Прожилки времени

Он сидел в углу, смотрел, как другие художники обсуждают свои успехи, как их картины покупают туристы, как им аплодируют в маленьких театрах, и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Я всегда был чужим, подумал он. Во всех жизнях. Даже там, где у меня была семья и любовь.

Он вспомнил Лену, кондитерскую, он сбежал оттуда, потому что испугался кредитов. Он сбежал и от Кати, потому что испугался ответственности. Сейчас он был нищим художником в Париже, и бежать было некуда.

— Эй, Артём! — окликнул его кто-то из знакомых, молодой поэт с красным шарфом. — Ты слышал? В галерее на Бомарше открывается выставка русского авангарда. Там твой соотечественник выставляет — полотна огромные, по десять тысяч евро. А ты что со своим Монмартром.

— Мой Монмартр дешевле, — ответил Артём.

— И хуже, — усмехнулся поэт и отвернулся.

Хуже, возможно. Но это его хуже. Его глаза, руки, боль. И никто не имел права называть её хуже, потому что боль не бывает хуже или лучше, она бывает только — своя.

Он допил воду, положил на стол несколько монет и вышел.

Ночью Париж был прекрасен. Фонари отражались в лужах, Сена поглощала всё своей чернотой, Нотр-Дам, ещё не сгоревший — в этой жизни или вселенной он стоял нетронутым, высился тёмной готической громадой. Артём шёл по набережной, не глядя под ноги, и думал о том, что когда-то, в другой жизни, он стоял на крыльце деревенского дома и смотрел на звёзды. Тогда казалось, что хуже не будет. Оказалось — будет.

Он зашёл в круглосуточную бакалейную лавку, купил пачку дешёвых макарон и томатную пасту. Дома сварил, съел прямо из кастрюли, даже не солил — соль кончилась вчера.

Лёг на кровать, уставился в потолок. Трещины на лепнине напомнили ему карту мира из первой жизни — Африка, Австралия, Байкал. Я бы сейчас отдал всё, чтобы вернуться туда. В тот сервис, где масло и дядя Вася, который вычитал из зарплаты. К Вовану, который воровал инструменты. Потому что там, по крайней мере, я знал, кто я. Механик. Простой, тупой, нищий механик. А здесь я никто. Художник без картин. Француз без французского. Человек без человечества.

Он закрыл глаза и попытался представить, как Вселенная щёлкает выключателем. Как проваливается в темноту. Как открывает глаза в новой жизни — миллионером, например. Только бы не здесь.

Но щелчка не было.

Артём лежал, слушал, как за стеной кто-то играет на аккордеоне — ту же самую музыку, что и в первый день. И вдруг понял: Вселенная больше не играет с ним в эти игры. Он сам выбрал Париж. Сам захотел стать художником. Сам сбежал от Кати. И теперь должен платить по счетам.

Он сел на кровати, включил лампу. Взял альбом, карандаш. Начал рисовать.

Не Николь. Не крыши. Не натюрморты. А то, что видел перед собой. Трещины на потолке. Пустую тарелку на столе. Свои руки — худые, с набухшими венами, с мозолями от кистей.

Он рисовал правду.

И когда закончил, посмотрел на рисунок и подумал: «Это лучшее, что я создал в этой жизни». Потому что в нём не было лжи. Не было надежды на продажу. Не было желания понравиться критикам. Только отчаяние, чистое, как исповедь.

На следующий день он пошёл на Монмартр, сел на своё обычное место, поставил мольберт. Решил рисовать портреты туристов — за десять евро. За пять. За сколько дадут.

Первый клиент подошёл через час — американка с огромной камерой и аудио-гидом в руке.

— How much? — спросила она, показывая на него пальцем.

— Ten euros, — ответил он.

Она замотала головой:

— Too expensive. Five.

— Five.

Он нарисовал её за десять минут. Быстро, без души. Получилось похоже, но плоско. Американка осталась довольна, дала пять евро и убежала фотографировать Сакре-Кёр.

Артём посмотрел на монеты в руке. Пять евро. На них можно купить два круассана или пачку макарон. Или бутылку самого дешёвого вина. Или проезд на метро, если нужно будет куда-то ехать. Но ехать было некуда.

К вечеру он заработал двадцать евро — нарисовал ещё трёх туристов и одну старушку с собакой, собаку рисовал бесплатно, потому что старушка заплакала, сказав, что у неё нет денег, а пёс очень старый и скоро умрёт, и ей хочется оставить его портрет на память. Пёс получился лучше, чем туристы. Потому что Артём рисовал его с любовью. Даже не к собаке — к старушке, которая плакала. А любовь, как он понял ещё в жизни кондитера, это лучший пигмент.

Самое странное за этот день произошло с Артёмом в обед. Он сидел и жевал круассан, в сухомятку, и тут боковым зрением он заметил женщину которая пристально на него смотрела, сначала он подумал, что это француженка которая ищет приключений, но женщина быстро сбежала. Чуть позже Артём усмехнулся, ведь лицо женщины было так похоже на его Катю. Он отмахнулся от этой мысли, так как этого не может быть, он сам перевернул эту страницу жизни.

Через неделю денег не осталось совсем. Артём пересчитал мелочь в кармане — три евро и двадцать центов. Хватит на багет.

Он пошёл к месье Роже и попросил в долг.

— Артём, я тебя люблю, — сказал булочник, вытирая руки о фартук. — Но у меня самого кредит. Ты должен мне за прошлый багет.

— Я отдам, — пообещал Артём.

— Когда? Когда твои картины начнут продаваться? Ты их уже месяц не писал.

— Пишу. Просто не продаю.

— Тогда иди работать. Не художником, а кем-нибудь. Мойщиком окон. Уборщиком. Грузчиком.

Артём кивнул и вышел.

Работы не было. Везде требовались люди с опытом, с документами, с французским без акцента. У него не было ничего — только паспорт, просроченная виза и горькое чувство, что он снова на дне.

Он сидел на ступеньках базилики Сакре-Кёр, смотрел на закат и думал о самоубийстве. Не всерьёз — так, играя. Интересно, если я сейчас прыгну с этой лестницы, Вселенная даст мне новую жизнь? Или просто отключится навсегда?

Щелчка не было.

Он просидел до темноты, пока не замёрз. Потом встал, отряхнул штаны. На коленях уже были дыры, куплены такими или протёрлись? Он так и не вспомнил и пошёл домой.

В мансарде его ждало письмо.

Оно лежало на пороге, засунутое в щель под дверью. Тонкий конверт, без обратного адреса, с маркой — французской, с изображением Эйфелевой башни. Он вскрыл дрожащими пальцами.

Внутри был листок бумаги, вырванный из блокнота. И несколько строк, написанных карандашом, почти стёршихся:

«Артём, я узнала, что ты в Париже. Я тоже здесь. Приезжай. Я живу на улице Мартир, 17, квартира 5. Если захочешь. Твоя Катя».

Артём перечитал три раза. Потом подошёл к окну, посмотрел на ночной город. Где-то там, среди этих огней, была Катя. Та самая Катя, которую он обидел или это Катя из этой жизни, но память не подсказывала ничего про Катю из этой вселенной. Получается это та Катя, которую он бросил. Та, которая приехала за ним через всю Европу, но как?

Он сжал письмо в кулаке, потом разжал. Расправил мятый листок. На обороте записки он увидел картинку, ту самую картинку которую он нарисовал на ферме.

Сердце колотилось от страха. А если она пришла только для того, чтобы сказать «прощай» или она приведёт полицию? А если её вообще нет, а это розыгрыш?

Он вспомнил её глаза в тот вечер, когда она уходила. Не злые. Усталые. И голос: «Я позвоню. Если ты не сбежишь». Он сбежал. Но она всё равно приехала.

И тут его прошибло холодным потом, я не сбежал, это другая жизнь. В этой жизни Артём не знал Катю и Катя не могла знать его. Он был поражен и не знал что делать, заснул под утро.

На следующее утро Артём почистил ботинки, дырки заклеил изнутри скотчем, надел самую чистую рубашку, без пятен краски, что уже было подвигом, сунул в карман последние евро — на цветы не хватило, только на булку хлеба. Пошёл на улицу Мартир.

Дом оказался старым, с облупившейся штукатуркой и грязным подъездом. Он поднялся на пятый этаж — лифт не работал, — постучал в дверь.

Открыла Катя.

Она была в джинсах и свитере, без макияжа. Похудевшая. С кругами под глазами. Но живая. И улыбалась — той самой улыбкой.

— Здравствуй, Артём, — сказала она.

— Здравствуй, — ответил он.

Что это глюк, вселенский обман или он спятил. Они стояли на пороге, смотрели друг на друга. Внизу кто-то играл на аккордеоне. Где-то кричали птицы. Пахло кофе, круассанами и возможностью всё исправить.

— Я принёс хлеб, — сказал Артём, протягивая булку.

— Я тоже, купила багет, — ответила Катя. — Но твой, наверное, вкуснее.

Она взяла его за руку и втащила внутрь.

Квартира была маленькой — комнатка, кухня, крошечная ванная. Но чистая, светлая, с цветами на подоконнике. На стене висела репродукция Ван Гога — «Звёздная ночь».

— Я знала, что ты придёшь, — сказала Катя, наливая кофе. — Не сразу, но придёшь.

— Откуда?

— Ты всегда приходишь.

— Ты меня знаешь?

— Я тебя знаю. Может, даже лучше, чем ты сам.

Она поставила чашку перед ним, села напротив.

— Рассказывай.

И он рассказал. Всё. Про деревню, про корову, про долги, про скачки между жизнями, про выставку, про туристов, про дырки в ботинках, про ночи, когда думал о самоубийстве. Нет, про другие жизни в которых не было Кати он не рассказывал — это было бы слишком. Он сделал акцент на текущей жизни, которая имела значение сейчас.

Катя слушала, не перебивая. Только гладила его по руке.

— Знаешь, — сказала она, когда он замолчал, — я ведь тоже так скачу. Сбежала из школы. Здесь я актриса, которую почти никто не знает. Здесь я просто Катрина.

— Актриса?

— Учусь в театральной студии на Монмартре. Играю маленькие роли. За еду.

Она засмеялась, и смех её был таким же, как когда он чинил насос в невесомости.

— Мы оба путешественники, — сказал Артём. — и здесь мы Богема.

— Богема, — кивнула она.

Он допил кофе, поставил чашку.

— Катя, прости меня. За тот вечер. За слова. За то, что сбежал.

— Прощаю, — ответила она. — Но при одном условии.

— Каком?

Она сняла с вешалки старый пиджак.

— Вешалка свободна, — сказала она.

Артём посмотрел на пальто и пустую вешалку рядом и ничего не ответил. Потому что боялся, что если скажет «да», то снова сбежит. А если скажет «нет» — то уже точно не сбежит никогда, и это было страшнее.

— Ты больше не убегаешь.

Он посмотрел на свои руки. Худые, с мозолями, в краске. Проклятые золотые руки. Которые помнили всё, но не умели делать то, что действительно важно.

— Не убегаю, — сказал он.

Она улыбнулась.

— Тогда оставайся. Здесь тесно, но мы поместимся.

— А как же моя мансарда?

— Продай. Или сдай. Или просто забудь о ней. Здесь твой дом. Наш дом.

Артём закрыл глаза. В груди разливалось тепло — не такое, как от коньяка, а какое-то другое, глубокое, настоящее.

«Вот оно, — подумал он. — Принятие. Остаться с ней. В этой маленькой квартире, где пахнет кофе и надеждой, два странника».

Он открыл глаза, взял Катю за руку.

— Я останусь... пока не прогонишь.

Они седели ещё очень долго. За окном просыпался Париж — шумный, грязный и одновременно прекрасный.

От Кати он узнал, что она не помнит свою первую жизнь, она прыгала уже больше 20 раз и запуталась в воспоминаниях.