Кадота: Контроллеры реальности
Мама посмотрела на меня поверх кружки, долго, пристально, потом вздохнула. Я заметила, как напряглись её плечи.
— Я вообще-то первая хотела задать тему. Хотела расспросить тебя о другом, Дарян. О тебе. О твоем парне.
— А что о нём?
— Ну Ты совсем не рассказываешь мне о нем. Как вы познакомились, как сблизились. Я бы хотела знать все. Знаю, что это невозможно. Но я просто хочу наверстать все то время, что у нас отняли. Понимаешь?
Я отвела взгляд к окну, за которым всё так же переливались огни Ведасграда. Вдалеке, где-то на уровне горизонта, мигала красная точка — может, дрон, может, сигнальная вышка.
— У нас с Виком очень сложная история, — говорю я, отводя взгляд к окну.
Мама молчит, ждёт продолжения. Но я молчу.
— В каком смысле сложная?
— В том смысле, что — я замолкаю, потому что не знаю, с чего начать. Если начать с самого начала, придётся рассказывать про лагерь, про тренировочное поле, про его издевательства и тот ужас, что я тщетно пытаюсь забыть и не сопоставлять с ним. Этого я не хочу вспоминать. Не сейчас. Не с мамой.
— Мы не сразу стали тем, чем стали, — говорю я вместо этого. — Сначала Вик меня ненавидел. Или делал вид, что ненавидит. Я до сих пор не уверена.
— А ты?
— Я боялась его. Первое время. Он был жестоким, мам. Не со мной одной — со всеми. У него была репутация.
— Но ты не поэтому его полюбила, — говорит она. Не спрашивает — утверждает.
— Нет. Я полюбила его совсем за другое. Иногда мне кажется, что тот Вик и мой — это два разных человека.
— Ты его настолько изменила?
— Мне кажется, он всегда был таким. Просто прятал себя ото всех, чтобы выжить.
Мама чуть наклоняет голову с улыбкой. Ей правда интересно. Меня это радует и я решаю продолжить погружение в прошлое.
— Однажды мы шли через лес, — вспоминаю я. — Я тогда ещё не умела многого не умела. Вик тащил меня за собой, ругался, говорил, что я обуза. Но не отпускал. А потом мы наткнулись на бездумцев. Их было много. И он Вик заслонил меня собой. У него не было оружия, мам. Только перочинный ножик. Он мог погибнуть. Знал это. Но не отступил.
— Что случилось потом? Вы не пострадали?
— Нет. Нам повезло. Мы убежали. Но я запомнила, как он стоял между мной и ними. Встал и даже не моргнул.
Я делаю паузу, потому что в горле встаёт ком.
— Знаешь, мам, он не умеет говорить красиво. Не умеет обещать то, чего не может дать. Но дает всегда больше, чем я могу себе представить. И он всегда рядом Даже когда я злюсь и говорю, чтобы он ушёл. Даже когда я делаю вид, что мне не нужна его помощь. Он остаётся. За это я и полюбила его.
— Это редкость, — тихо говорит мама.
Я киваю, потому что не знаю, что ответить. Она права.
— С ним я не боюсь, — говорю я, и это звучит глупо, слишком просто для всего, что мы пережили. — Даже когда страшно. И если бы не Вик Я бы с тобой сейчас здесь не разговаривала.
Мама смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю чувствовать себя ребёнком, который только что признался в чём-то очень важном.
— Я хотела бы с ним познакомиться. Очень.
— Хорошо. Я скажу ему.
Мама улыбается — чуть заметно, одними уголками губ.
— Тогда зови его на ужин. Когда будешь готова.
— Спасибо, мам.
Мама молчит. Потом протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. В её глазах появляется печальный оттенок и я понимаю, что сейчас её очередь делиться прошлым.
— Знаешь, Зета была не просто деревней, — тихо начала она. — Там было кое-что. Я должна тебе рассказать. Про место, про людей, про
Телефон завибрировал, и я вздрогнула — не от испуга, а от того, что звук разорвал тишину слишком резко. На экране высветилось сообщение от Мии.
«Завтра тренировка в 8. Будешь?»
Я быстро напечатала: «Да».
Через секунду пришел ответ: «Супер! Кстати, тут твой без тебя места себе не находит. Ходит как злой пёс. Все разбегаются.»
Я улыбнулась, сама не замечая этого, и спрятала телефон в карман.
— Кто там? — полюбопытствовала мама.
— Мия. Моя подруга.
Мама допила чай, поднялась из-за стола, поправила халат.
— Я хотела ещё побеседовать с тобой но уже слишком поздно. Давай завтра? Или когда в следующий раз приедешь.
— Давай.
Я встала и обняла её. Мама пахла масляными красками и чем-то сладким — может, ванилью, может, тем особенным запахом, который я помнила ещё с детства и который не могла описать словами. Я долго прижимала её к себе, и чувствовала, как её ладонь гладит меня по спине.
— Я не верю, что мы наконец-то вместе, — прошептала я ей в плечо. — Это точно не сон, мам?
— Нет. Мы точно не спим Наконец-то. Мы правда вместе, — ответила она, перебирая мои пряди. — И никогда больше не расстанемся.
Мы разошлись по спальням. Я легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок — белый, безупречный, без трещин, без пятен, без истории. Совсем не такой, как тот, что я видела, лёжа на спине в хижине файтеров, когда над головой проносились тучи, а дождь барабанил по тонкой крыше, и где-то рядом кто-то тяжело дышал во сне, и это было так давно. И так прекрасно.
Я закрыла глаза. И перед ними не было ни тьмы, ни покоя, ни обещанного отдыха — только стрекот цикад в ушах, который я когда-то ненавидела, а теперь боялась забыть, и далёкий крик ночной птицы, слышавшей то, чего никогда не услышат люди в стеклянных башнях.
Я провалилась в сон, но он был неглубоким, и легко разбился о реальность, когда в тишине квартиры раздался знакомый писк. Кофемашина. Мама встала — значит, вдохновение нахлынуло, значит, она засядет в ванной до утра, а потом будет спать полдня, отсыпаясь после ночи, проведённой с кистями и красками.
Я посмотрела на часы — половина третьего. Глубокая ночь. Город за окном замер, только редкие огни мигали где-то внизу, как сигналы потерянного корабля.
Стало душно. Я подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник, посмотрела вниз — на бесконечный муравейник, который назывался Ведасградом, на переливающиеся вывески, на тёмные провалы улиц, где сейчас, возможно, бродили те, кого должна отлавливать служба очищения фонда.
Я стояла так несколько минут, потом развернулась и босиком, в лёгкой майке, прошла в ванную. Брызгаю в лицо холодной водой — надеюсь, смоет эту тяжесть, что свернулась узлом в животе. Не смывает. Вода стекает по подбородку, груди, и я смотрю на капли, как заворожённая, потому что смотреть на себя в зеркало почему-то не хочется.
Возвращаюсь в комнату, беру телефон. Набираю сообщение Вику: «Ты как?»
Смотрю на экран. Сообщение доставлено, но не прочитано. Наверное, спит. Откладываю телефон, закрываю глаза. Через несколько минут телефон вибрирует — входящее.
Приподнимаюсь на локтях. Он прислал фото.
С улыбкой и замиранием сердца, открываю его.
Зал полутемный, пустой, только свет от фонарей пробивается сквозь высокие окна. Вик стоит перед зеркалом, в чёрной майке, кожа на руках поблескивает от пота. Я приближаю картинку, рассматриваю — пресс угадывается под тканью, мышцы рук напряжены, как будто он только что закончил подход. Сглатываю. Он знает, что я смотрю и что чувствую сейчас. Вот же.
«Не спится?» — пишу я.
«Без тебя нет»
«Со мной ты как будто спишь»
«Даже так? А в сообщениях ты более дерзкая. Неужели в лицо так трудно мне отвечать?»
«Если хочешь, чтобы я так тебе отвечала, придется тебе мешок на голову одевать»
«Значит мое лицо всему виной? Смущаю тебя?»
«Не смущаешь. Дразнишь.»
«Я запомню.»
Я улыбаюсь — глупо, по-детски, лёжа в темноте и глядя в светящийся экран. Сообщение от Вика, очередное. Не читаю, сразу открываю.
Фото загружается медленно — связь в башне всегда с задержкой, слишком много помех от всего этого стекла и бетона. Картинка проступает кусками: сначала пятно серого, потом край зеркала, потом мокрая плитка на стене.
И когда изображение проявляется целиком, я понимаю, что он в душевой.
Он стоит перед зеркалом вполоборота, и на нём только полотенце — низко на бёдрах, так низко, что я вижу линию паха, выступающие кости таза, ту самую V-образную впадину, которая сводит меня с ума по утрам, когда он потягивается в постели. Полотенце держится на честном слове и узле, который вот-вот развяжется. Складка ткани падает как раз туда, куда не нужно, если хочешь сохранить приличия. Но он не хочет. Он хочет, чтобы я смотрела.
Волосы мокрые, тёмные у корней, падают на его лоб тяжёлыми прядями. Капли стекают по шее, собираются в ямочке над ключицей, потом срываются вниз, по груди, по прессу — я вижу каждую, потому что на фото высокое разрешение, и он знает, что я буду разглядывать.
На зеркале разводы — капли воды, которые не стёрли. Лампы над раковиной дают тусклый свет, но в душевой темно, только этот свет выхватывает его силуэт из полумрака. Он смотрит в объектив — не в зеркало, а в камеру, на меня — и в его глазах ухмылка.
Фото занимает весь экран. Я смотрю на его руки — одна держит телефон, другая висит вдоль тела, пальцы расслаблены. На бёдрах — полотенце. Я думаю: если он сделает вдох, оно упадёт.
В голове пустота. Ни одной мысли. Как долго я уже пялюсь в экран?
Я не моргаю. Глаза щиплет. Телефон становится горячим в руке. Или это мои пальцы нагрели стекло. Не знаю. Отбрасываю его на кровать. Жар разливается по щекам, по шее, ниже, туда.
— Дурак, — шепчу я в тишину.
И улыбаюсь.
«Ты издеваешься?» — быстро печатаю я, когда подползаю к телефону.
«Ни капли.»
«И что мне делать с твоим фото?»
«Уже закончила краснеть? Пришли себя.»
«Нет.»
От него приходит плачущий смайлик. Я смеюсь — тихо, чтобы не мешать маме.
Лежу на спине, глядя в серый от уличного света потолок, и чувствую, как внутри нарастает это дурацкое, детское волнение — такое, будто мы только начинаем общаться. Но он уже видел меня голой. Он уже знает каждую родинку, каждый шрам, каждую точку на моём теле, от которой я начинаю дышать чаще. И всё равно я нервничаю. Почему?
Кусаю губу сильнее. Смотрю на телефон, на его сообщение, на этот плачущий смайлик, который должен означать досаду, но на самом деле означает: «Давай, не тяни». И я знаю, что он сейчас тоже смотрит в экран, лежит в своих апартаментах и ждёт. И от этого знания внутри всё сжимается, а потом отпускает с таким рывком, что я встаю с кровати, даже не успев подумать.
Простыня сбивается у ног, я путаюсь в ней на секунду, вырываюсь и иду в ванную, потому что в спальне нет зеркала, а мне нужно увидеть себя — не для того, чтобы понравиться себе, а чтобы понять, какой меня увидит он.
Пол в ванной холодный, я зажигаю свет — лампы над зеркалом вспыхивают белым, выхватывают из темноты моё лицо: растрёпанные волосы, прикушенные губы, след от подушки на щеке, который всё ещё розовеет. Я смотрю на себя и думаю, что выгляжу усталой, что под глазами залегли тени, что волосы торчат в разные стороны. Сонная неряха какая-то.
Расчёсываю пряди пальцами. Провожу от корней до концов, распутываю колтуны, заправляю за уши, потом вытаскиваю обратно — так лучше, когда они падают на лицо и плечи, скрывают ключицы.
Поправляю майку. Она старая, серая, с растянутым воротом, который сползает с плеча, стоит мне чуть шевельнуться.
Майка мне велика. Она доходит почти до середины бедра и сидит мешком. Я задираю край пальцами, подворачиваю внутрь, чтобы она сидела короче, открывала живот.
Встаю на носочки — так ноги кажутся длиннее, а бёдра — острее. Втягиваю живот, задерживаю дыхание, смотрю на себя в зеркало: на полоску кожи между краем майки и линией трусиков, на тени, которые падают от рёбер, на впадину внизу живота, которую я обычно прячу, потому что считаю её некрасивой, но сейчас, в этом свете, она выглядит почти как на картинках.
Поднимаю телефон. Навожу на себя, держу на вытянутой руке, чуть сверху — так, чтобы в кадр попали ключицы, плечо и живот. Не улыбаюсь. Смотрю в объектив так, как смотрела бы на него — пристально, серьёзно.
Нажимаю кнопку. Фото щёлкает, и я замираю — боюсь смотреть, что получилось. Потом всё-таки смотрю.
Волосы падают на лицо, один глаз почти закрыт прядью. Губы сжаты. Майка сползла с плеча, открывая родинку, которую он когда-то поцеловал и сказал, что она похожа на маленького жука.
Я не знаю, красиво это или нет. Но это — я. Такая, какая есть сейчас, в четыре утра, после бессонной ночи, с растрёпанными волосами и прикушенными губами.
Отправляю.
Телефон падает на кровать, я сажусь рядом. Одергиваю себя не кусать губы. Начинаю кусать щеки.
Благо ответ от него приходит мгновенно.
«Во сколько завтра приезжаешь?»
Я подавляю ухмылку.
«Хотела успеть к завтраку. Потом тренировка. А что?»
«Завтрак пропустим. И тренировку тоже.»
Пальцы застывают над экраном. В груди становится тепло от этих слов, от того, как он их написал, коротко и без объяснений.
«Допустим. И чем мы займемся?»
«Увидишь.»
Я улыбаюсь, откидываясь на спину.
Через несколько секунд экран загорается снова. Сообщение он него:
«Спасибо, Ди. Теперь я точно не усну».
«Прости», — печатаю я.
«Жестокая женщина».
«Ты первый начал». Улыбаюсь. И добавляю: «Скучаю по тебе.»
Смотрю на экран. Сообщение доставлено. Но не прочитано. Жду минуту, две. Телефон молчит. Глаза уже слипаются.
Закрываю глаза. Думаю о нём. О том, как он смотрит на моё фото сейчас — в своей комнате, в темноте, с телефоном в руке. Улыбается, наверное. Или нет. Может, просто смотрит — пристально, серьёзно, как тогда, на острове, когда думал, что я сплю.
Просыпаюсь от того, что телефон жжёт ладонь. Глубокая ночь — за окном всё так же чернота и редкие огни. Экран светится в темноте: сообщение, которое я отправила, до сих пор не прочитано. Прошёл час. Или больше. Я смотрю на время — половина пятого.
Набираю его номер. Длинные гудки, один, второй, третий. Потом — писк.
— Да? Говорите.
Голос женский, бодрый — режет слух.
— Что-то срочное? — спрашивает девушка на том конце.
Я молчу. Пытаюсь выдохнуть, но воздух застревает в горле. Кто эта девушка? И почему она взяла телефон Вика???
ОТ АВТОРА: Друзья, у меня есть Telegram-канал!
Там публикую всё, чего нет в книгах: визуалы героев и сцен, трейлер и саундтреки к серии.
Присоединяйтесь, буду рада видеть вас в своём тёплом уголке!
https://t.me/lisaveta_writer
Ночной звонок
— Алло? Вы будете говорить? — голос бодрый, с лёгким раздражением, будто я отвлекла её от важного дела.
Я молчу несколько секунд. Слова цепляются друг за друга, пока я пытаюсь их вытолкнуть.
— Кто это? — холодно спрашиваю я. — Почему Вы взяли телефон Вика?
Пауза. Она не отвечает. Потом — короткие гудки. Незнакомка бросила трубку.
Я смотрю на экран. Связь оборвана. Нажимаю вызов снова — длинные гудки, один, второй, третий. Тишина. Автоответчик: «Абонент недоступен».
Я встаю. Натягиваю джинсы, футболку, кидаю в рюкзак телефон, зарядку, браслет. Прохожу на кухню — мама стоит у раковины, полотенце в руках, оттирает краску с пальцев. Увидев меня, она поднимает брови.
— Уже встала? Дарян, ты куда? — спрашивает, и в её голосе — не удивление, а скорее усталое принятие того, что её дочь никогда не сидит на месте.
— Мам, мне надо в башню.
— Сейчас? Ночь же ещё.
— Там дела срочные.
Она не спрашивает какие. Просто тоскливо смотрит на меня.
— Позвони, когда доедешь, ладно?
— Хорошо, мам.
— Дарян — она делает паузу, поправляет ворот халата. — Я тебя люблю. Береги себя.
— И я тебя люблю.
Обнимаю её — быстро, почти на ходу. И вылетаю из квартиры.
Выхожу из подъезда. Ночь ещё не закончилась, но уже сдаёт позиции — небо на востоке сереет, будто кто-то развёл грязную воду по выцветшей простыне. В Ведасграде рассвета нет. Здесь всегда мрачно, и солнце никогда не пробивает плотный серый туман, который висит над городом. Где-то там, наверху, светило точно есть — я видела его, когда наш дирижабль приземлялся в аэропорт, но здесь, на земле, его не существует.
Я стою на ступеньках, вдыхаю воздух с техногенным привкусом. Где-то за туманом угадываются силуэты небоскребов — размытые, призрачные. Вечные сумерки. Ни утра, ни дня, ни ночи — только это мрачное ничего, которое давит на глаза, на лёгкие, на мысли.
Телефон в кармане молчит. Я проверяю — нет сообщений, нет пропущенных. Тишина.
Вызываю такси. Машина подъезжает через минуту — серая, как всё вокруг, с затемнёнными стёклами.
Сажусь на заднее сиденье и называю адрес — граница первого круга, станция метро. Смотрю в окно. Город плывёт мимо — бетон, стекло, рекламные щиты с идеальными лицами. На одном из них я узнаю себя. Взгляд отретуширован, кожа сияет, губы сложены в улыбку, которой у меня никогда не было при виде камер.
Я отворачиваюсь.
Едем по пустым улицам. Светофоры мигают жёлтым. Город ещё спит. На перекрёстке я вижу плакат — моё лицо, лицо Эны, лицо Рэда. «КАДОТА. СМОТРИ НА ВСЕХ КАНАЛАХ.» Внизу мелкий шрифт: «Телепроект одобрен Советом культуры Ведасграда».
Глаза слипаются на веренице одинаковых пятиэтажных домов — серых, одинаковых, с редкими жёлтыми окнами.
Порой мне кажется, что это совсем неудивительно, что жители этого города стали сходить с ума. Поживи в такой обстановке — без солнца, без ясного неба, без свежего ветра. Дыши этим бетоном, смотри на эти рекламные стены, просыпайся утром, думая, что ещё ночь, потому что за окном всё то же серое марево. Неделями, месяцами, годами. Ни одного рассвета. Только бесконечные сумерки, которые высасывают из тебя ощущение времени, пока ты не перестаёшь понимать, сколько прошло — день, два или уже целая жизнь
Я опять вспоминаю остров. И мне хочется плакать. Там жизнь была жестокой. Нечеловеческие условия — это мягко сказано. Мы выживали, а не жили. Но только там я чувствовала себя человеком. Не расходным материалом, не винтиком в чужой машине, не картинкой на билборде. Живым человеком. Который может бояться, ненавидеть, любить, ошибаться, плакать по ночам в подушку и утром всё равно вставать на тренировку, а вечером сидеть с друзьями у костра.
Наверное, поэтому у меня внутри всё время такая тоска. Не по дому. По тому, что было настоящим
Такси останавливается у контрольно-пропускного пункта. Водитель тычет пальцем в считыватель. Машина пикает, шлагбаум поднимается. Дальше начинается первый круг — район для тех, у кого есть доступ к башне. Я расплачиваюсь с таксистом, выхожу.
Чёрный монолит метро высится в конце широкой аллеи. Здание без окон, из полированного камня, в котором отражаются огни фонарей.
Спускаюсь по широким ступеням — они подсвечены снизу холодным синим, и кажется, что я шагаю в пустоту. Внизу — просторный вестибюль. Охрана. Люди в черных пальто смотрят на меня, но не останавливаются. Браслет на моем запястье горит белым.
Прохожу через турникеты. Эскалатор уходит глубоко под землю. Еду вниз, чувствуя, как меняется давление, как воздух становится плотнее и закладывает уши.
На станции пусто. Высокие своды, светильники, имитирующие звёздное небо. Поезд подходит бесшумно, скользит из тоннеля как призрак. Внутри мягкие диваны, приглушённый свет, никого нет — вагон пустой. Сажусь, разминая шею.
Тоннель мелькает за стеклом — чёрный, с редкими вспышками синего. Поезд останавливается несколько раз, объявляя станции. Голос из динамика наконец объявляет мою: «Станция «Центральная. Башня».
Выхожу. Эскалатор поднимает меня наверх, к стеклянным дверям.
Холл башни — темный мрамор, зеркала, охрана. Прикладываю браслет к считывателю. Белый свет. Короткий писк. Прохожу к лифту.
Тридцатый этаж. Кнопка светится под пальцем — мягким голубоватым светом. Лифт едет вверх, и уши снова закладывает, будто мы поднимаемся не на тридцать этажей, а в стратосферу.
Двери открываются, и я выхожу в коридор.
Здесь нет обычного освещения — только световые панели, встроенные в стены на уровне пола. Они дают ровный, приглушённый свет, который стелется по светлому ковролину.
Стены здесь не простые. Серая ткань, натянутая на каркас, скрывает за собой сотни метров кабелей и оптоволокна. Иногда на ней проступают голографические надписи — новости этажа, указатели, предупреждения.
Тридцатый этаж заселили по особым критериям. Только тех, кто прошёл фильтрацию. Бывшие участники телеэпопеи «Кадота», несколько семей высших чиновников, многие бывшие резиденты технополиса Край и пара учёных с допуском выше, чем у остальных. Двери здесь массивные, из матового стекла с металлическими вставками, без ручек — открываются по коду или по отпечатку пальца. У каждой двери — маленькая камера в потолке, которая следит за каждым, кто проходит мимо.
Я иду по коридору. Слева — двери с табличками: 1901, 1902. Справа — 1904, 1905. Вик живёт в 1903. Я знаю этот коридор уже наизусть и код от его апартаментов тоже.
Ввожу цифры — 1, 4, 5, 0. Дверь пикает коротко и разъезжается в стороны, прячась в стены. Вхожу.
В прихожей темно. Свет не включён — он загорается автоматически, когда система распознаёт движение. Лампы вспыхивают с задержкой, и я вижу пустую вешалку, полку без его кроссовок и зеркало.
Прохожу в гостиную. Диван — угловой, серый, с разбросанными подушками — стоит у панорамного окна, за которым такая же муть, как и везде в башне. Телевизор — огромная панель во всю стену — погашен, но я знаю, что стоит провести пальцем по сенсору, и он включится, покажет новости, рекламу и другой хлам. Стеллаж с книгами — настоящими, не цифровыми — занимает всю противоположную стену. Вик их не читает. Книги здесь были с самого начала, от прежних жильцов. Он их не выбросил, но и не трогает. Просто они стоят, собирают пыль, и мне кажется, что в этом есть что-то правильное — вещи, у которых уже нет хозяина, но они всё равно стоят на своем месте.
Кухня. Холодильник тихо гудит, на столешнице — несколько тарелок в сушилке. На магнитной панели — расписание тренировок: «пн — спортзал, ср — бокс, пт — бассейн».
Перемещаюсь в спальню.
Кровать не заправлена — простыня сбита, одеяло сползло на пол. Он всегда так спит — ворочается, сбрасывает, зарывается лицом в подушку. На стуле у окна — майка и спортивные штаны. Я трогаю ткань — влажная. Значит, он был здесь не так давно. Часа два-три назад. Может, меньше.
Ванная открыта. Свет не горит. Я заглядываю — полотенца разбросаны, на раковине — капли воды. Пахнет гелем для бритья. Я закрываю дверь.
Его нет. Но у меня появилась догадка.
Выхожу в коридор. Беру лифт на этаж ниже.
Спа-зона занимает целое крыло на двадцать девятом. Двери открываются бесшумно, впуская меня в полумрак.
Здесь всё устроено иначе — свет не льётся с потолка, а сочится из пола, из стен, из мебели. Полумрак мягкий, янтарный, похожий на закат. Воздух влажный, тёплый, пахнет эвкалиптом и морской солью — запахи, которые должны расслаблять посетителей.
Мозаичные стены переливаются в этом свете — мелкая плитка синего, зелёного, золотого. Я иду по длинному коридору. Справа — кабинки для массажа, двери закрыты, за ними тишина. Слева — сауны, тоже пустые, судя по тому, что лампы над дверями не горят. В конце коридора — главный зал с бассейном. Мои шаги тонут в резиновом покрытии пола. Я иду медленно, потому, что не знаю, что найду впереди. Или кого.
Я почти дохожу до поворота, когда слышу звук. Тихий, прерывистый, как дыхание человека, который пытается не издавать лишнего шума, но не может сдержаться. Сначала я не понимаю, что это. В голове пустота — только вопрос: «Кто здесь?» — а потом до меня доходит.
Стоны. Мужской и женский. Переплетаются, накладываются друг на друга, и я замираю, потому что ноги вдруг становятся ватными, а тело бросает в холод.