пейте, ешьте, радуйтесь. За победу!

— За победу! — грянуло в ответ. Крик ударил в своды, зазвенел в кубках.

Все выпили. Я тоже пригубила кубок с легким вином, которое почти не пьянило. Вино пахло яблоками и чуть-чуть корицей.

Из-за стола напротив поднялся воевода Ярин. Его голос прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали многие.

— Княже, позволишь слово?

Князь устало кивнул. Яр говорил, глядя прямо перед собой, но он говорил для всех, для тех, кто должен услышать правду.

— Перемирие, это хорошо. Но за ним снова будет война. Мои люди на границе держатся из последних сил. У нас уже нет резервов. Нет магов, способных подменить выгоревших. Если в ближайшее время не появится новая сила, то мы не удержим Спорные земли.

Он замолчал. Тишина стояла такая, что слышно стало, как потрескивают свечи. И как скрипит кожа на перчатках Олега, когда он сжимает и разжимает кулаки.

— Я не прошу чуда. Я прошу помощи. Те роды, что еще могут дать магов. Дайте. Иначе через месяц нам придется отступить.

Повисла вязкая тишина. Ярин сел так же скупо, как делал всё остальное. Без лишних движений. Я видела его неподвижные, спокойные руки, лежащие на столе, невозмутимое, как маска лицо. И внутри меня в ответ на каждое его слово бился огонь. Князь нахмурился, но ничего не сказал. Олег скривился еще сильнее. Ноздри раздулись.

— Паникер, — шепнул он мне. — Вечно он со своим пессимизмом. На самом деле силы есть.

Я промолчала. Олег дышал тяжело, его бедро почти касалось моего, и я чуяла, как напряглись его мышцы, как сжалась челюсть. Князь поднялся снова, объявил тост за здравие княгини, потом за победу. Пир набирал обороты. Музыка заиграла громче, гости задвигались, начались церемонные напыщенные танцы. Пары закружились по залу. Шелк, бархат, мелькание драгоценностей.

Олег отвлекся на разговор с соседом. Я осталась одна, если не считать слуг, сновавших мимо. Челядь скользила бесшумно, как серые тени только с подносами.

Ко мне подошла девушка, моих лет, в голубом платье, с живыми глазами.

— Вы Агнесия? — спросила она. — Я Злата, дочка боярина Крутояра. Можно рядом присесть?

— Конечно.

Она села и затараторила. Слова посыпались горохом, быстро, весело, без пауз.

— Какое платье! Вам очень идет. А я слышала, вы цветами занимаетесь? Это правда?

— Правда.

— Ой, как интересно! А я вот только вышиваю, скука смертная. А говорят, вы невеста Берского? Он такой красивый! Вы счастливы?

Я не знала, что ответить. Злата не ждала ответа, она сама говорила без умолку, перескакивая с темы на тему. Я слушала вполуха, но ее болтовня отвлекала от тяжелых мыслей, как воробьиный щебет за окном.

К нам подошли еще две девушки, тоже из знатных родов. Они обсуждали наряды, женихов, последние сплетни. Я кивала, вставляла редкие слова, но краем глаза следила за залом. За тем, как ест Ярин. За тем, как Олег косится на него.

Воевода сидел неподвижно, почти не пил. Только иногда поднимал глаза. И тогда смотрел в мою сторону. Не на Олега, на меня. И каждый раз, когда его взгляд касался моего лица, огонь шевелился в груди, коротко, жарко, как уголёк, на который дунули. Я тоже рассматривала его украдкой. Под кафтаном угадывалась сила, и мне нравилось, как он смотрит, в самую суть. Пальцы сами сжали подол, и я поймала себя на мысли. А что, если?

Князь с княгиней поднялись, и все затихли. Они поблагодарили гостей и удалились. Усталая и бледная княгиня опиралась на руку мужа. С их уходом пир стал свободнее. Музыка полилась громче, смех стал развязнее. Олег повернулся ко мне:

— Ну что, выпьем за наше будущее?

— Я не пью много.

— Всего одну чарку. Мед, легкий, сладкий. Вам понравится.

Он махнул слуге. Тот мгновенно возник рядом с подносом, на котором стояла небольшая серебряная чарка, украшенная узорами. Те вились по краю. Змеи, кусающие собственные хвосты.

— Для барышни, — велел Олег.

Слуга поставил чарку передо мной. Мед пряно пах травами. Густой запах, сладкий до тошноты. Я взяла в руки, чарка оказалась теплой и приятной. Серебро нагрелось от чьих-то пальцев, но слишком тёплой для простого мёда. Я поднесла её к губам и край серебра коснулся нижней губы.

И в этот момент барин напротив резко двинулся. Ярин локтем задел свой кубок, тот опрокинулся, и красная струя хлынула через стол прямо на меня. Липкое вино залило мне рукав, подол, грудь. Парча намокла мгновенно, а золото стало бурым. Вино стекало по груди густое, как кровь. Я опустила глаза. Тёмное пятно расползалось по золоту, подбираясь к соску, обрисовывая его.

— Ах! — я вскочила, отряхивая платье. Парча темнела, впитывая вино. Капли падали на пол, расплывались лужицами.

Я стояла, прижимая руки к груди. Олег дёрнулся, и его пальцы сжали мой локоть так, что я услышала хруст. Он сжал кулак до хруста. Челюсть скрипнула так, что желваки проступили под кожей. Но тут же разгладились. Ярин поднялся. Подошел. Лицо невозмутимое.

— Прошу прощения, барышня, — голос низкий, ровный. — Неловко вышло. Позвольте помочь.

Он протянул руку. Я машинально подала свою, и он помог мне выйти из-за стола, и в этот миг его пальцы сомкнулись на моем запястье. Холод. Резкий, обжигающий, как удар. Он впился под кожу, сразу, без перехода, как игла. Пробежал от запястья вверх по руке, к плечу, к груди. Туда где пульсировала красная отметина дара, и встретился с моим огнем. Столкнулись две стихии, и на секунду всё внутри замерло. Холод привыкал к жару. Они не боролись. Они узнали друг друга. Встретились, коснулись, замерли. И в этом знакомстве было что-то древнее, что-то большее, чем я. На секунду потемнело в глазах. Я покачнулась. Он поддержал. Его рука крепко сжалась на локте. Пальцы, как железные оковы, не вырваться. И в то же мгновение, склонившись к моему уху, шепнул:

— Мед отравлен. Я нейтрализовал. Молчите.

Его губы почти коснулись уха. Я ощутила тепло дыхания, короткое, прерывистое. И холод пальцев на запястье. От контраста закружилась голова. Кожа под его пальцами горела. Прикосновение этого чужого мужчины было острее, чем все слова Олега. Я замерла. Дыхание остановилось. Я хотела, чтобы он не отпускал. Хотела, чтобы его пальцы сжались дальше, больше, сильнее, до синяков, до чего угодно, лишь бы не отпускал.

Олег дёрнулся, прежде чем Ярин успел отстраниться. В его глазах мелькнул гнев. Он схватил меня за локоть, рывком потянул к себе, будто ставил метку. Пальцы впились в кожу там, где только что лежала чужая ладонь. Олег оттеснил Яра, почти оттолкнул. Они сцепились плечо в плечо, как два быка перед схваткой.

— Благодарю, воевода, — прорычал Олег холодным голосом. — Дальше я сам. Невесте дурно, я провожу её.

Он говорил ровно, но жилка на шее билась чаще. И плечо, которым он заслонял меня от Яра, напряглось, как у пса, который показывает зубы. Ярин отступил. Ни слова не сказал, только коротко глянул на меня, предупреждающе. Взгляд скользнул по лицу, задержался на губах и сказал больше слов. Помни.

Олег крепко, держал собственнически. Взял под руку и повел прочь от стола. Его пальцы впились в локоть, сжались с ненавистью, с желанием стереть чужой след.

— Вы бледны, — сказал негромко, пока мы шли между столами. — Переволновались. Сейчас на дворе, воздух поможет.

Мы вышли в коридор. Здесь оказалось тихо и свежо. Сквозняк дул из щелей, шевелил волосы на затылке. Олег остановился, развернул меня к себе.

— Что случилось? Вам правда дурно?

— Голова закружилась. — Я старалась говорить ровно. — Вино, наверное, крепкое.

Олег всмотрелся в мое лицо. Свет факелов падал на него, делая глаза темными.

— Этот Ясень, — начал он. — Дерзкий выскочка. Пролил на вас вино, как мальчишка. Я прослежу, чтобы он извинился.

— Не стоит. Он нечаянно.

— Нечаянно? — Олег усмехнулся. Усмешка вышла злая, с оскалом. — Боевые маги не бывают нечаянными. Они все просчитывают. Но вам не о чем волноваться. Я рядом.

Он шагнул ближе. Его тяжелая, жаркая рука легла мне на плечо. Широкая, со шрамами ладонь прижалась так, будто ставила клеймо прожигая ткань.

— Вы моя невеста, Агнесия. Я не позволю, чтобы какой-то вояка нарушал приличия. Я буду беречь вашу честь.

Он взял меня под руку, и я почувствовала, как его пальцы сжались чуть сильнее, когда он коснулся того места, где только что лежала рука Яра. Давил сильно, будто стирал чужой след. Я глянула на своё запястье. Там ещё горело холодное прикосновение Яра, а рядом жгло под пальцами Олега. Как два следа, две метки, две стихии. И я между ними.

— Благодарю, — выдавила я. Слово вышло сухим, как бумага.

— Пойдемте. Добрыня ждет в карете. Я провожу.

Он повел меня к выходу. В конце коридора я оглянулась. Воевода Ярин стоял в дверях пиршественной залы, смотрел вслед. Лицо спокойное, но глаза. В глазах горело то, от чего внутри похолодело.

Я смотрела на него, и след дара под платьем бился. Сильно, глубоко, в такт его дыханию, которое я не могла слышать, но чуяла кожей. Он стоял неподвижно, руки опущены, но кулаки сжал.

Мы вышли на улицу. Карета ждала у крыльца. Лошади всхрапнули, пар вырвался из ноздрей. Добрыня ждал внутри, но когда я села, встрепенулся:

— Жива? А Берский сказал, тебе дурно стало?

— Устала.

— Ну и ладно. Поехали.

Карета тронулась. Колеса заскрипели по булыжнику. Я смотрела в окно на уплывающий терем, на золотые огни, которые дрожали в лужах. На груди, под платьем, пылал жар. Я прижала ладонь, он требовал ответа. Кто-то хотел меня отравить. Или подчинить. Яд или приворот? Что хуже? Ярин спас. Олег вывел. Олег может и не знал про яд. Иначе не был бы так спокоен. Но кто тогда? И зачем Яру спасать меня? Жар поднялся от ребер к горлу, опалил ладонь. Огонь откликнулся на холод. На опасность. На него. На Ярина. Кто бы он ни был.

Его прикосновение заморозило мою кровь, но зажгло под кожей то, чего я не знала раньше. Он велел молчать, и я молчала. Он не потребовал ничего, и забрал всё.

Карета качнулась на ухабе. Добрыня дремал, уронив голову на грудь. За окном проплывали темные дома, редкие фонари, мокрые крыши. Я сидела, прижимая ладонь к груди, и слушала, как изнутри прорывается дар. Пульсирует в такт мыслям о нём. О Яре. О том, чьё имя я узнала только сегодня, но чьё прикосновение запомнила навсегда. Почему оно заставило огонь замереть и разгореться с новой силой.

Я не помнила, как добралась до постели. Просто провалилась в темноту, а очнулась от того, что не могла дышать. Воздух кончился. Я сидела на постели, хватая ртом пустоту, и казалось, что кто-то невидимый душит меня, сжимает горло ледяными пальцами. Гортань дергалась впустую. Ни вдоха, ни выдоха, только паника, нарастающая толчками. Под ребрами жгло так будто он развел там угли и ждал, когда прогорят. Сердце глухо колотилось в ушах, быстро, отчаянно. Опять. Опять начинается. Я протянула руки к лицу и замерла. На запястьях, там, где вчера еще были только старые белые шрамы, проступили новые. Тонкие, красные, как ожоги от нитки, которую протянули слишком сильно. Кожа вспухла, натянулась, заблестела в сером утреннем свете. Красные линии легли точно на вены. Они горели, бились в такт сердцу. Кожа вокруг них была горячей и сухой, как пергамент, который вот-вот вспыхнет. Я боялась, что если проведу пальцем, он останется без кожи.