Кадота: Контроллеры реальности

Мне надо увидеть, что там. Мне жизненно необходимо это увидеть. Я делаю шаг вперёд, потом ещё один, и ещё, пока не выхожу из-за угла в главный зал с бассейном.

Здесь почти темно. Только вода подсвечена снизу — бледно-голубым, холодным светом, который отражается на потолке мелкими бликами. Этот свет не разгоняет тьму, а только подчёркивает её, превращает пространство в нечто тайное, подводное.

У дальней стены, на широком шезлонге, две фигуры. Я вижу их не сразу — сначала только силуэты, смутные тени в полумраке. А потом глаза привыкают, и картинка становится более чёткой, как фотография, которую рассматриваешь издалека.

Девушка сидит на парне верхом. Светлые волосы рассыпаются по её плечам, по голой спине, блестят в отражённом свете от воды. Её голова откинута назад, шея вытянута — и в этом движении, в этой открытости, во всём её теле есть что-то такое, отчего меня передёргивает. Не потому, что это красиво. А потому, что это слишком личное.

— Рэд — выдыхает она.

Я ошарашенно всматриваюсь в полумрак. Блики от воды скользят по профилю мужчины — на секунду, не дольше, но этого достаточно, чтобы я разглядела его.

Да, это действительно он.

Его руки на её талии. Пальцы сжимают женские бёдра, направляют движения. Она двигается в такт, и каждое движение сопровождается выдохом — не громким, но я слышу его так отчётливо, будто стою в двух шагах от них.

Я вижу, как она запрокидывает голову, как он наклоняется, чтобы поцеловать её шею. Его губы скользят по коже, останавливаются на ключице, потом опускаются ниже.

Меня накрывает волной — не ревности, нет. Той ревности, что жгла меня когда-то на острове, больше нет. Осталась только пустота, которая заполняется чем-то тяжёлым, горьким, похожим на кофейный осадок на дне чашки, когда пить уже нечего. Я чувствую стыд. А потом вспоминаю

Он же должен быть с Эной. Все знают. Они официальная пара — их показывают по телевизору, их фотографии украшают обложки журналов, их называют новой «силовой парой» проекта. Я смотрела, как они улыбаются друг другу в интервью, как она кладёт руку ему на плечо, как он нежно смотрит на неё. И была уверена, что Рэд нашел то, чего ему не хватало.

А он здесь. С другой девушкой.

Она тихо смеётся, наклоняется к нему и шепчет что-то на ухо. Он усмехается в ответ. Я вижу, как его плечи расслабляются, как он перехватывает её за талию и меняет их положение — теперь она под ним, раскинувшаяся на шезлонге, а он нависает сверху, загораживая её своим телом.

Я вижу его спину. Напряжённую, с выступающими лопатками. Мышцы выступают под кожей, когда он наклоняется. Вижу его руки — одна держит её за бедро, пальцы вдавливаются в кожу. Другая скользит между её ног, и девушка вскрикивает — коротко, сдавленно, прикусывает губу, чтобы не закричать.

— Тише, — шепчет он. — Нас могут услышать.

Она кивает. Её пальцы запутываются в его волосах. Он целует её — медленно, глубоко, и от этого поцелуя мне становится дурно.

Я с трудом отворачиваюсь. Не потому, что хочу продолжать смотреть. Просто от ступора ноги приросли к полу. В груди — тяжесть. Меня тошнит. Не от того, что я увидела, а от того, что я вообще здесь оказалась и подумала, что там может быть

Нет. Не хочу даже думать об этом!

Иду к выходу. Сначала шагом, потом быстрее, почти бегу. Мраморный пол скользкий, ноги разъезжаются, я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Я вылетаю в коридор, и двери спа-зоны закрываются за моей спиной, отсекая этот мир с его влажным воздухом и чужими телами, которые не должны были стать частью моей памяти.

Останавливаюсь у стены. Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности. Дышу.

В голове — одна мысль.

«Зачем я это увидела?»

Нажимаю кнопку двадцать второго этажа, потому что она попадается под пальцы, а мне безразлично, куда ехать. Лифт мягко трогается, и я чувствую, как закладывает уши — даже на спуске эта проклятая башня умудряется напоминать, что ты здесь не в своей среде. Мой тридцатый этаж для меня потолок, мой допуск не позволяет подняться выше, но вниз можно. На нижних этажах живут другие люди, работают службы, которые я ни разу в жизни не видела, и мне вдруг становится любопытно: а что там, за пределами моего нового мира?

Двери открываются, и я выхожу в коридор, которого никогда раньше не замечала. Здесь всё иначе. Свет — тусклый, желтоватый, какой бывает в подземных переходах. Пол покрыт полированным камнем, тёмным, с холодными кварцевыми прожилками, которые поблёскивают под ногами. Мои шаги звучат гулко.

По обе стороны тянутся двери. Матовое стекло, металлические таблички: «Бизнес-центр. Уровень доступа — В», «Переговорная А-7», «Зал приёмов». За этими дверями, наверное, днём толкутся люди с планшетами и вечными совещаниями, а сейчас здесь пусто, только тишина и моё отражение в тёмных стёклах.

В конце коридора я замечаю узкий проход, почти незаметный, без табличек. Что-то влечёт меня туда — может, желание забраться в самую глубь этого здания, где никто не смотрит, не спрашивает, не ждёт от тебя улыбок и правильных слов.

Я сворачиваю, и сразу меняется всё: вместо мрамора и стекла — серые стены, голые, кое-где облупившиеся, с разводами от старой краски. На них висят пожарные извещатели в пластиковых коробках, схемы эвакуации под стеклом, пара огнетушителей. Пол здесь бетонный, некрашеный, и шаги по нему звучат глухо, тяжело, будто я иду не по этажу башни, а по подвалу какого-нибудь заброшенного здания.

Коридор петляет, сужается, расширяется. Я прохожу мимо кухонного блока: дверь открыта, и изнутри тянет запахом дезинфекции. Лампы под потолком мигают, как будто вот-вот перегорят, но всё ещё держатся, набираясь сил для нового рывка. Дальше — прачечная. За стеклянной дверью видны ряды огромных промышленных машин, в чьих круглых окошках крутится бельё.

Прохожу мимо таблички «Архив». Дверь туда приоткрыта на несколько сантиметров. В щель видно металлические стеллажи, заставленные коробками с маркировкой — даты, коды, грифы секретности. Я не останавливаюсь, прохожу мимо.

Комната отдыха для персонала. Из-за двери доносится храп — тяжёлый, надрывный, с присвистом. Кто-то спит там, отключившись после смены, или, может, наоборот, прячется от работы, забившись в угол.

Коридор выводит меня к окну. Оно большое, во всю стену, но такое грязное, что сквозь него почти ничего не разобрать. Я тру ладонью стекло, пытаясь стереть жирный налёт, но ничего не выходит — он с другой стороны. Внизу — Ведасград. Сотни огней, тысячи окон. Я смотрю на него и не чувствую ничего — ни страха, ни злости, ни привычного уже отвращения.

Достаю телефон, снова набираю номер Вика. Гудки. Автоответчик: «Абонент недоступен».

Убираю телефон, смотрю на стекло, на своё отражение. Вентиляция гудит где-то далеко, на границе слышимости, и я даже не знаю, сколько стою так — минуту, десять, целый час. Время здесь потеряло смысл.

Шаги за спиной я слышу только, когда они звучат слишком близко.

— Ди? Ты чего здесь? — голос Иржи звучит мягко и чуть удивлённо.

Я оборачиваюсь. Он стоит в нескольких шагах — в своём тёмном пальто, с планшетом в руке, и на лице у него то выражение сосредоточенного спокойствия, которое я так хорошо помню по нашим встречам в технополисе. Крестный не выглядит уставшим, хотя на часах уже почти утро, и я вдруг чувствую, как что-то внутри меня расслабляется при виде знакомого лица.

— Иржи, — выдыхаю я и, не думая, подхожу к нему, обнимаю.

Он замирает — не ожидал, наверное. Потом его рука ложится мне на спину, похлопывает, и этот жест — такой обычный, родственный, без всякой политики и скрытых смыслов — почти заставляет меня разреветься.

— Ты чего не спишь? — спрашивает он, когда я отстраняюсь. — Пятый час.

— Не могу уснуть. Решила прогуляться. А ты что здесь делаешь? На двадцать втором?

Иржи убирает руку, поправляет воротник пальто. Заботливо оглядывает меня поверх своих очков.

— Двадцать второй этаж — хозяйственный. Здесь расположены службы, которые отвечают за всю эту махину: кухня, прачечная, архив технической документации, комнаты отдыха для сменного персонала. Плюс офисы координаторов — тех, кто следит, чтобы башня не развалилась по швам. — Он кивает на планшет. — Я проверял ночные отчёты по системам вентиляции и фильтрации. Наша с тобой жизнь здесь зависит от того, чтобы эти ребята не заснули на посту.

— И как, не заснули?

— Пока нет, — он усмехается краешком рта. — Но один в комнате отдыха храпит так, что стены трясутся. Придётся делать выговор.

Я почти улыбаюсь в ответ, но улыбка быстро гаснет.

— Вик пропал, — делюсь я. — Телефон выключен, дома его нет.

Иржи кивает, будто уже знал, что я скажу это.

— Не переживай. Его и ещё нескольких ребят сегодня ночью забрали на инструктаж по работе с населением в срочном порядке. Сороковой этаж. Вернётся только завтра днём.

— Сороковой? — я смотрю на него, пытаясь понять, не шутит ли он. — Нам же запретили подниматься выше нашего этажа.

— Да. Но есть исключения, — Иржи пожимает плечами. — Инструктаж как раз из таких. Требуется временный допуск на этаж, его дают всем участникам. Вик уехал несколько часов назад, я думал, ты знаешь.

— Он ничего не сказал. И телефон отключён.

— Разрядился, наверное. Или там, на сороковом, стоят глушилки, чтобы никто не отвлекался. — Он машет рукой, мягко улыбаясь. — Не переживай, с ним всё в порядке.

Я молчу. Внутри оседает тяжесть — не страх, нет, чего-то такого острого я уже почти не чувствую. Просто усталость. И досада. От того что он опять не предупредил. Или предупредил, но я пропустила сообщение. Или он забыл. Или у него свои причины, о которых он не хочет говорить?

Иржи смотрит на меня, и его лицо смягчается.

— Раз ты всё равно не спишь, — говорит он, убирая планшет во внутренний карман пальто, — я хочу тебя кое с кем познакомить.

— С кем? — спрашиваю я без особого интереса.

— Увидишь. Идём, это недалеко. Ну, относительно недалеко.

Мы идём обратно к лифтам. Заходим, Иржи набирает двадцать пятый этаж, и через несколько секунд двери открываются.

— Двадцать пятый — библиотечный, — поясняет он. — Там же галерея, актовый зал. И стеклянный сад, если захочешь посмотреть потом. Но сначала — библиотека.

Двери открываются, и мы выходим в пространство, которое я уже мельком видела — высокие светлые потолки, уходящие вверх стеллажи с книгами, мягкие кресла в уютных нишах. Несколько человек сидят с томами в руках, погружённые в чтение, отрешённые от мира, который снаружи только начинает просыпаться. Лампы с зелёными абажурами горят ровным, спокойным светом, и в воздухе витает запах старых страниц и дерева.

Иржи оглядывается, кого-то ищет. Проходит между стеллажами, заглядывает в зоны чтения. Я жду, прислонившись к косяку.

— Странно, — бормочет он, возвращаясь. — Он обычно здесь.

— Кто?

— Элмис. Должен быть.

Иржи снова оглядывается, и в этот момент из-за стеллажа в глубине зала кто-то выходит. Иржи замечает его, поднимает руку.

— Элмис!

Мужчина поворачивается. Я вижу его — высокий, стройный, в длинном пальто цвета топлёного молока. Под пальто — белая водолазка. Волосы у него светло-русые, ниже плеч, прямые, почти до груди. Я машинально отмечаю, что они длиннее моих. На переносице — круглые тонкие очки.

Мужчина кивает Иржи, потом переводит взгляд на меня. Изучает. Без стеснения, но и без навязчивости.

— Это Даряна, моя крестница, — говорит Иржи незнакомцу, подходя ближе. Затем оборачивается ко мне и кивает. — Дарян, это Элмис — моё доверенное лицо в башне. Нейропсихолог. Он знает о Новом Рассвете и поддерживает нас.

Элмис чуть склоняет голову. Я непроизвольно кошусь на крёстного. Неужели он ему настолько доверяет, что можно говорить о нашей тайной организации при нём, так ещё и в общественном месте? Да, здесь, кроме нас, никого. Но я не удивлюсь, если у стен здесь окажутся не только глаза, но и уши.

— Рад познакомиться, Даряна, — голос у Элмиса мягкий, приятный.

— Взаимно, — отвечаю я, хотя понятия не имею, зачем вдруг Иржи решил нас познакомить.

— Здесь есть какое-нибудь укромное место? — спрашивает Иржи.

Элмис кивает.

— Есть в зоне чтения. Проходите.

Он ведёт нас в глубину библиотеки, к двери без таблички. Открывает, вежливо пропускает внутрь. Здесь никого. Небольшая комната с креслами, на стенах — картины с океаном, на столе — настольная лампа под голубым абажуром. Мы садимся.

Иржи откидывается на спинку кресла, потирает переносицу.

— Ди, как ты уже знаешь, Элмис — нейропсихолог, — Иржи делает короткую паузу, ловя мой взгляд. — Он работает с повреждениями мозга и аномальными психическими реакциями. Изучает, как наши собственные нейроны могут вытворять такое, что не снилось никаким чипам. Я попросил Элмиса позаботиться о тебе. — Иржи замечает моё помрачневшее лицо и сразу поправляется: — Поработать с тобой. Нам нужно понять природу твоей способности. То, что произошло с тобой в технополисе — он вздыхает, подбирая слова. — Это было нечто большее, чем мы думаем. Ты не просто спрятала всех от бездумцев с помощью своей уникальной мозговой активности — ты их контролировала. Ты вывела из строя всю технику в радиусе сотен метров и заразила её вирусом. Такое нельзя объяснить простым чипом или защитным механизмом. Понимаешь? Моей экспертизы здесь мало. Мне нужно больше информации. О твоих возможностях, ощущениях, чувствах — чтобы составить полноценную картину о тебе и придумать, как это можно исправить или как ты сможешь этим управлять. Но у меня нет времени. Если я заброшу свою работу, те, кто сидит наверху башни, сразу это заметят. А у Элмиса такая работа. Это не будет выглядеть подозрительно. Он поможет тебе разобраться.

Я недоуменно смотрю на Иржи, потом на Элмиса.

— И что я должна делать?

— Вы будете встречаться и беседовать. Регулярно. Перед всеми остальными будет прикрытие — ты работаешь с психологом, потому что переезд на материк и расставание с отцом дались тебе тяжело психически. Никто не узнает правду.

Иржи достаёт планшет, смотрит на экран, морщится.

— Прошу меня простить, но мне пора. Звонят по работе. Потеряли меня уже.

Он поднимается, кивает Элмису.

— Доверяю и оставляю тебе самое дорогое, друг мой.

Иржи выходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Мы остаёмся вдвоём.

Элмис сидит напротив меня, положив руки на подлокотники. Его пальцы длинные, с аккуратными ногтями. Он не говорит ничего, просто смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ.

Тишина затягивается. Я не знаю, что сказать. Он тоже молчит. В комнате слышно, как гудит вентиляция.

Проходит минута. Идёт вторая.

Я отвожу взгляд, рассматриваю картину на стене — скалистый берег, океан, чайки. Потом снова смотрю на него. Он чуть улыбается — одними глазами.

— Вы всегда так пристально смотрите на людей? — наконец спрашиваю я.

— Только на тех, кто меня интересует.

— И что во мне интересного?

— Ваша способность, конечно. И то, как Вы её используете.

Я молчу. Он тоже.

Ещё минута. Он первый отводит взгляд — сдаётся, кажется. Только в глазах появляется азарт.

— Я хочу показать Вам одно место, — говорит он, поднимаясь. — Моё любимое. Оно на этом этаже.

— Я уже, наверное, обошла всё, что здесь можно. — решаю пооткровенничать со своим будущим психологом. — Эта башня начинает мне надоедать, если честно.

— Знаете, башня может Вас ещё удивить. В ней столько потаенных мест, что даже на одном этаже можно полвека потратить на их изучение, если углубиться. И всё равно что-то останется.

Он улыбается — уже не одними глазами. Я встаю, иду за ним.

Мы выходим из библиотеки, и я сразу чувствую разницу. Там, за дверями, воздух был сухим, прохладным, с лёгкой горчинкой старых страниц и мебельного воска. Здесь, в коридоре, он другой — неподвижный, как в помещении, где никто не открывал окна уже очень давно. Элмис идёт чуть впереди, его длинное пальто почти не колышется при ходьбе — шаги у него плавные, неторопливые, словно он не идёт, а плывёт над полом. Я замечаю, как он пропускает меня вперёд на каждом повороте, и как слегка наклоняет голову, когда наши взгляды встречаются.

— Вы давно работаете в башне? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Достаточно, — отвечает он после короткой паузы.

— И чем именно Вы занимаетесь? Нейропсихология — понятие широкое.

Он поправляет очки — тонкие, круглые, которые сидят на его лице так естественно, будто выросли там.

— Если вкратце, я изучаю людей, которые перестали быть собой. Таких в Ведасграде много. И с каждым месяцем всё больше. Официальная версия Вам известна, я полагаю — заражение, которое пришло с той стороны барьера. Те, кто явился оттуда, принесли с собой болезнь, и теперь она расползается, как гниль по яблоку. Правительство борется с этим как умеет: ночные облавы СОФ, аппараты богоборцев на каждом углу, принудительное лечение для тех, у кого сканеры зафиксировали отклонения.

Мы сворачиваем в боковой коридор, который я не заметила бы, если бы не шла за ним. Освещение здесь приглушённое, стены обиты тканью цвета слоновой кости, и шаги тонут в толстом ковре. На стенах — гравюры, старые, в тонких рамках, с изображениями садов и парков, каких в Ведасграде точно нет.

— А Вы сами верите в эту версию? — спрашиваю я. — Что болезнь пришла извне?

Элмис смотрит на меня поверх очков, и в его взгляде мелькает лёгкая, едва заметная усмешка.

— Моя работа — не ставить под вопрос общепринятую правду, Даряна. Моя работа — смотреть на результаты. А результаты таковы: люди действительно меняются от взаимодействия с теми, кто приходит из-за забора. Они становятся замкнутыми, агрессивными, теряют связь с реальностью. Аппараты СОФ действительно фиксируют у них аномальную активность. Лечение, которое им назначают, — оно помогает. Иногда. Но помогает ли оно потому, что болезнь настоящая, или потому, что лечение просто подавляет любые отклонения, даже здоровые — я не могу сказать с уверенностью. И никто не может. Слишком много переменных, слишком мало данных, — ученый понижает голос, заостряя внимание на моем лице, — слишком много тех, кому выгодно, чтобы мы не задавали лишних вопросов.

Мы поворачиваем за угол, и коридор расширяется. В конце, за стеклянной дверью, я вижу зелень — настоящую, живую, как на острове.

— А какие самые опасные случаи у Вас были в практике? — спрашиваю я. — Самые страшные болезни психики?

Элмис замедляет шаг. Его лицо остаётся спокойным, но я замечаю, что между бровей появляется складка.

— Знаете, самые страшные — это не те, кто бросается на людей с криками. Таких легко заметить, их быстро изолируют. Опасны те, кто остаётся тихим. Кто улыбается, кивает, проходит проверки с зелёным сигналом. А внутри у них уже давно нет ничего, кроме дыры, которая начинает заполнять пространство вокруг.

— И много таких?

Мужчина вздыхает, качая головой.

— Нет. Я стал свидетелем лишь одного, но запомнил его на многие годы Был один мужчина. Инженер, работал в системе водоснабжения. Ответственный, тихий, никогда даже не повышал голоса. Его жена умерла за год до того, как я с ним познакомился. Рак. Быстро, мучительно, оставив после себя двух детей и мужа, который не знал, что делать с горем. Он не пил, не буйствовал, не жаловался. Он просто перестал спать. Не мог заснуть — каждую ночь лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. Месяц, два, три.

— И что с ним стало?

— Он начал слышать голоса. Не те, которые приказывают убивать или причинять боль. Голоса, которые говорили ему, что он недостаточно хороший отец, что дети его боятся, что они тайком шепчутся о том, как им было бы лучше без него. Он не проверял эти слова, не искал подтверждений. Он просто принял их как истину, потому что внутри него уже не осталось сил сомневаться.

Элмис останавливается, смотрит на гравюру на стене — сад с фонтаном, девушка в длинном платье.

— Однажды ночью он встал, собрал рюкзак, положил туда паспорт, немного денег, фотографию жены. Вышел из дома. Дети спали, он не стал их будить. Просто ушёл. Через три дня его нашли в старом тоннеле метро, в заброшенной ветке, которая не работает уже лет двадцать. Он сидел в темноте, обняв рюкзак, и смотрел в одну точку. На вопросы не отвечал, на прикосновения не реагировал. Просто сидел и ждал.

— Чего?

— Он не сказал. Может, смерти. Может, ответа. Я работал с ним почти год. Постепенно он начал разговаривать, потом — выходить на улицу, потом — даже устроился на прежнюю работу. Внешне он восстановился полностью. Но я знал, что внутри у него всё ещё был тот темный тоннель, в котором он сидит в темноте и ждёт.

Я молчу. Мысль о том, что тишина и вежливость могут быть маской, скрывающей бездну, оседает в голове тяжело.

— А что с детьми? — спрашиваю я. — Они сейчас с ним?

— Нет, — Элмис поправляет воротник водолазки. — Государство посчитало, что он представляет потенциальную угрозу. Детей отдали в интернат. Он навещает их раз в месяц. Они его не боятся. Они вообще пока ничего не боятся.

— Это ужасно..

— Да, — соглашается Элмис. — Но это реальность. Аппараты СОФ не видят разницы между тем, кто ломается от горя, и тем, кто ломается от заразы. Они видят только аномалию. В этом и есть главная опасность.

Мы доходим до стеклянной двери. Элмис открывает её, пропуская меня вперёд. Тепло обволакивает лицо влажными парами. Я делаю шаг и оказываюсь внутри стеклянного купола, под которым растут настоящие деревья, цветы, папоротники. Пахнет землёй и листьями — так, как пахло в лесу сразу после дождя, когда я была в лагере и ещё не знала, что такое запах химии, перебивающей другую химию.

— Здесь хорошо, — говорю я, оглядываясь. — Настоящий свежий воздух.

— Вам так кажется, — отвечает Элмис, закрывая за нами дверь. — Вентиляция фильтрует, увлажняет, добавляет необходимые минералы. Настоящего воздуха здесь нет. Его вообще нет в башне.

Я провожу рукой по листу папоротника — он шершавый, настоящий, не пластиковый.

— Удивительно Я выросла в пустыне, рядом с оазисом, и там после дождя пахло точно так же. Как можно так точно подделать запах?

— Так запрограммировано, — Элмис снимает очки, протирает их шелковым платком из кармана пальто. — Каждый компонент запаха — отдельная формула. Синтез органических соединений, подобранный так, чтобы вызывать ассоциацию с природой. Но это не природа. Это её хороший портрет.

— А Вы знаете, как пахнет свежий воздух? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему. Какой глупый вопрос. Каждый человек бывал на воздухе. Зачем спросила?

Он молчит секунду. Надевает очки обратно.

— Не знаю.

— Как? Тогда почему Вы сказали про свежий воздух? Когда мы вошли в сад. Вы сказали: «Вам так кажется». Но Вы же не можете знать, кажется мне или нет, потому что сами никогда не чувствовали настоящего.

Элмис смотрит на меня — долго, пристально.

— Я должен был проверить, можете ли вы применять собственное восприятие поверх того, что Вам говорят. В башне большинство людей уже потеряли эту способность. Им говорят, что воздух чистый — они верят. Им говорят, что заражённые опасны — они кивают. Им говорят, что аппараты СОФ спасают жизни — и они проходят через турникеты без вопросов. Я хотел посмотреть, какая Вы.

— Мне теперь всегда ожидать проверки от Вас?

— Возможно.

Он чуть склоняет голову — в этом жесте есть что-то старомодное.

— Простите за эту проверку. Я не хотел Вас смутить. Это моя работа.

— Значит, Вы теперь мой надзиратель?

— Нет, — он качает головой, поправляет воротник белой водолазки, выглядывающей из-под пальто. — Думайте обо мне как о возможно, «друг» — это слишком рано. Но вы можете считать меня своим проводником в парапсихологию. Тем, кто позаботится о Вас.

— Приятно знать, что кто-то будет за мной следить. — с легкой иронией вздохнула я.

— Вы меня не так поняли. Скорее, Вам будет казаться, что это Вы следите за мной.

Я усмехаюсь.

— Посмотрим.

— Мне тоже интересно посмотреть, как это будет происходить.

Мужчина мягко улыбается.