Обещанная тьме

Отец сидел за столом, обхватив голову тяжелыми ладонями. Напротив него стояла Марта, её пальцы нервно теребили край передника, а лицо в тусклом свете раннего утра казалось серым и осунувшимся.

— Ты чувствовал это ночью? — голос Марты сорвался на шепот, полный первобытного страха. — Стены... они дрожали и не от ветра, Кайл. Пол в её комнате стал горячим, как устье печи. Я зашла проверить — она спала, но воздух вокруг кровати... он золотился. Словно она сама стала очагом.

Отец тяжело вздохнул, и этот звук был полон такой горечи, что Элия вздрогнула наверху, хотя и не поняла смысла слов.

— Я видел, — глухо отозвался отец. — На мгновение её свет пробился сквозь ставни. Он был таким ярким. Она просыпается, Марта. Пелена, которую мы накладывали все эти годы, истончилась. Пшеница и простая жизнь больше не могут сдерживать Солнце.

— Но Он! — Марта почти вскрикнула, тут же зажав рот рукой и испуганно взглянув на потолок. — Он придет за ней. Тень ищет её. Тот Всадник... Он будет искать свою Искру. Если он найдет её в таком состоянии — неокрепшую, не знающую своей сути — он либо поглотит её, либо превратит в пепел.

— Мы не отдадим её, — в голосе отца зазвенела сталь, та самая, которую Элия иногда слышала в его рассказах о войне. — Я спрятал её однажды и спрячу снова. Если нужно, я увезу её за Море Воспоминаний, туда, где магия не имеет силы. Но она... она потянулась к нему во сне, Марта. Я видел, как её свет искал тьму. Это самое страшное. Пророчество не лгало — Искра всегда ищет свою Тень или наоборот.

— Мы должны молчать, — Марта снова засуетилась у печи, создавая видимость работы. — Ни слова больше об этом. — Элия твоя дочь, дочь фермера, и она в безопасности. Ложь — единственный щит.

Элия стояла на верхней ступеньке лестницы, сжимая в руках костяной гребень. Фразы долетали до неё обрывками, искаженными толстыми половицами и шумом закипающей воды. «...стены дрожали...» «...золотилось...» «...щит из лжи...» «О чем они?» — пронеслось в голове. — «О каком свете говорит папа? И какая еще Тень? Неужели забор у амбара совсем прогнил, и они боятся, что он рухнет на меня?».

Ей стало обидно и странно. Почему они шепчутся, словно она — чужая в этом доме? Почему отец говорит так, будто он чего-то смертельно боится? Ей на мгновение захотелось ворваться вниз и потребовать ответов, спросить про замок из обсидиана и про фиолетовые глаза, которые она видела во сне. Но страх, исходящий от отца — того самого человека, который не боялся диких кабанов и морских бурь, — заставил её замереть. Если отец напуган, значит, правда гораздо хуже любого её кошмара. Она сделала глубокий вдох, нарочно громко кашлянула и тяжело зашагала вниз, делая вид, что только что проснулась.

— Доброе утро! — крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Папа, Марта, что это вы в такую рань уже на ногах?

Когда она вошла в кухню, разговор оборвался мгновенно. Отец тут же нацепил свою привычную добрую улыбку, но Элия заметила, как дрогнул уголок его губ.

— Доброе утро, радость моя, — сказал он, протягивая руку к кружке. — Да вот, обсуждаем, что дрова на зиму надо бы пораньше закупить. А ты чего вскочила? Спи еще, день-то долгий будет.

Элия посмотрела на Марту. Няня лихорадочно терла и без того чистый стол, не поднимая глаз.

— Я слышала, вы говорили про Тень, — осторожно произнесла Элия, садясь за стол. — И про то, что что-то проснулось...

Отец и Марта замерли. В кухне стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха у окна. Кайл на мгновение замер с поднятой кружкой, и Элия поклялась бы, что видела, как по его лбу скатилась капля пота. Но уже через секунду отец громко расхохотался, и этот смех, гулкий и нарочито беззаботный, заполнил всю кухню, разбивая тягостную тишину.

— Тень! Ну конечно, Тень! — Отец хлопнул ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули. — Слыхала, Марта? Наша Элия уже в охотники записывается!

Марта, сообразившая не хуже хозяина, тут же подхватила тон, хотя её голос всё еще немного дрожал.

— И то верно, — она фыркнула, усердно помешивая кашу. — Слух-то какой острый! Всю ночь, небось, под дверью караулила, пока мы со старым дурнем судьбу соседских овец оплакивали.

— Папа, о чем ты? — Элия нахмурилась, переводя взгляд с одного на другого. — Какая охота?

— Да волк это, дочка, старый прохвост по кличке Тень, — отец подался вперед, заговорщицки подмигивая. — Томас вчера жаловался на рынке. Этот серый ворюга повадился к нему в загон прыгать. Тихий, как полночь, и быстрый, как мысль — за что и прозвали Тенью. Вот мы и решали с Мартой, не пора ли забор повыше подлатать, а то придет этот «гость» к нам, увидит твою ленту синюю и решит, что ты — самая красивая овечка в округе!

— Волк? — Элия недоверчиво прищурилась. — А при чем здесь золотилось? И почему ты сказал, что я ищу тьму или наоборот?

Отец ни на секунду не смутился. Он потянулся к тарелке с оладьями и с самым невинным видом принялся жевать.

— Золотилось? Это я про солому, — прошамкал он с набитым ртом. — Говорю, солома в загоне золотилась вчера, когда я её ворошил. А про тьму... так это я Марте выговаривал, что ты вечно в сумерках по саду гуляешь, тьму ищешь на свою голову, вместо того чтобы в постели десятый сон видеть! Скоро и впрямь волка за хвост поймаешь в темноте-то.

Марта громко прыснула, вытирая руки о передник.

— Вот-вот! Искательница приключений на пустую голову. Пей давай отвар, а то Тень придет — и съесть не успеешь!

Элия всё еще чувствовала, что в этой истории концы с концами не сходятся, но добродушный тон отца и привычное ворчание няни начали успокаивать её. Неужели ей действительно всё почудилось? В этот момент в дверь дома постучали — громко, уверенно и ритмично.

— О, а вот и еще один охотник на волков пожаловал! — отец с облегчением вскочил с места, словно его только что спасли от допроса.

— Заходи, Лукас, не заперто!

Дверь распахнулась, впуская в дом свежий утренний воздух и запах угольного дыма. На пороге стоял Лукас — умытый, приглаженный, в кожаном фартуке, надетом поверх чистой рубахи. В руках он вертел кепку, а его лицо при виде Элии мгновенно расплылось в широкой улыбке.

— Доброго утра всем! — пробасил парень, весело кивнув Кайлу. — Дядя Кайл, тетушка Марта, я это... пришел Эл забрать, если отпустите.

— Забрать? — Марта хитро прищурилась. — Куда это ты её умыкнуть собрался спозаранку?

— В кузницу! — Лукас азартно блеснул глазами. — Отец сегодня затеял лемехи для плугов править, работы невпроворот. А Эл обещала заглянуть, помочь меха раздувать или хоть просто... ну, поприсутствовать.

— Иди, дочка, иди! Помоги парню, а то он от усердия кузню по бревнышку разберет. Заодно и про волка ему расскажешь, пусть косу для Тени наточит!

Элия рассмеялась, поднимаясь из-за стола. Напряжение утра окончательно рассыпалось.

— Ну пойдем, кузнец. Посмотрим, как ты там с огнем справляешься.

Дорога к кузнице вилась по краю рощи, где тени старых дубов всё еще цеплялись за землю, не желая уступать место утреннему зною. Элия шла рядом с Лукасом, слушая его рассказы о том, как тяжело в этом году дается закалка стали, но её мысли то и дело возвращались к странному утреннему шепоту отца и Марты. На самой опушке, там, где тропа резко сворачивала к ручью, они увидели старушку.

Старуха сидела на поваленном дереве, укрытая ворохом пестрых, выцветших шалей. Её лицо напоминало кору старого вяза — всё в глубоких бороздах и узлах, а глаза, мутные от времени, казались двумя камушками, выловленными со дна реки. Перед ней на траве лежали не карты и не кости, а рассыпанная горсть сухих семян подсолнуха.

— Погоди, Лукас, — Элия невольно замедлила шаг. Старуха подняла голову.

Она не смотрела на Лукаса — её взгляд, странно сфокусированный, впился в Элию, а точнее, в то место над её головой, где утреннее солнце играло в волосах девушки.

— Идешь к огню, золотая? — голос гадалки проскрипел, как несмазанная петля. — Кузнец греет железо, а ты носишь в себе то, что может расплавить саму гору.

Лукас нахмурился, инстинктивно делая шаг вперед и закрывая Элию плечом.

— Оставь свои бредни, старая Хельга. Мы по делу идем. Элия, не слушай её, она опять перепила травяного взвара.

Но старуха лишь беззубо рассмеялась, указывая костлявым пальцем на синюю ленту в косе Элии.

— Красивая лента, — прошамкала она. — Цвет неба... Но небо — это не только покой, девочка. Небо — это молния. Ты думаешь, что ты — колосок в поле, который ждет серпа? Нет... Ты — искра, которая ждет ветра.

Элия почувствовала, как по спине пробежал холодок. Тот же страх, что был в глазах отца утром, внезапно коснулся и её.

— О чем вы говорите? Какие искры? Я просто иду помочь в кузнице.

Гадалка наклонилась вперед, и от неё пахнуло горькой полынью.

— Загадка тебе, девочка: что ярче солнца, но не греет ладонь, пока не признает хозяина? Что тоскует по тьме, чтобы увидеть свою истинную силу? Твой дом — не эти стены. Твой дом — там, где тени становятся длиннее при твоем приближении. Она вдруг замолчала и быстро, дрожащими руками начала собирать семена с травы. — Уходи, Искра. Твой Всадник уже не на горизонте. Он — в твоем отражении. И когда ты перестанешь бояться, ты увидишь за его спиной обсидиановый трон.

— Пойдем, Эл! — Лукас почти силой потянул её за руку. — Она совсем обезумела. Слышишь? Пойдем скорее, отец уже, небось, горн раздул!

Элия послушно пошла за ним, но несколько раз оборачивалась. Старуха снова сидела неподвижно, сливаясь с серыми тенями леса. Слова о «Всаднике в отражении» и «доме, который не стены» бились в голове в такт пульсации в плече.

— Лукас, — тихо позвала она, когда они уже подошли к дверям кузницы, откуда доносился звонкий стук молота. — Ты ведь тоже думаешь, что она просто сумасшедшая?

Лукас остановился, его лицо на миг стало серьезным. Он посмотрел на её руки, которые всё еще мелко дрожали.

— В нашем краю много странных сказок, Эл. Но я верю тому, что вижу. Я вижу тебя — добрую, смелую девушку, которая печет лучший хлеб и боится грозы. Остальное — пыль под ногами. Пойдем к огню, там всё кажется проще.

Кузница встретила их густым, плотным жаром и ритмичным, оглушительным пением стали. Внутри было сумеречно, и только багровое око горна освещало закопченные стены и развешанные по ним тяжелые клещи, молоты и цепи. Отец Лукаса, старый мастер Стефан, кивнул вошедшим, не отрываясь от работы: он как раз вытягивал из огня длинную полосу раскаленного металла. Лукас тут же скинул жилетку, оставшись в одном кожаном фартуке, и указал Элии на тяжелую рукоять мехов.

— Становись сюда, Эл! — крикнул он, перекрывая гул пламени. — Нужно держать ровный жар. Плавно вверх, сильно вниз. Справишься?

Элия обхватила отполированное дерево рукояти. Оно было теплым и пахло старым потом многих поколений кузнецов.

— Попробую! — отозвалась она, налегая всем весом на рычаг.

Мехи отозвались тяжелым вздохом, и угли в горне из темно-красных стали ослепительно-белыми. Искры брызнули вверх, исчезая в дымоходе.

— Вот так, молодец! — Лукас встал напротив отца, подхватывая заготовку клещами. — Тяни еще, Эл! Железо любит, когда воздуха вдоволь.

Пока Стефан и Лукас слаженно били по металлу, Элия мерно качала рычаг. Пот градом катился по её лицу, серая рубашка потемнела на лопатках. Она смотрела на раскаленный лемех, который под ударами молотов послушно менял форму, становясь острым и тонким.

— Лукас! — позвала она, когда мастера сделали короткий перерыв, чтобы снова сунуть металл в огонь. — А Хельга... она часто так сидит на опушке?

Парень вытер лицо краем фартука, его кожа блестела от пота и копоти.

— Да почти каждый день. Старики говорят, она ждет кого-то, кто ушел в лес еще до моего рождения. Не бери в голову её слова, Эл. Она каждому встречному пророчит то пожар, то свадьбу.

— Но она сказала про Искру, — Элия не отпускала рукоять, чувствуя, как мышцы рук начинают ныть от привычного напряжения. — И про то, что я не колосок.

Лукас подошел ближе, проверяя, как разгораются угли. Он посмотрел на её руки обычные, маленькие но крепкие руки фермерской девчонки, сбитые работой.

— А кто ты, если не колосок? — он по-доброму усмехнулся. — Ты — самое важное зерно в этом поле, Эл. Без тебя и урожай не в радость. А Хельга... она просто видит, что ты не такая, как остальные девчата из деревни. Те всё больше о танцах болтают, а ты — вон, мехи качаешь и не морщишься.

— Папа тоже вел себя странно утром, — продолжала Элия, прислушиваясь к гудению пламени. — Говорил про какую-то Тень, про волка...

— Ну, про волка — это дело серьезное, — Лукас снова взял клещи. — Если Тень объявился, значит, скотину в сарай надо запирать покрепче. Видишь, как всё просто объясняется? Хельга пугает сказками, Кайл — волками. Обычное дело. Тяни, Эл! Металл остывает!

Элия снова налегла на рычаг. Огонь ревел, обдавая её жаром, но она не чувствовала в нем ничего волшебного — только тяжесть работы и желание поскорее закончить. В кузнице не было места видениям; здесь всё было материальным: тяжелый молот, горячая окалина, запах жженого угля.

— Эй, помощница! — крикнул Стефан, закончив править лемех. — Хорошо качаешь, ровно! Кайлу скажу, чтоб чаще тебя к нам присылал, а то этот оболтус, — он кивнул на Лукаса, — вечно сбивается с ритма, если я на него не прикрикну.

Лукас только весело фыркнул, подмигивая Элии.

— С тобой собьешься... Ладно, Эл, на сегодня с лемехами закончили. Осталось только остудить.

Он подхватил раскаленную деталь и с шипением опустил её в бадью с водой. Клубы серого пара мгновенно заполнили кузницу, на мгновение скрыв Лукаса от Элии.

— Фух, ну и жарища, — Элия отпустила рукоять и вытерла лоб. — Пойду, отдышусь на улице.

— Иди, — улыбнулся Лукас, выходя из облака пара. — Я сейчас закончу и провожу тебя.

Кивнув Элия вышла на порог. Солнце уже перевалило за полдень. Она посмотрела на свои ладони — они были черными от сажи, а мышцы дрожали от усталости. Когда Лукас вышел из кузницы, они направились в сторону ее дома.

Дорога из кузницы в это время дня была залита густым, медовым светом. Жар горна остался позади, сменившись мягким дыханием разогретого поля. Элия шла, чуть покачивая уставшими руками, чувствуя, как на щеках постепенно остывает кузнечный румянец. Лукас шел рядом, непривычно притихший. Он то и дело поглядывал на неё, и в его взгляде не было обычной мальчишеской удали — только странная, бережная нежность.

— Эл, — Ты ведь знаешь, что до праздника Урожая осталось всего ничего? Староста уже приказал готовить помост на площади, а девчата, говорят, вовсю шьют новые сарафаны.

Элия улыбнулась, поправляя выбившуюся из косы прядь.

— Марта тоже что-то шептала про новую вышивку. Сказала, что в этом году я должна сиять ярче всех.

Лукас остановился, заставив и её замедлить шаг. Он обернулся к ней, и его лицо, всё еще слегка испачканное сажей, в лучах солнца казалось благородным и мужественным.

— Я не мастер говорить красиво, ты знаешь, — он замялся, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Но я всё думаю об этом дне. О том моменте, когда скрипки заиграют первую мелодию... ту самую, под которую открывают праздник. Он сделал шаг ближе. От него пахло железом, дымом и чем-то надежным, земным. — Я бы хотел, чтобы ты подарила этот первый танец мне, Эл. Чтобы все видели... чтобы никто даже не посмел подумать подойти к тебе раньше меня.

Элия замерла. Воздух между ними, казалось, стал плотным и сладким, как цветочный нектар. Она посмотрела в его ясные, честные глаза, и на мгновение ей почудилось, что мир вокруг — и подозрительные шепотки отца, и загадки старухи Хельги — всё это не имеет значения. Важной была только эта тишина, эта ладонь Лукаса, которую он робко протянул ей, и полуденный свет, обнимавший их обоих.

— Первый танец — это серьезное обещание, Лукас, — негромко ответила она, чувствуя, как сердце забилось чуть быстрее. — В нашей деревне после такого танца сватов засылают к осени.

Лукас не отвел взгляда. Напротив, его ладонь сжалась чуть крепче, когда он накрыл её руку своей.

— Я знаю, — твердо сказал он. — И я не боюсь этого обещания. Если ты позволишь... я буду ждать тебя у помоста.

Элия почувствовала, как тепло разливается по её телу — не то жгучее, пугающее пламя из её снов, а мягкий, согревающий свет, какой бывает только от человеческой доброты. Она приподнялась на цыпочки и легко, словно крылом бабочки, коснулась его щеки.

— Хорошо, Лукас. Первый танец — твой.

Он просиял так, будто она подарила ему всё золото мира. Они пошли дальше, уже не таясь, рука об руку. Впереди виднелась их ферма, и дым из трубы поднимался ровным, мирным столбом. В этот миг Элия верила, что её судьба — это просто быть счастливой рядом с этим парнем, под этим небом, в этом бесконечном пшеничным полем.

Лукас долго стоял у калитки, глядя ей вслед, пока она не скрылась в тени яблоневого сада. Элия слышала, как скрипнула калитка за его спиной и как его тяжелые, уверенные шаги постепенно затихли на пыльной дороге.

Время перевалило далеко за полдень. Зной стал густым и неподвижным. Воздух звенел от стрекота цикад, а тяжелые колосья пшеницы, утомленные солнцем, стояли неподвижно, словно отлитые из меди. Элия замерла у порога дома, прислушиваясь к звукам изнутри: звяканье тарелок, мерное ворчание Марты, какой-то тихий напев отца. «Ложь — единственный щит», — вспомнила она утренние слова. Обида и жгучее любопытство вспыхнули внутри, пересилив привычный покой. Она не хотела заходить в дом, где от неё что-то скрывают.

Повернувшись, Элия бесшумно прокралась вдоль забора и, стараясь не шуршать сухой травой, скользнула обратно к лесу.

Лес встретил её обманчивым гостеприимством. Звуки здесь были приглушенными, сонными. Хруст, под ногой лопнула сухая ветка. Фр-р-р... — где-то в верхушках дубов перелетела с ветки на ветку невидимая птица. Воздух пах нагретой смолой и сухим папоротником. Элия шла всё глубже, туда, где деревья становились выше, а тени гуще.

Странное чувство в левом плече, которое утихло в кузнице, теперь проснулось и запульсировало с новой силой. Это была не боль, а зов. Она вышла на небольшую поляну, скрытую за стеной старого терновника. Здесь было неестественно тихо. Даже цикады замолкли. Листья на деревьях не шевелились, хотя в лицо Элии внезапно ударил резкий, ледяной порыв ветра, принесший запах озона и мокрого камня. С листьев, хотя дождя не было, начали падать тяжелые капли, разбиваясь о сухую землю с отчетливым, костяным стуком. Спокойствие леса раскололось в одно мгновение. Птица в вышине издала резкий, предсмертный крик и замолкла.

Элия замерла, её сердце пропустило удар. В нескольких метрах от неё, прямо перед густой завесой ельника, воздух начал вибрировать и темнеть, словно кто-то выплеснул в него чернила. Тень отделилась от ствола дерева — но это была не тень растения. Она увидела Его.

Всадник стоял на земле, без коня, но его присутствие было тяжелее, чем у любого зверя. Он был высоким, неестественно стройным в своем черном обсидиановом доспехе, который не отражал свет, а поглощал его. Его длинный плащ лежал на траве, и в местах, где он касался земли, зелень мгновенно серела и осыпалась пеплом. Между ними было не более трех метров. Элия слышала Его дыхание — холодное, размеренное, похожее на шелест льда. Он не двигался, но само пространство вокруг него искажалось.

Он медленно поднял голову, и капюшон соскользнул назад, открывая Его лицо. Оно было бледным, как кость, с резкими, красивыми и в то же время пугающими чертами. Но самым страшным были глаза. Фиолетовые. Глубокие, как ночное небо над Орионом, и холодные, как сама смерть. В них не было ярости — в них было бесконечное, вековое ожидание. Трава под Его ногами покрылась инеем, который с тихим звоном лопался на жаре.

— Ты пришла, — Его голос не был громким, но он отозвался в каждой косточке её тела, вибрируя в такт пульсации в плече. — Ты бежала через поля, пряталась за чужой ложью... Но Солнце нельзя спрятать в мешке с мукой, Астерия.

Элия хотела отступить, закричать, позвать Лукаса или отца, но её ноги словно вросли в землю. Она смотрела в эти фиолетовые бездны и чувствовала, как внутри неё, вопреки всему страху, просыпается то самое золото из сна. Она видела Всадника наяву, и он был точно таким же, как в её кошмаре.

— Я не... меня зовут Элия, — выдохнула она, и её собственный голос показался ей жалким писком на фоне этой ледяной тишины.

Всадник сделал один плавный, бесшумный шаг навстречу. Расстояние сократилось до вытянутой руки.

— Элия — это имя для колоска, который срежут осенью, — Он протянул руку в черной перчатке, и воздух между ними затрещал от электрических искр. — А ты — Искра, которой суждено сжечь этот мир или подарить ему рассвет. Посмотри на меня. Ты ведь чувствовала это, когда твоя рука касалась металла в кузнице. Ты ведь искала эту тьму всё утро.

Элия стояла неподвижно, боясь даже моргнуть. Расстояние между ними сократилось настолько, что она чувствовала исходящий от него холод — не освежающую прохладу ручья, а мертвенный, колючий холод, от которого немели кончики пальцев. Она смотрела на Его руку в черной перчатке, застывшую в считанных сантиметрах от её лица, и видела, как мелкие искорки фиолетового пламени срываются с Его пальцев и гаснут в воздухе.

— Я ничего не искала, — прошептала она, и её губы едва слушались, застывая от ледяного дыхания Всадника. — Я просто хотела... я хотела знать правду.

Всадник чуть склонил голову набок. Его фиолетовые глаза, казалось, просвечивали её насквозь, лишая последних крох приватности.

— Правда — это горький напиток, — Его голос зазвучал тише, приобретая вкрадчивые, почти нежные интонации. — Твой отец, этот старый воин, что притворяется пахарем... он поил тебя сладким молоком лжи, чтобы ты не видела огня в собственных глазах. Он думает, что стены его фермы защитят тебя от судьбы. Но посмотри вокруг. Он медленно обвел рукой лес, и Элия в ужасе увидела, как тишина становится осязаемой. Деревья вокруг них застыли, словно вырезанные из темного камня. Даже капли воды, падавшие с листьев, замерли в воздухе, превратившись в неподвижные хрустальные бусины. Время в этом кругу остановилось. — Ты чувствуешь этот холод? — продолжал Он, и Его голос теперь резонировал прямо у неё в голове. — Это не мой холод. Это пустота мира, в котором погасли искры. Ты — единственное, что еще может дарить тепло, но ты тратишь его на то, чтобы раздувать меха в сельской кузнице, или работать в поле. Ты думаешь, что тот мальчишка защитит тебя? Он — всего лишь пыль, которая сгорит, стоит тебе на мгновение забыть о самообладании.

Элия зажмурилась, пытаясь отогнать Его слова, но они проникали под кожу, как иголки.

— Уходи... — выдохнула она, сжимая кулаки так, что когти впились в ладони. — Уходи от куда пришел. Я не знаю никакой Астерии. Я дочь Кайла.

Всадник внезапно рассмеялся — тихо, безрадостно, и этот звук напомнил Элии хруст костей.

— Кайл... Человек, который украл свет, чтобы осветить свой подвал. Ты можешь называть себя как угодно, но кровь не обмануть. Ты сама пришла сюда, ведомая своим зовом. Ты сама сделала шаг навстречу Тени. Он медленно опустил руку, но не отошел. Теперь Он стоял так близко, что Его тень полностью накрыла Элию, погрузив её в искусственные сумерки. — Я не причиню тебе вреда сегодня, — произнес Он, и в Его глазах на мгновение промелькнуло нечто, похожее на печаль. — Ты еще слишком глубоко спишь в своей колыбели из лжи. Но помни: каждый раз, когда ты будешь смотреть на закат, ты будешь видеть в нем отблеск моего замка. Каждый раз, когда ты будешь касаться огня, ты будешь чувствовать мою руку. Мы связаны, Астерия. Золото и Обсидиан. Свет и Тьма. Он начал медленно отступать, не поворачиваясь спиной. Его фигура начала скрываться в тени, растворяясь в воздухе, как дым от погасшей свечи. — Скоро ты сама позовешь меня, — донесся Его голос, ставший тихим шепотом ветра. — Потому что ложь твоего отца сгорит, а правда... правда окажется ярче, чем ты сможешь вынести.

Последним, что исчезло, был блеск Его фиолетовых глаз. Элия еще долго стояла на поляне, не в силах пошевелиться. Тишина леса мгновенно сменилась привычным шумом: снова запели птицы, зашелестела листва под ветром, а замершие капли с шумом обрушились на землю. Она посмотрела на свои руки. Они были обычными, покрытыми кузнечной копотью и мелкими царапинами. Никакого золота, никакого сияния. Только левое плечо теперь не просто пульсировало — оно горело, словно к нему приложили раскаленное клеймо.