Прожилки времени

Глава 34. Темнота

Он ждал пробуждения.

Это было странное, почти нелепое чувство — лежать в чёрной, абсолютной пустоте и ждать, когда откроются глаза, когда появится новый потолок, новый запах, новое тело. Он так привык к этому ритуалу, что даже мысль о том, что его может не быть, казалась кощунственной. Вселенная всегда давала ему шанс. Всегда. Даже когда он не просил, даже когда он уставал, даже когда он сдавался — она открывала дверь в очередную жизнь, очередную маску, очередную попытку.

Но сейчас дверь не открывалась.

Артём лежал в темноте и не чувствовал своего тела. Не было ни рук, ни ног, ни дыхания, ни биения сердца. Только сознание — тонкое, как паутина, — которое висело в пустоте и не знало, куда прикрепиться. Он попытался пошевелиться, но нечем было шевелиться. Попытался открыть глаза, но глаз тоже не было. Он был просто — мыслью. Мыслью без носителя.

— Я умер, — сказал он, и слова не прозвучали, потому что нечем было их произносить. Но он их услышал. Внутри себя. В той пустоте, которая была теперь его единственным домом.

Он вспомнил, как засыпал в доме священника — усталый, опустошённый, готовый к концу. Он помнил записку на столе, холод в пальцах, последнюю мысль о матери. Он помнил, как позволил себе уйти, не борясь, не сопротивляясь, не надеясь на чудо. Он думал, что это будет похоже на переход — короткая тьма, а потом свет, новый мир, новая роль. Но вместо света была только тьма. Бесконечная, вязкая, бездонная.

— Я действительно умер? — спросил он у пустоты.

Пустота молчала.

Он попытался вспомнить, сколько раз он уже умирал. Механик умер во сне. Кондитер — не помнил, как умер, просто проснулся в другой жизни. Военный разбился на истребителе — или нет? Он не помнил точных смертей. Всегда было только пробуждение в новом теле. А сейчас — ничего.

И вдруг, как удар молнии, пришло осознание. Не догадка, не предположение — абсолютное, ледяное знание: в этой реальности он не родился. Или родился, но умер в детстве. Где-то там, в одной из бесконечных ветвей времени, существовал мир, где Артём Сидоров не дожил до взрослой жизни. Где его не стало так рано, что он даже не успел сделать свой первый выбор. Где он просто исчез — как будто его никогда и не было.

И это была точка слома.

Он понял это, когда тьма вокруг него стала пульсировать — медленно, тяжело, как больное сердце. Она не была однородной. В ней были сгустки, узлы, трещины, через которые пробивался тусклый, серый свет. Он смотрел на них и видел обрывки жизней, которые он прожил. Они проплывали перед ним, как старая киноплёнка: масло на щеке, запах ванили, рёв истребителя, скальпель в руке, тайга, сцена, космос, мольберт, храм. Все они были здесь, в этой тьме, но не как живые воспоминания, а как архив. Склад отработанных ролей.

— Зачем ты показываешь мне это? — спросил он у пустоты. — Я уже всё пережил. Я устал.

Но пустота не отвечала. Она просто показывала.

И тогда он увидел её — ту самую реальность, где он умер в детстве. Она возникла перед ним как маленький, тусклый экран в сером тумане. На нём был мальчик лет пяти, с тёмными волосами и большими, испуганными глазами. Он лежал в больничной кровати, окружённый аппаратами, с кислородной маской на лице. Рядом сидела женщина — молодая, с заплаканными глазами, сжимающая его маленькую ручку.

Мать. Его мать. Из самой первой жизни.

— Он не выживет, — говорил врач за кадром. — Слишком поздно. Сепсис. Мы сделали всё, что могли.

Мать плакала. Мальчик смотрел на неё и пытался улыбнуться, но улыбка получалась слабой, угасающей. Он что-то шептал, но слов не было слышно. Артём знал, что это он. Его детское тело. Его первая смерть — та, о которой он никогда не знал, потому что в его основной линии он выжил, пошёл в техникум, стал механиком, начал свой бесконечный бег. Но здесь, в этой ветви, он не выжил. И всё, что случилось потом — все его жизни, все его побеги, все его ошибки, — никогда не случилось.

— Это и есть точка слома, — понял он. — Там, где я не должен был существовать. Где всё пошло по-другому. Где меня нет.

Тьма вокруг него сжалась, стала плотнее, тяжелее. Он почувствовал, как его сознание начинает угасать, как будто его самого стирают из реальности. Он не сопротивлялся. У него не было сил. Даже мысль о сопротивлении казалась бессмысленной.

— Если меня нет, — сказал он, и голос его звучал тихо, почти беззвучно, — то зачем я помню всё это? Зачем я здесь? Кому нужна моя память?

И в ответ он услышал звук. Сначала далёкий, едва различимый, как шум ветра в пустом коридоре. Потом ближе, громче, чётче — шаги. Кто-то шёл по тьме. Он не видел, кто это, но чувствовал присутствие. Чужое, холодное, бесконечно спокойное.

— Ты умер, Артём, — сказал голос. Мужской, ровный, без эмоций. — Но не в этой реальности. Ты умер во всех реальностях одновременно. Ты сделал это сам. Ты захотел уйти. И теперь ты здесь.

— Где? — спросил он.

— В месте, которое не является местом. Там, где нет времени, нет пространства, нет жизни и смерти. Есть только ты и твои ошибки.

Свет — серый, тусклый — начал разгораться вокруг него. Он не был ярким, но он был. Он выхватывал из темноты стены — бесконечные, серые, без окон и дверей. Пол, похожий на бетон, был холодным, но он не чувствовал его. Рядом стоял человек — высокий, в длинном пальто, с лицом, которое он не мог разглядеть. Только очертания, только силуэт.

— Кто ты? — спросил Артём.

— Я тот, кто наблюдает. Я тот, кто записывает. Я тот, кто дал тебе шанс, а ты его не использовал.

— Я использовал двенадцать шансов, — сказал Артём с горечью. — И ни один не стал моим.

— Ты не понял главного, — ответил голос. — Шанс был не в том, чтобы выбрать идеальную жизнь. Шанс был в том, чтобы перестать выбирать. Принять то, что есть. Но ты бежал. Всегда. Даже когда останавливался — ты бежал мысленно. Ты никогда не был здесь и сейчас. Ты всегда был где-то ещё.

Артём хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Во всех его жизнях — от первой до последней — он искал что-то другое. Лучшую работу, лучшую женщину, лучший мир. Он никогда не принимал настоящее. Он всегда жил будущим, которое не наступало. И теперь, когда будущего не стало, он остался один на один с прошлым.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь ты увидишь всё, что натворил. Каждую жизнь, каждую ошибку, каждую боль, которую причинил другим. И ты проживёшь её заново — но не свою, а чужую. Ты почувствуешь то, что чувствовали те, кого ты бросил, предал, забыл. Это не наказание. Это правда.

Тьма снова сгустилась, и Артём почувствовал, как его сознание начинает распадаться на части. Он знал, что это только начало. Что впереди — серая комната, экран с его ошибками, голос того, кто управляет этой игрой. Но пока он был здесь, в этой пустоте, которая стала его последним пристанищем.

Он закрыл глаза — хотя у него больше не было глаз — и прошептал:

— Я готов.

И тьма поглотила его окончательно.

Снаружи, в той реальности, где он умер в детстве, мать всё ещё сидела у его кровати, держала его похолодевшую руку и не знала, что душа её сына уже не здесь, что она ушла туда, откуда не возвращаются. Она плакала и молилась, а он, Артём, летел сквозь пустоту, туда, где его ждало последнее испытание.

Но это будет в следующей главе.

А пока — только тишина.

И холод.

И конец, который оказался только началом.

Глава 35. Серая комната

Он не сразу понял, что открыл глаза. Потому что то, что он видел, не было ни тьмой, ни светом, ни чем-то средним. Это была серая бесконечность — цвет мокрого асфальта, цвет облаков перед дождём, цвет чего-то, что не имеет названия. Он стоял на полу, которого не чувствовал, и смотрел на стены, которых не было, потому что пространство вокруг него не имело границ. Оно просто… было. Бесконечное, плоское, лишённое теней.

— Где я? — спросил он вслух, и голос его прозвучал глухо, как в пустом зале.

Ответа не последовало. Но он чувствовал тяжесть — не физическую, а ту, что давит на душу, когда ты понимаешь, что сделал что-то непоправимое. Она была внутри него, эта тяжесть, и она не проходила. Она росла, заполняла его сознание, как вода заполняет тонущий корабль.

Он попытался вспомнить, что было до этого. Париж. Мансарда. Храм. Деревня. Снег. Записка. Темнота. Пустота. Голос в пустоте. И потом — серый свет. Он стоял теперь в этом свете, и ему казалось, что он стоит здесь уже вечность.

Перед ним, на расстоянии вытянутой руки, материализовался экран. Огромный, во всю стену, хотя стен не было. Он висел в воздухе, как голограмма, и на нём ничего не было — только серая рябь, похожая на помехи старого телевизора.

— Ты готов увидеть правду? — спросил голос. Тот же самый, что в пустоте. Бесплотный, ровный, безразличный.

— Готов, — ответил Артём, хотя не был уверен.

Экран засветился. На нём возникла картинка — первая жизнь. Он, молодой, в комбинезоне, лежит под машиной, масло капает на лицо. За ним — Бздюньский, который орёт: «Вы сломали двигатель!» Артём смотрел на это со стороны, как зритель в кинотеатре, и вдруг почувствовал, как что-то сжимает его грудь. Это была не его боль — это была боль того клиента, которого он ненавидел всей душой. Он вдруг ощутил страх Бздюньского, его отчаяние, его беспомощность перед чужой небрежностью. Он почувствовал, каково это — быть человеком, которому никто не верит, который боится, что его обманут, и от этого становится ещё более невыносимым.

— Зачем ты показываешь мне это? — спросил Артём, задыхаясь.

— Ты должен почувствовать всех, кому сделал больно, — ответил голос.

Экран засветился снова, и Артём провалился в новую реальность. Он стоял в углу маленькой, уютной кухни, которую знал до мельчайших деталей — мраморная столешница, итальянская плита, банки со специями на открытых полках, запах ванили и свежей выпечки, который витал здесь всегда. Но сейчас этот запах смешивался с чем-то горьким — с запахом слёз, которые текли по щекам женщины, сидевшей за столом.

Лена.

Она была одна. Поздний вечер. Дети уже спали. На столе стоял остывший чай и недоеденный кусок торта — тот самый, который она испекла сегодня, надеясь, что он вспомнит. День рождения Маши. Их дочери. Ей исполнилось шесть лет.

Артём стоял рядом и смотрел на свою жену из этой жизни. Он видел её глаза — красные, опухшие, полные такой боли, что у него самого перехватило дыхание. Она не плакала громко — она плакала тихо, беззвучно, как умеют плакать только женщины, которые привыкли скрывать свои чувства, чтобы не обременять других.

— Ты забыл, — прошептала она, глядя на телефон, который лежал перед ней. Экран был тёмным. Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения. — Ты забыл про нашу дочь. Ты забыл про нас.

Она сжала кружку с остывшим чаем так сильно, что костяшки пальцев побелели. Артём чувствовал, как внутри неё всё кипит — гнев, обида, отчаяние, страх. Она боялась, что он уйдёт. Что он бросит её и детей, как бросил всё, за что когда-то брался. Она видела, как он отдаляется, как его глаза становятся пустыми, как он всё чаще говорит о деньгах, о долгах, о конкуренции, и всё реже — о них, о семье, о любви.

— Я думала, что если мы переедем, если откроем своё дело, если я буду помогать тебе, — говорила она, и голос её дрожал, — то ты станешь прежним. Тем, кто смеялся, кто обнимал меня по утрам, кто читал Маше сказки на ночь. А ты стал чужим. Ты стал просто… тенью. Ты здесь, но тебя нет.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на ночной город. За стеклом падал снег — такой же, как в жизни священника, но здесь он казался другим: мягким, пушистым, почти невесомым. Артём чувствовал, как Лена смотрит на этот снег и видит в нём своё одиночество. Она не плакала больше — она просто стояла, и в этой неподвижности была такая глубокая усталость, что у него разрывалось сердце.

— Я люблю тебя, — прошептала она, — но я не знаю, надолго ли меня хватит. Я боюсь, что однажды я проснусь и пойму, что больше не могу. Что я устала ждать, когда ты вернёшься ко мне. Не из кондитерской — из своей головы. Из своих мыслей. Из своего вечного поиска.

Она повернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, от чего Артём вздрогнул. Это был страх. Настоящий, животный страх, который бывает у человека, когда он чувствует, что теряет опору, что земля уходит из-под ног.

Экран показал больничную палату. Белые стены, капельница, монитор с ровной, угасающей линией. На кровати лежала женщина — его мать. Та самая, которую он предал, когда в восьмом классе ушёл с отцом. Она была старой, измождённой, с седыми волосами, разметавшимися по подушке. Рядом с ней сидела медсестра и держала её за руку.

— Ничего, Мария Петровна, — говорила медсестра, — он обязательно позвонит. Сын-то у вас лётчик, занятой человек.

Мать слабо улыбнулась и покачала головой.

— Нет, доченька, — прошептала она, и голос её был сухим, как осенняя листва. — Он не позвонит. Он никогда не звонит. Я уже привыкла.

Артём стоял в углу палаты, но его никто не видел. Он был призраком в этом мире, но чувствовал всё. Каждое слово матери отдавалось в его груди ударом молота. Он видел, как она смотрит на телефон на тумбочке — старый, кнопочный, с потёртым корпусом. Как её пальцы тянутся к нему, но останавливаются на полпути. Как она сглатывает комок в горле и отворачивается к стене.

— Я ведь ждала, — сказала она тихо, почти беззвучно. — Все эти годы ждала. Думала, что он вернётся. Что он хотя бы позвонит на Новый год. На день рождения. На мой день рождения. Он забыл. Всегда забывал.

Артём хотел крикнуть: «Я здесь! Прости меня!», — но слова застревали в горле. Он чувствовал её боль — острую, как нож, который вонзается в сердце и медленно поворачивается. Он чувствовал её одиночество, её обиду, её страх умереть, так и не услышав его голоса.

Медсестра вышла. Мать осталась одна. Она закрыла глаза, и слёзы потекли по её морщинистым щекам. Она не плакала громко — только тихо, беззвучно, как будто разучилась выражать свои чувства.

— Тёма, — прошептала она. — Тёмочка… Я знаю, ты меня не слышишь. Ты никогда не слышал. Но если бы ты знал… если бы ты только знал, как я хотела обнять тебя… Просто обнять. И сказать, что я всё прощаю. Что я никогда не сердилась. Что ты был моей единственной радостью.

Она замолчала, и в тишине палаты Артём услышал, как монитор издаёт долгий, ровный сигнал. Линия на экране стала прямой. Мать ушла, так и не дождавшись звонка. А он, Артём, стоял рядом и смотрел, как её рука безжизненно падает с кровати, как медсестра вбегает и начинает суетиться, как закрывают её глаза.

И в этот момент он почувствовал всё. Её последнюю мысль: «Я прощаю тебя, сынок. Просто будь счастлив». Но она не успела произнести это вслух. И он никогда не узнает, как сильно она его любила, даже когда он её предал.

Он рухнул на колени в серой пустоте, когда экран погас, но вместо облегчения пришла новая волна боли.

Небольшая передышка и...

Экран снова засветился. Автобус. Ночь. За окном — бесконечная трасса, редкие огни встречных машин. Внутри — тишина, только храп спящего Коли и скрип старого сиденья. Артём сидел на переднем кресле, но его самого там не было — он смотрел со стороны.

Заднее сиденье. Ленка. Она не спала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на спящего Артёма. На его лицо, которое даже во сне было напряжённым, словно он искал выход из лабиринта, которого не существовало. Её глаза были красными — она плакала. Недавно. И снова готовилась заплакать.

— Ты даже не видишь меня, — прошептала она, и голос её дрожал. — Ты стоишь на сцене и смотришь в зал, но ты не видишь меня. Я стою за тобой. Я всегда за тобой. Я играю, я пою, я дышу в такт твоей музыке. А ты… ты думаешь только о себе. О своей свободе. А я — просто фон. Просто клавиши, которые ты не замечаешь.

Артём чувствовал каждое её слово как пощёчину. Он видел, как она сжимает в руке свою гитару, как пальцы её дрожат, как она пытается улыбнуться, но улыбка получается горькой, надломленной.

— Я люблю тебя, — сказала она шёпотом, почти беззвучно. — Я любила тебя с первого дня. Ты тогда был таким живым, таким… настоящим. А теперь ты только тень. Ты ищешь себя в каждой песне, но тебя нет даже в текстах, которые ты пишешь. Ты просто бежишь. Бежишь от меня, от себя, от всего.

Она замолчала. Потом встала, подошла к его креслу и долго стояла над ним, глядя на его спящее лицо. Артём чувствовал, как её рука касается его плеча — легко, почти невесомо, как будто она боялась разбудить его или просто хотела запомнить это прикосновение.

— Я не могу больше, — прошептала она. — Я не могу быть твоим отражением. Я хочу быть собой. Но без тебя я не знаю, кто я.

Она вернулась на своё место, села и закрыла глаза. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она просто сидела в темноте и плакала, а он, Артём, стоял рядом и не мог ничего сделать. Он чувствовал её боль, её надежду, которая умирала с каждым днём. Он чувствовал, как она боится, что он никогда не изменится, что она потратит на него всю свою жизнь и останется ни с чем.

— Прости, — прошептал он в пустоту, но она не слышала.

И снова скачок.

Коридор больницы. Белые стены, запах антисептика, гул ламп дневного света. Артём стоял у дверей операционной, только что вышел оттуда. На нём был ещё окровавленный халат. Он снял маску и посмотрел на женщину, сидевшую на скамье напротив.

Её звали Светлана. Жена пациента. Того самого, который умер у него на столе.

Она подняла на него глаза — красные, опухшие, полные ужаса и надежды, которая уже знала ответ, но отказывалась его принимать.

— Как он? — спросила она, и голос её дрожал.

Артём смотрел на неё и знал, что должен сказать правду. Он всегда говорил правду. Но сейчас, глядя в её глаза, он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Потому что он не просто сообщал ей новость — он видел её мир, который рушился прямо сейчас. Он видел их общий дом, их совместные планы, их будущее, которое исчезало в одну секунду. Он видел её утро, когда она просыпалась рядом с ним, её смех за завтраком, их ссоры и примирения, их детей, которые ждали отца дома.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он, и слова вылетели механически, как заученная формула. — Но сердце не выдержало. Он ушёл.

Она не закричала. Она просто сидела и смотрела на него, и в её взгляде было столько боли, что Артём почувствовал, как она пронзает его насквозь. Он чувствовал, что она сейчас чувствует: пустоту внутри, которая никогда не заполнится. Она потеряла не просто мужа — она потеряла часть себя. И это он, Артём, был тем, кто не смог его спасти.

— Вы сказали, что операция пройдёт успешно, — прошептала она. — Вы сказали, что шансы высоки.

— Они были высоки, — ответил он, и голос его дрогнул. — Но бывают случаи…

— Бывают случаи, — повторила она, и в голосе её зазвенел металл. — Бывают случаи. А у меня теперь нет мужа. Дети остались без отца. И вы говорите мне — «бывают случаи».

Она встала, шагнула к нему. Он стоял, не двигаясь, и чувствовал, как её гнев и отчаяние впиваются в него, как иглы. Она подняла руку, как будто хотела ударить его, но опустила и просто повернулась и пошла по коридору — медленно, сгорбленно, одна.

Артём стоял и смотрел ей вслед. Он чувствовал её боль — потерю, которая не лечится никакими скальпелями. Он чувствовал её ненависть, которая была не к нему, а к несправедливости мира. И впервые за все свои жизни он понял, что все его знания, все его навыки, вся его хирургическая точность были бесполезны перед лицом этой боли.

Он упал на колени, когда экран погас, но новая сцена уже ждала его.

Глава 36. Условия пари

Посёлок Геологов. Серый, грязный, промозглый. Дядя Саша сидел на крыльце своего дома, опираясь на костыль. Нога его была замотана бинтами, и он морщился при каждом движении. Вокруг — пустота. Ни одного человека. Только ветер и снег, который начинал падать.

Он смотрел на дорогу, которая вела к больнице. Туда, где Артём лежал с высокой температурой. Туда, куда он улетел на вертолёте и не вернулся.

— Уехал, — сказал дядя Саша в пустоту, и голос его был глухим, старческим. — Уехал и не сказал, когда вернётся. Может, и вовсе не вернётся.

Артём стоял рядом и смотрел на старика. Он чувствовал его страх — не страх смерти, а страх одиночества. Дядя Саша остался один в этом забытом богом месте. Он никому не нужен был здесь. Даже его друзья, другие геологи, разъехались. Только Артём был тем, кто держался за него, кто слушал его истории, кто смеялся над его шутками. И теперь он уехал.

— Может, я перестарался, — прошептал дядя Саша, глядя на костыль. — Может, надо было не лезть под этот дурацкий вездеход. А так — и ногу сломал, и друга потерял.

Он заплакал. Не громко — тихо, как плачут старики, когда понимают, что время уходит, а они остаются ни с чем. Он плакал не от боли в ноге — он плакал от одиночества, которое было хуже любой переломанной кости.

— Вернись, Артём, — прошептал он. — Вернись, дурак. Ты мне нужен. Ты — единственный, кто остался.

Артём хотел подойти к нему, обнять, сказать, что он здесь, что он не бросит, но его не было в этой реальности. Он был только тенью, которая смотрела и чувствовала чужую боль, которая стала его собственной.

Ночь. Полумрак. Катя сидела.

— Артём, — сказала она шёпотом, как будто он мог услышать. — Ты там, я здесь. Я думаю о тебе каждый день. Ты даже не представляешь…

Она замолчала. Её пальцы дрожали над клавиатурой. Она хотела написать ему сообщение, но знала — оно останется непрочитанным. Он слишком далеко. И он слишком занят. И он, наверное, даже не помнит её голоса.

— Ты обещал, что вернёшься, — прошептала она. — Ты обещал, что мы встретимся. А потом ты ушёл. Ушёл и забыл меня. Я ждала. Я ждала целый год. И не дождалась.

Она уткнулась лицом в ладони, и плечи её затряслись от беззвучного плача. Артём чувствовал каждую её слезу, как огонь на своей коже. Он чувствовал её надежду, которая рассыпалась в прах, и её любовь, которая осталась без ответа.

— Я бы всё отдала, — сказала она, — чтобы ты позвонил. Чтобы ты сказал хотя бы «привет». Но ты не сказал.

Экран моргнул, и Артём вывалился из этой реальности, но боль осталась. Она пульсировала в его груди, как вторая сердечная мышца.

Офис Алисы. Дорогое кресло, панорамное окно, вид на Москва-Сити. Она сидела за столом, сжимая в руках пустой контракт — тот самый, который должен был закрепить его участие в четвёртом сезоне. Вместо подписи — белое пятно.

— Ты ушёл, — сказала она в пустоту. — Ты ушёл со сцены. Ты сказал, что устал играть. А я осталась. Я осталась с этим контрактом, с этими рейтингами, с этими долгами. Ты думал только о себе. О своей свободе. О своей правде. А я… я вложила в тебя всё. Деньги. Веру. Время. И ты просто взял и ушёл.

Она говорила спокойно, но Артём чувствовал, как внутри неё всё горит. Как она ненавидит себя за то, что поверила ему. Как она ненавидит его за то, что он не оправдал её ожиданий.

— Я не прощу тебя, — сказала она, и голос её дрогнул. — Никогда. Но я всё равно хочу, чтобы ты был счастлив. Потому что если ты не будешь счастлив, значит, я зря тратила на тебя свою жизнь.

Она отбросила контракт и отвернулась к окну. Артём смотрел на её спину и чувствовал её боль — ту самую, которую он сам когда-то носил внутри себя.

Николь стояла перед зеркалом в своей маленькой комнате на Монмартре. На ней было красное платье — то самое, в котором она позировала Артёму. Она смотрела на своё отражение и пыталась увидеть себя, но видела только его глаза, его руки, его молчаливую тоску.

— Ты рисовал меня, — сказала она тихо, — но ты никогда не видел меня. Ты видел только то, что хотел видеть. Пустоту. Боль. Символ. А я — человек. Я хочу, чтобы меня любили не как музу, а как женщину. Но ты не умеешь любить. Ты умеешь только брать.

Она сняла платье, положила его на кровать и пошла в душ. Артём чувствовал, как вода стекает по её коже, как смывает с неё всё, что связано с ним. И с каждой каплей она отпускала его — медленно, но навсегда.

— Прощай, Артём, — прошептала она. — Я больше не хочу быть твоей картиной.

Площадь Тертр. Мольберт. Он стоял у своего места и рисовал. Толпа туристов проходила мимо, не замечая его. Только иногда кто-то бросал мелочь в коробку. А он смотрел на них и чувствовал себя невидимым. Он был художником, но никто не хотел покупать его картины. Он был человеком, но никто не хотел его видеть.

— Ты никто, — сказал олигарх, тот самый, что вылил кофе на его холст. И в этот момент Артём почувствовал не гнев, не обиду — он почувствовал правду. Он был никем. Пустым местом, которое заполняло пространство, но не имело собственной формы. И зрители, которые проходили мимо, тоже ничего не чувствовали. Они просто шли по своим делам, не замечая его, не видя его муки.