Невеста пепла

Я вскочила, подбежала к рукомойнику. Босые ступни зашлепали по половицам. Плеснула водой в лицо. Вода потекла по шее, за ворот сорочки, ледяными ручейками скользнула под ткань. Попала на красные полосы на запястьях, и зашипела. Я коротко вскрикнула от боли, по-звериному. Подняла глаза на мутный осколок, и отшатнулась. Плечи ударились о стену. Глаза. Они стали красными. Не воспаленными, именно красными, как у тех, в ком просыпается огонь. Радужка горела. Алая, с золотыми прожилками. Огонь Симаргла зажигал меня изнутри. Бабушка рассказывала: «Когда дар подходит близко, глаза горят. Это кровь рода закипает».

В дверь застучали. Кулак бил часто, тревожно.

— Боярышня Агнесия! — голос Агафьи. Высокий, почти визгливый. — Там опять от князя! Велят явиться! На совет магов!

Я зажмурилась. Открыла глаза глянула. Глаза всё такие же красные. Золотые прожилки стали ярче. Идти такой? Все увидят. Поймут. Но если не пойду, хуже. Ослушание.

Я натянула платье, стараясь не смотреть на руки. Пальцы дрожали, путались в завязках. Кончики их горели, будто я держала их над свечой. Чистые, плотные бинты спрятали новые ожоги. Ткань больно касалась горячей кожи. Я шипела, затягивая их туже. Волосы распустила, чтобы закрыть лицо. Потупила взгляд, авось не заметят. Пряди пахли осенью. Дымом.

Карета ждала у крыльца. Лошади всхрапнули, пар вырвался из ноздрей. Утро выдалось холодное. Всю дорогу я сжимала в кулаке подол и пыталась не думать о том, что сейчас будет. Ткань тревожно шелестела под пальцами.

Зал совета встретил сумраком и холодом. Длинный стол, чужие суровые лица. Свечи горели неровно. Пламя дергалось от сквозняка. Когда я вошла, ближайшая ко мне свеча вспыхнула ярче. Пламя колыхнулось в мою сторону, как будто тянулось к родному огню. Я отвернулась. Князь сидел во главе стола. Плечи устало опущены. Под глазами темные круги. Олег откинулся на спинку кресла, он сидел по правую руку князя, и сегодня не улыбался. Выглядел напряженным, как сжатая пружина, пальцы барабанили по столу, выбивая быструю, нервную дробь.

Дальше за столом сидел Великий Волхв, который щупал мой дар на пиру. Потом еще несколько бояр. Бороды длинные, плечи широкие, тяжелые перстни на пальцах. И в конце стола, я заметила Ярина, в тени, с непроницаемым лицом.

Когда я вошла, он поднял голову. Свет от свечей упал на его резкое, скуластое, с глубокими тенями под глазами лицо. И я увидела, как его зрачки расширились при виде меня.

— Боярышня Агнесия Явижская, — объявил писарь. Голос у него оказался тонкий, как птичий.

Князь кивнул, указал на стул. Я села, стараясь держать руки под столом. Пальцы сцепила в замок. Бинты шуршали друг о друга. Под ними горели красные полосы. С каждым прикосновением боль вспыхивала острее. Глаза я старалась прятать, смотрела вниз.

— Мы собрались, чтобы решить дело о заручинах, — начал князь. — Род Берских требует исполнения договора пятидесятилетней давности. Невеста достигла совершеннолетия.

Я подняла голову:

— Княже, я подала прошение. Эти заручины недействительны, потому что пятьдесят лет назад их род.

Князь поднял руку, останавливая меня. Ладонь была широкая, в старческих пятнах. Кивнул Олегу. Берский встал. Стул отъехал назад с глухим скрежетом. Голос его звучал резко, жестко, без обычной сладости:

— Заручины заключены моим дедом и прадедом этой девицы. Один договор на все поколения. В нем сказано: род Явижских обязуется передать огонь Симаргла роду Берских в момент активации. Род Берских обязуется принять огонь взяв в жены девицу. Срок исполнения не ограничен. Договор действует, пока не будет исполнен. Мой отец струсил. Это его позор. Но я, не отец. Я готов принять огонь. Твой огонь Агнесия мой по праву.

У меня внутри всё обмерло. Холод поднялся от живота к горлу, сжал гортань изнутри, как будто там, под кожей, его ладонь сомкнулась, перекрыла воздух. Князь нахмурился, потер переносицу. Пальцы у него были желтые от табака.

— Великий Волхв, что скажешь? Есть ли в ней огонь?

Волхв поднялся. Подошел. Я протянула руку, стараясь, чтобы бинты не сползли. Он сжал мои пальцы. И снова меня коснулся его жар, только теперь сильнее. Чужой жар вползал под кожу, прощупывал, искал. Его пальцы были сухие, твёрдые, с длинными ногтями, которые царапали кожу.

В голове вспыхнуло. Мама. Белое платье, свет бился из-под кожи, крик. И губы шептали «Не бойся... твой истинный... тот, кто сгорит с тобой...»

— Агнесия! — голос волхва вырвал из видения.

Я моргнула. Глаза защипало.

— Искра есть, — сказал он князю. — Слабая, едва теплится. Но есть. Дар спит глубоко, почти погас. Разбудить его можно только по доброй воле девицы. Принуждение убьет искру навсегда.

Князь нахмурился:

— Значит, если она не захочет огня не будет?

— Не будет.

Олег дернулся. Кулаки ударили по столу, и свечи качнулись.

— Но проклятие! Мой род.

— Проклятие снимется, только если огонь отдадут добровольно, — оборвал волхв. — Иначе сгорит и она, и огонь.

В зале повисла тишина. Густая, вязкая, как мед на морозе. В этот момент из тени поднялся Ярин. Голос спокойный, ровный:

— Княже, позволь слово.

Князь кивнул и Яр вышел в центр. Половицы скрипнули под его весом. Он шёл, и воздух между нами нагревался.

— Мы на пороге войны. Каждый маг на счету. Здесь у нас последняя Огнеслава, с единственным шансом раздуть огонь Симаргла. Если мы ошибемся, если допустим принуждение. Её огонь погаснет навсегда. Род Явижских прервется. И мы потеряем силу, которая могла бы спасти тысячи жизней на границе.

Олег вскочил:

— Ты смеешь попрекать меня? Мой род имеет право! Это наш огонь по крови!

— По крови. Да, — Яр не повышал голоса. — Но огонь не терпит насилия. Твой отец уже ошибся. Еще одна ошибка. И всё кончено.

Он повернулся к князю:

— Давайте проверим. Дайте мне неделю. Я возьму боярышню под опеку, и мы попробуем разбудить дар по доброй воле. Без давления. Без принуждения. Просто дадим ей время и покой.

Олег сжал кулаки. Костяшки побелели, кожа натянулась.

— А если не разбудится?

— Тогда пригласим Великого Волхва. Пусть он попробует еще неделю. Если и за две недели искра не разгорится, значит, дар мертв. Я верну невесту жениху. И не буду требовать огня для войны.

— Две недели?! Я ждал пятнадцать лет!

— Подождешь еще две, — отрезал воевода. — Если огонь проснётся, тогда соберем новый совет и решим его судьбу. Если нет, то получишь невесту назад. Но если мы сейчас, сгоряча, заставим её. Огонь погаснет. И ты останешься ни с чем.

Олег побелел от ярости. Краска отлила от лица и кожа стала серой, как пепел. Повернулся к волхву:

— Ты можешь разбудить огонь быстро?

Волхв покачал головой:

— Не могу. Только если сама захочет.

— А если она не захочет?

— Тогда огня не будет.

Олег заскрипел зубами. Звук вышел тихий, но в тишине зала его услышали все. Сел. Взгляд его стал тяжелым, задумчивым и опасным. Глаза ушли вглубь, зрачки сузились.

Князь обвел взглядом присутствующих:

— Кто за предложение воеводы?

Волхв поднял руку, и его сухая, коричневая кисть взлетела вверх. Еще два боярина. Ярин Ясень стоял, глядя на князя. Князь помолчал. Потом кивнул:

— Быть по сему. Боярышня Агнесия Явижская переходит под опеку воеводы Ярина Ясеня для пробуждения дара сроком на семь дней. По истечении срока, если дар не проснётся, начнёт будить дар Великий Волхв, на это еще семь дней. После решение об огне Симаргла принимает совет.

Он ударил ладонью по столу:

— Решено.

Олег вскочил:

— Я протестую! Это мое право! Только я должен принять огонь! Только мой род имеет на это право!

Князь поднял руку:

— Протест принят. Но решение остаётся за советом. Заседание окончено.

Он вышел. Сапоги гулко простучали по мрамору. Олег стоял, сжимая кулаки. Потом медленно повернулся ко мне. Улыбнулся. Улыбка показалась страшной, неживой. Губы растянулись, обнажая зубы, а глаза остались мертвыми.

— До встречи, Агнесия. Через две недели ты вернешься ко мне. И мы всё решим.

Он скоро вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Ясень подошел ко мне. Протянул руку:

— Пойдемте. Вы теперь под моей защитой.

Я взяла его руку. Мозолистую, твердую. Его пальцы сомкнулись на моей ладони, как ледяные тиски, но моя ладонь горела. Лёд и жар встретились. Не боролись. Сплелись. И в этот момент дар в груди забился сильнее. Огонь откликался. На него. На Ярина.

Мы вышли из зала. Воевода вел меня по коридору, не отпуская руки. Шаги его были длиннее моих, и мне приходилось почти бежать. Тепло перетекало от меня к нему, через ладони, через запястья, через место, где наши руки соприкасались. Он не отдёргивал.

— Вы в порядке? — спросил коротко.

— Нет.

— Я заметил. Ваши глаза, они красные. Дар просыпается.

Я промолчала. Подняла рукав, показала свежие ожоги на запястьях. Бинт сполз, открывая красные полосы. Яркие, пульсирующие.

— Это тоже.

Он посмотрел. Кивнул. Лицо не изменилось. Только желваки прокатились под скулами. Прокатились и замерли.

— Будет больно. Первое время, всегда больно. Но это значит, что огонь жив.

— Или что я скоро сгорю.

Он остановился. Повернулся ко мне. Свет факела упал на его лицо. Щетина на подбородке и скулах пробивалась тёмной жёсткой щёткой, и вдруг мне захотелось узнать, каково это провести по ней кончиками пальцев, понять колючее тепло живой кожи. Я сжала кулак, пряча руки.

— Не сгорите. Я не дам.

— Почему? — спросила я. — Вы хотите моего огня для войны. Это та же корысть, что у Олега.

— Нет. — Он покачал головой. — Я хочу, чтобы вы жили. Потому что живая Огнеслава может дать силу. Мертвая бесполезна, один только пепел. И потому что, — он запнулся. Кадык дернулся вверх-вниз. — Потому что я видел, как горят. Это страшно.

Я смотрела на него. Холодный. Расчетливый. Но в глазах отражалась живая душа. Он прятал её глубоко, но сейчас она выглянула, всего на секунду, и я увидела его боль. Старую, затянутую, как шрам. Он видел смерть от огня, и боялся. Не за себя. За меня.

— Идемте, — сказал он. — Вам нужно отдохнуть. Завтра начнем.

Мы вышли во двор. Карета Ясеня ждала нас. Чёрная, тяжёлая, со знакомым гербом. Копьё на щите и дерево с корнями.

— Садитесь, — Яр открыл дверцу. Беззвучно смазанные петли не скрипнули.

Я села, а он откинулся на спинку напротив. Наши колени оказались рядом в тесном пространстве. Почти касались, через ткань платья и его штанов. Между нами легло расстояние в ладонь, но воздух заискрил.

Карета тронулась. Я смотрела в окно на уплывающий терем и думала про две недели. У меня есть две недели, чтобы решить, проснется ли огонь. И кому его отдать. За окном мелькали мокрые крыши, темные дома, редкие фонари. Я украдкой смотрела на его профиль, на твёрдую линию скулы, на то, как свет факелов с улицы скользит по его волосам. Он не смотрел на меня. Он смотрел прямо перед собой, но его плечо не отодвинулось ни на миг. И это молчаливое, каменное присутствие пугало меня меньше, чем все пылкие слова Олега. Карета качнулась на ухабе и плечо Яра коснулось моего холодом через ткань кафтана. Я не отодвинулась, как и он. Так мы и сидели. Плечо к плечу, стужа к жару.

Красный след на груди горел жарко и настойчиво, как предупреждение. Или обещание?