Обещанная тьме

— О, проснулась-таки! — весело крикнул он, широко улыбаясь.

— Лукас! Ты когда пришел? Солнце едва над лесом поднялось, — Элия спустилась по ступенькам, щурясь от ярких бликов на траве.

— Да как петухи проорали, так и пришел, — парень подошел ближе, поправляя пояс. — Гляди, Эл, я уже почти всё расколол. Теперь дяде и делать-то нечего будет, разве что дрова в поленницу сложить.

Из открытого окна кухни высунулась Марта, вытряхивая полотенце.

— Слышь, работничек! — проворчала она, но в глазах плясали добрые искорки. — Ты нам так весь двор в щепки изведешь. Иди-ка сюда, я оладьи сняла, да на той рыбе, что ты принес, уха уже томится. Элия, чего стоишь? Живо ковш кваса парню вынеси, видишь упарился!

Лукас смущенно кашлянул, приглаживая растрепанные волосы.

— Да я не за оладьи, тетушка Марта... Я просто... дорога должна быть чистой к приезду хозяина.

— Знаем мы, из-за чего ты тут с рассвета топором машешь, — Марта лукаво подмигнула Элии и скрылась в глубине дома.

Элия подошла к кадушке, зачерпнула прохладного, пахнущего хлебом кваса и протянула ковш Лукасу. Тот принял его, нарочно коснувшись её пальцев своими горячими, мозолистыми руками.

— Спасибо, — тихо сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Ты сегодня... другая какая-то. Светлая. Лента эта тебе правда очень идет.

— Ты это вчера уже говорил, — Элия покраснела, но взгляда не отвела. — Спасибо за помощь, Лукас. Без тебя мы бы тут утонули в этих ветках.

— Да брось, — он жадно допил квас и вытер губы. — Мне в радость. Слышишь?

Он замер, прислушиваясь к звукам, доносящимся со стороны тракта. Далеко-далеко, за золотым морем пшеницы, послышался едва уловимый, но такой знакомый звук — ритмичный перестук колес по камням и звонкое похрапывание лошади.

— Скрипит... — прошептала Элия, и её лицо озарилось восторгом. — Это папина повозка! Левое колесо всегда так поет, когда груженое.

— Ну, точно он! — Лукас подхватил топор. — Беги встречай, а я ворота пошире распахну, чтоб с разгону влетел.

Элия, забыв про всё на свете, сорвалась с места и побежала к дороге. Синяя лента в её косе победным знаменем трепетала на ветру, а впереди, в дрожащем мареве июньского утра, наконец показался знакомый силуэт повозки. Грохот колес становился всё отчетливее, и вот из-за поворота, поднимая легкое облако золотистой пыли, выкатилась знакомая повозка. Гнедой мерин, почуяв близость родной конюшни, бодро вскинул голову и прибавил шагу. Отец, крепко сжимая вожжи, издали заметил тонкую фигурку дочери и замахал рукой, широко улыбаясь.

— Папа! — Элия вылетела за ворота, едва не сбив с ног Лукаса, который как раз отодвигал тяжелый засов.

Повозка с мягким скрипом остановилась прямо посреди двора. Дамиан, не дожидаясь, пока пыль осядет, спрыгнул на землю. Он казался еще выше и крепче в своем дорожном плаще, припорошенном дорожной гарью.

— Дочка! Радость моя! — пробасил он, подхватывая подбежавшую Элию и кружа её в воздухе, как маленькую. — Ну, слава богам, жива-здорова! А я всё гадал, не залило ли вас тут вчерашним потопом.

— Мы в порядке, папа! — Элия прижалась щекой к его колючей щеке, вдыхая родной запах табака, дегтя и вольного ветра. — Но ива... наша старая ива не выдержала. Она рухнула прямо на ворота!

Отец поставил дочь на землю и только сейчас огляделся вокруг. Его брови удивленно поползли вверх. Вместо хаоса из вывернутых корней и спутанных ветвей он увидел аккуратные штабеля дров и чистый проезд.

— Погоди-ка... — Отец почесал затылок, переводя взгляд на Лукаса, который стоял чуть в стороне, опираясь на топор и старательно разглядывая собственные сапоги. — Это кто же тут такой кудесник? Неужто Марта за ночь топором махать научилась?

— Это всё Лукас, отец, — Элия лукаво взглянула на парня, и тот мгновенно залился краской до самых корней волос. — Он пришел на рассвете, когда еще туман над полем стоял. Сказал, что негоже хозяину в заваленный двор въезжать.

Отец подошел к парню и с размаху хлопнул его по плечу так, что тот едва не присел.

— Ну, молодец, Лукас! Сын кузнеца, сразу видно — порода! — отец обвел рукой двор. — Вон какой подарок устроил. Спасибо, парень. Без тебя я бы тут до заката возился.

— Да бросьте, дядя ... — Лукас неловко кашлянул, мельком взглянув на Элию, которая в этот момент поправляла синюю ленту в косе и открыто улыбалась ему. — Соседи ведь. Чего там... работа нехитрая.

— Нехитрая, говоришь? — отец добродушно рассмеялся. — Ну-ну. Ладно, работнички, помогайте разгружать, а то у меня повозка от гостинцев стонет!

Он подошел к телеге и откинул тяжелую рогожу. Элия ахнула: там, среди мешков с отборным зерном и ящиков с инструментом, виднелись яркие свертки.

— Так, это — Марте, новые горшки и пряности, — отец подал Элии увесистую корзинку. — А это... ну-ка, иди сюда. Он достал небольшой продолговатый сверток из плотной бумаги. — Тут тебе, дочка, гребень костяной, резной — в городе мастера хвалили. И... — он подмигнул Лукасу, — сахарных голов парочка. Одну матери своей отнесешь, Лукас, скажешь — от соседа за подмогу.

— Ох, спасибо! — Элия прижала подарок к груди, сияя от счастья. — Папа, ты лучший!

— А то! — отец ухватился за край тяжелого мешка. — Давай, Лукас, хватай с того бока. Сейчас в амбар закинем, и за стол! Марта, небось, уже приготовила чего. Я по запаху чую, знатная будет трапеза!

Элия смотрела, как двое самых близких ей мужчин — огромный, надежный отец и сильный, смущенный Лукас — слаженно таскают мешки, и чувствовала, что этот день — самый правильный и счастливый в её жизни. Солнце уже стояло высоко, заливая кухню ярким золотом, когда тяжелые мешки были наконец уложены в амбаре. Марта, до этого момента лишь изредка выглядывавшая в окно, теперь властвовала над столом, выставляя дымящуюся супницу и блюдо с румяными оладьями.

— Ну, за стол, работнички! — скомандовала она, упирая руки в бока. — Пока похлебка не превратилась в кашу, а оладьи не остыли. Садись, Кайл, с возвращением! И ты, Лукас, не скромничай, место заслужил.

Они уселись за дубовый стол, и в центре его, словно приветствуя хозяина, по-прежнему ярко синел найденный Элией цветок. Кайл с наслаждением вдохнул аромат свежей рыбы и взялся за ложку.

— Эх, Марта, — выдохнул Дамиан, проглотив первую ложку ухи. — На городском рынке чего только нет: и заморские сласти, и зазывалы крикливые, а такой ухи и в лучшем трактире не сыщешь! Лукас, рыбка-то знатная, сладкая.

Лукас, сидевший рядом с Элией, заметно расслабился.

— Рад, что угодил, дядя Кайл.

— Ох, а в городе-то что творится! — отец рассмеялся, отламывая огромный кусок хлеба. — Представьте себе: иду я мимо лавки старого Трифона, ну, того, что тканями торгует. А у него там новый помощник, парень из южных земель. Решил этот малый завлечь покупателей — вытащил на улицу ручного попугая, огромного такого, красного!

— Попугая? — Элия округлила глаза, перестав жевать.

— Настоящего? — Самого что ни на есть! — отец хлопнул ладонью по столу. — Птица яркая, орет на весь квартал: «Лучший шелк! Лучший атлас!». Народу собралось — тьма. И тут мимо идет госпожа бургомистрова, вся в лентах, в кружевах, нос кверху. А попугай возьми да и крикни: «Эй, красотка, перья-то общипаны!».

Марта прыснула в кулак, а Лукас не выдержал и громко расхохотался.

— Да ты что! — сквозь смех выдавил парень. — И что она?

— О-о, она зонтиком махать начала, закричала, что это заговор против её чести! Ткач за голову хватается, попугай на люстру взлетел и оттуда её дразнит... Еле успокоили. Но шелку в тот день он продал больше, чем за месяц!

Элия слушала, чувствуя, как внутри разливается блаженное тепло. Она смотрела на отца, чьи глаза лучились задором, на Лукаса, который то и дело украдкой поглядывал на её новую синюю ленту, и на Марту, подливающую всем чай с мятой.

— А еще, — продолжал отец, понизив голос до заговорщицкого шепота, — видел я на площади бродячих акробатов. Один малый умудрялся жонглировать пятью горящими факелами, стоя на катящейся бочке! Народ ахал, а он еще и умудрялся подмигивать девицам в толпе.

— Неужто не обжегся? — спросила Марта, качая головой.

— Ни пятнышка! — отец подмигнул Элии. — Сказал, что секрет в ловкости рук и хорошем настроении. Но я подумал: зачем нам акробаты, когда у нас тут свой мастер!

Лукас снова смущенно уткнулся в тарелку, но по его довольной улыбке было видно, что похвала Кайла для него дороже любых зрелищ. Обед продолжался под мерный гул голосов. Отец рассказывал о новых плугах, о ценах на овес и о том, что в городе поговаривают об открытии новой ярмарки к осени. Элия подперла щеку рукой. Всё в этой комнате — от запаха ухи до смеха отца — создавало ощущение нерушимой крепости. Лес, рынок и вчерашние страхи окончательно превратились в пыль. Здесь, за этим столом, жизнь была простой, понятной и удивительно доброй.

Когда мужчины, перешучиваясь и делясь планами на починку, скрылись в прохладной глубине амбара, на кухне воцарилась особая, женская атмосфера любопытства. Отец успел занести в дом несколько самых ценных свертков, и теперь Марта с Элией сгрудились над столом, словно искатели сокровищ.

— Ну-ка, ну-ка, — Марта нетерпеливо потянула за край грубой оберточной бумаги. — Посмотрим, не подсунули ли твоему батюшке колотый товар.

Первыми на свет появились новенькие глиняные горшки, покрытые густой темно-зеленой глазурью. Марта легонько щелкнула по боку каждого пальцем, слушая чистый, звонкий гул.

— Звенят! Хорошая глина, крепкая. В таком горшке сметана неделю не скиснет, она довольно кивнула и принялась распаковывать мешочки с пряностями.

Воздух в кухне тут же наполнился резким ароматом гвоздики, душистого перца и сушеного имбиря. Марта жмурилась от удовольствия, вдыхая эти запахи, которые всегда напоминали ей о больших праздниках.

Элия в это время бережно развернула свой сверток. Костяной гребень оказался настоящим произведением искусства: по его спинке тянулась тонкая резьба, изображающая переплетенные колосья и крошечных лесных птиц.

— Ой, Марта, гляди, какая тонкая работа! — Элия провела пальцем по гладкой кости. — И зубья такие ровные.

— Красиво, деточка, — отозвалась няня, разглядывая подарок. — Будешь косы чесать — в волосах солнце запутается. А лента-то синяя как с этим гребнем заиграет! Иди, примерь перед зеркалом, а я пока сахарную голову приберу.

Пока женщины обсуждали обновки, со стороны амбара донеслись громкие голоса и бодрый стук молотков. Элия выглянула в окно. Кайл и Лукас уже взобрались на крышу. Старая дранка была снята в том месте, где подтекало, и теперь мужчины, вооружившись новыми гвоздями, решили устроить настоящее состязание.

— А ну, молодежь! — громогласно пробасил отец, зажимая гвоздь в углу рта. — Посмотрим, чья сторона будет ровнее да крепче! Кто первый до конька дойдет — тому сегодня Марта двойную порцию оладий выставит!

— Ну держитесь, дядя Кайл! — азартно отозвался Лукас.

Он работал быстро, его молоток выбивал четкий ритм: тук-тук-дзынь!

— Мои гвозди сами в доску просятся, за оладьи-то я и всю крышу перестелю!

Элия вышла на крыльцо, прикрывая глаза ладонью от солнца. Мужчины выглядели на крыше как два огромных воробья. Отец работал размеренно, с силой вгоняя гвозди с одного удара, а Лукас брал скоростью, так и мелькая руками.

— Эл, гляди! — крикнул Лукас, на секунду отвлекаясь и едва не ударив себя по пальцу. — Я уже на три ряда впереди!

— Ты за пальцами следи, гонщик! — засмеялся отец, ловко подхватывая новую доску. — Качество, парень, качество прежде всего! Мои-то внуки еще под этой крышей бегать будут, а твои доски первым ветром сдует!

Лукас покраснел, покосился на смеющуюся на крыльце Элию и заработал с удвоенной энергией. Стук молотков, шутки и запах свежего дерева наполнили двор ощущением кипучей, радостной жизни. Марта вышла вслед за Элией, вытирая руки о фартук. Она привалилась к косяку двери, с улыбкой глядя на соревнующихся мужчин.

— Ишь, разошлись, петухи, — добродушно проворчала она. — Сейчас всю дранку изведут в запале. Но хорошо работают, дружно. Душа радуется, Элия.

Элия кивнула. Синий цветок в её косе, гребень в кармане и звонкий стук молотков — всё это складывалось в идеальную картину. Весь мир сейчас ограничивался этим двором, запахом сосновой смолы и уверенным голосом отца.

Солнце начало медленно клониться к макушкам дальних деревьев, окрашивая небо в нежные оттенки персика и топленого молока. Последний гвоздь с сочным стуком вошел в свежую дранку, и на крыше амбара воцарилась победная тишина. Кайл, вытирая пот со лба, довольно оглядел работу и примирительно хлопнул Лукаса по плечу.

— Ладно, парень, ничья! — пробасил отец. — Уложили ряд в ряд, комар носа не подточит. Иди, умойся у колодца, а то на тебе пыли больше, чем на дорожном столбе.

Лукас спрыгнул на землю, пружинисто приземлившись на траву. Он быстро ополоснул лицо и руки ледяной водой, от которой над кадушкой поднялся легкий парок, и, поправляя ворот чистой (хоть и помятой) рубахи, подошел к Элии. Она сидела на нижней ступеньке крыльца, вертя в руках свой новый костяной гребень.

— Эл, — негромко позвал он, и в его голосе прорезалась непривычная робость. — Слушай, пока солнце совсем не село... Сходим на ручей? Я вчера, когда окуней выуживал, такое место нашел — дух захватывает. Там ивы плакучие прямо в воду косы опустили, и свет такой... словно золото в воде растворили. Пойдем, а? Освежишься после этой жары.

Элия подняла на него глаза, и синяя лента в её косе качнулась в такт движению.

— На ручей? — она улыбнулась. — Ну, раз ты обещаешь золото в воде, то как я могу отказать? Марта, мы ненадолго! До заката вернемся!

— Идите уж, — донеслось из кухни вместе со звоном тарелок. — Только ноги не промочите, рыболовы!

Они вышли за ворота и побрели по узкой тропинке, разделявшей пшеничное поле и старую рощу. Колосья, налитые дневным зноем, теперь стояли неподвижно, отдавая накопленный аромат печеного хлеба.

— Тяжело было с отцом соревноваться? — спросила Элия, задевая ладонью шершавые усики пшеницы.

— Дядя Кайл — кремень, — Лукас усмехнулся, поправляя ремень через плечо. — У него рука как молот, гвоздь сам в доску ныряет от одного его взгляда. Я-то всё больше на скорость брал, а он — на совесть. Знаешь, Эл, я ведь всегда на него смотрел... Ну, как на пример. Хотелось бы и мне так построить дом, чтобы на века, и чтобы в нем всегда вот так пахло уютом и щитами.

— У тебя получится, Лукас, — мягко ответила Элия. — Ты ведь тоже не белоручка. Вон как иву быстро разобрал.

— Для тебя — хоть весь лес разберу, — выпалил он и тут же покраснел, уставившись под ноги на корявый корень. — Я к тому, что... ну, соседская помощь, сама понимаешь.

Они вошли под сень деревьев, и зной мгновенно сменился живительной прохладой. Лес после вчерашней грозы дышал влагой и жизнью. Пахло мокрым мхом, папоротником и сладкой земляникой, которая пряталась в густой траве.

— Смотри, — Лукас придержал колючую ветку ежевики, пропуская Элию вперед. — Сейчас за тем вывороченным дубом будет спуск. Они вышли к берегу ручья.

Элия невольно ахнула. Ручей здесь расширялся, образуя небольшую тихую заводь. Вода была настолько прозрачной, что на дне был виден каждый камешек, каждый затонувший лист. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву огромных ив, падали на воду длинными светящимися столбами. Вода действительно казалась расплавленным золотом, в котором лениво шевелили плавниками мелкие рыбешки.

— Ну как? — Лукас присел на поваленный ствол березы, обросший мягким изумрудным мхом. — Не обманул я тебя?

— Красиво... — Элия подошла к самой кромке воды и опустила в неё ладонь. — Словно в сказке из тех, что Марта рассказывает. Тихо так, будто мир замер.

— Я вчера сидел тут с удочкой, — тихо заговорил Лукас, глядя на её отражение в воде. — И знаешь, о чем думал? Что вот бы так всегда. Чтобы ни войн, ни слухов дурных из города, ни этих странных туч что вчера так внезапно набежали. Просто лес, ручей и... и ты рядом. Чтобы можно было просто смотреть, как вода течет, и не ждать, что завтра что-то сломается.

Элия обернулась к нему. В полумраке леса её глаза казались огромными, а синяя лента ярко выделялась на фоне зелени.

— Ты тоже это чувствуешь, Лукас? Что иногда мир кажется слишком хрупким?

— Чувствую, — он кивнул, ковыряя носком сапога мягкую землю. — Поэтому и стараюсь... ну, иву там убрать, крышу подлатать. Вроде мелочи, а на душе спокойнее, когда вокруг порядок. Ты не бойся, Эл. Пока я рядом, ни одно дерево на твой дом не упадет. И... и вообще.

— Ты добрый, Лукас, — Элия присела рядом с ним на бревно. — Самый добрый человек, которого я знаю. Наверное, поэтому мне сегодня так спокойно. Даже после всего того... что мне вчера привиделось.

— Это всё гроза, — уверенно повторил Лукас, накрывая своей огромной ладонью её тонкие пальцы. — Она мысли путает. А лес — он лечит. Послушай, как вода журчит. Она все тревоги уносит.

Они сидели в тишине, слушая, как где-то высоко в ветвях перекликаются дрозды и как плещется рыба в золотистой заводи. Теплая рука Лукаса дарила ощущение надежности, а аромат леса убаюкивал. В этот миг Элия окончательно поверила: её жизнь — здесь, среди этих трав и верных друзей, и никакой другой судьбы ей не нужно.

Элия опустила взгляд на их соединенные руки. Ладонь Лукаса была горячей и шершавой, пахнущей сосновой смолой, но когда её пальцы коснулись его кожи, в воздухе на мгновение проскочила невидимая искорка. Лукас вздрогнул, но не от боли, а от странного ощущения тепла, которое волной пробежало от его ладони к самому сердцу.

— Ты... ты сегодня вся словно светишься, Эл, — тихо проговорил он, завороженно глядя на её лицо.

В лучах закатного солнца её кожа казалась не просто загорелой, а словно отлитой из живого золота, а в глубине зрачков танцевали крохотные янтарные искры, которые она принимала за обычные блики.

— Это просто закат такой яркий, Лукас, — улыбнулась она, не осознавая, что её улыбка заставила тени под ивами отступить на шаг назад.

Когда они шли по тропинке, и Элия чувствовала странный прилив сил. Усталость после целого дня в поле исчезла, сменившись ощущением легкого, вибрирующего тепла в груди. Ей казалось, что если она сейчас засмеется во весь голос, то колосья пшеницы вокруг склонятся не от ветра, а от её радости. Лукас всю дорогу рассказывал о кузнице, о новых мешках с углем, но Элия почти не слышала слов. Она слушала ритм земли под ногами. Ей чудилось, что мир вокруг неё — это огромный музыкальный инструмент, а она — единственный музыкант, способный извлечь из него звук.

— Ты знаешь, Лукас, — произнесла она, останавливаясь у ворот. — Утром я думала, что мир стал опасным. Но сейчас... я чувствую, что в нем так много тепла. Столько света, что его хватило бы, чтобы согреть всю Столицу в самую лютую зиму.

Лукас замер, пораженный глубиной её голоса. Ему на миг показалось, что от её фигуры исходит едва заметное золотистое марево, но он тут же мотнул головой, списывая всё на сумерки. На крыльце дома горел фонарь. Отец и Марта сидели за столом. Как только Элия ступила на первую ступеньку, отец резко выпрямился, а его рука инстинктивно сжала черенок трубки. Он обменялся с Мартой коротким, тяжелым взглядом.

— Радость моя пришла, — негромко сказал отец, но в его голосе прозвучала нотка затаенной тревоги. Он видел, как ярко сияют её глаза, как легко она движется. То что внутри неё крепла, скрывать становилось всё труднее.

Марта торопливо плеснула чай в кружку, пытаясь отвлечь внимание.

— Ну, идите скорее к столу! Совсем девка от счастья голову потеряла, сияет, как медный таз! Садись, Лукас, не стой тенью.

Они пили чай, и Элия чувствовала на себе внимательные, почти охраняющие взгляды отца и няни. Они оберегали её, даже от самой природы, даря ей этот тихий покой.

— Папа, — вдруг сказала Элия, глядя на лазурный цветок. — Почему мне кажется, что я могу почувствовать, как он растет? Будто внутри него бьется крохотное сердце?

Кайл замер, не донеся чашку до губ. Он медленно выдохнул и тепло, но твердо положил руку на её плечо, словно «заземляя» её, прижимая этот рвущийся ввысь свет обратно к мирной земле.

— Это просто воображение, дочка. Ты слишком много времени провела на солнце. Пей чай и слушай соловья. Это всё, что тебе нужно знать сегодня.

Когда Лукас ушел, Элия поднялась в свою комнату. Она подошла к зеркалу и расплела косу. Синяя лента упала на пол, и в полумраке комнаты её волосы вдруг вспыхнули мягким золотистым ореолом. Она коснулась пальцами зеркала, и по стеклу пошли круги, словно по воде.

— Просто усталость, — прошептала она, повторяя слова отца.

Она легла в постель и закрыла глаза. Ей снилось золото — бескрайнее море золота, которое было не металлом, а живой, пульсирующей радостью.

Сон обрушился на неё не мягкой дремотой, а внезапным погружением в иную реальность. Как только веки сомкнулись, стены родной комнаты растаяли, превратившись в бескрайнее, безмолвное пространство, где не было ни земли под ногами, ни неба над головой.Элия видела себя со стороны, но это была не та девушка, что вчера сидела в грязи у поваленной ивы. Она стояла посреди пустоты, и её тело было соткано из чистого, пульсирующего золота. Каждый её вдох рождал волну тепла, а волосы рассыпались по плечам живым сиянием, затмевающим солнце. И прямо перед ней, из вязкого черно — фиолетового тумана, вырастала Тень.

Это был колоссальный замок из черного обсидиана. Его шпили, острые как иглы, пронзали мглу, а стены поглощали любой свет, который пытался к ним прикоснуться. Замок дышал холодом и вечностью. И там, на самой высокой башне, стоял Он. В этом сне он не был скрыт доспехами. Элия видела его лицо — бледное, застывшее в величественной и печальной маске. Но страшнее всего были его глаза. Фиолетовые бездны, в которых вращались погибшие звезды. Он не двигался, он просто смотрел на неё, и этот взгляд был подобен магниту. Самым пугающим во сне было не присутствие врага, а реакция её собственного Света. Золотые нити, исходящие от её ладоней, не превратились в мечи. Они, словно живые существа, жадно потянулись вперед, к этой обсидиановой тьме. Её Свет не хотел сражаться — он хотел заполнить собой эти черные залы, согреть этот холодный камень, раствориться в фиолетовом пламени всадника. Элия чувствовала, как её суть рвется к нему, как к единственному существу во Вселенной, способному выдержать её жар. Тьма замка звала её, обещая покой в обмен на её ослепительную боль.

Она сделала шаг вперед, и под её ногами расцвели золотые цветы, тут же увядающие в ледяном дыхании обсидиана. Всадник протянул руку. Его черная тень коснулась её золотого сияния, и в месте соприкосновения вспыхнуло ослепительное пламя.

— Ты наконец-то проснулась, Астерия, — прошептал голос, который звучал не в ушах, а в самой её крови.

Глава 3

Элия резко распахнула глаза. Она сидела на кровати, тяжело дыша, а её сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В комнате было серо — предутренние сумерки едва начали рассеиваться. Она лихорадочно осмотрела свои руки. Обычные пальцы, перепачканные вчерашним ивовым соком. Никакого золота. Никакого сияния. Она коснулась плеча — оно не горело, лишь привычно ныло от тяжелой работы.

— Глупости... — выдохнула она, вытирая холодный пот со лба. — Просто сказки Марты про звезды. И этот всадник в лесу... воображение дорисовало ему замок. Обсидиан, черные тени... Какая чушь.

Она встала, подошла к умывальнику и плеснула в лицо ледяной водой. Зеркало отразило бледную девушку с растрепанными волосами и синей лентой, запутавшейся в узлах косы.

— Я — Элия, — твердо сказала она своему отражению. — Дочь Кайла. Фермерша. А всё остальное — просто лихорадка после грозы. Она начала одеваться, намеренно туго затягивая шнуровку корсажа, словно пытаясь запереть внутри себя те странные чувства, что пробудил сон. Но где-то в самой глубине души, под слоями привычной жизни, всё еще жило ощущение того, как её свет тянулся к черной тени. И это пугало её больше, чем любой монстр из легенд. Элия стояла у зеркала, борясь с непослушной шнуровкой, когда до неё донеслись глухие голоса из кухни. Обычно по утрам там гремели горшки и слышалось бодрое ворчание Марты, но сегодня тишина в доме была натянутой, как струна, а голоса отца и няни звучали непривычно низко, почти неразличимо. Она замерла, прислушиваясь. Плечо снова начало пульсировать — мелко, дробно, вторя ритму их слов.