Красивое сердце
— Марфа, мы привезли для тебя бельё. Тётушка вся распереживалась, когда узнала, что свадьба так скоро, и купила много для тебя, чтобы ты спала и одевалась хорошо в супружеской жизни. — тихо, словно боясь спугнуть, заговорила Авдотья.
— Что-то случилось, пока нас не было? — прошептала Устинья, обхватив колени старшей сестры и сама улёгшись на них, — Ты печальна… Неужели жених всё же плох и батюшка принудил тебя?
— Не принудил. Жених хорош, — также тихо отозвалась Даниэла. Внутри неё боролись две жизни, два длинных отрезка воспоминаний с совершенно разной судьбой. Под настойчивыми «мяуканиями» младших ей не оставалось ничего другого, кроме как скорее побороть это.
— А что тогда? Если не принудили, то чего бы тебе грустить? Так и знай, мы всех на уши поставим, если ты будешь несчастна! — Авдотья наигранно хмыкнула, поставив руки в боки и задрав подбородок вверх, на манер тётушки.
— Хоть до царей пойдём! — Устинья вторила ей.
— Да, да! Не послушает Пётр Алексеевич, пойдём к Ивану Алексеевичу!.. Или на могилу к нему, если помрёт всё же! Дух из-под земли достанем!
— Что ты такое говоришь?!
— В чём я не права?! Все знают, что здоровье Его Величества сдает…
Пока сестры бранились, Даниэла молча улыбалась. Напряжение отступало, утягивая за собой и боль. Потихоньку, капля за каплей, воспоминания и ощущения двух жизней сливались воедино. «Теперь я понимаю, почему людям не разрешают помнить свои прошлые жизни. Это тяжело…».
— Покажите-ка подарки, и что сами накупили. — прервала она спор одной короткой фразой.
— Вот так! Снова улыбаешься, любовь наша! — Устинья кинулась к ней на шею и совершенно бесцеремонно потёрлась лицом о грудь Даниэлы. — Примерим-ка! Авдотья Андреевна, наряды!
Девчонки позвали слуг и вскоре те принесли в комнату четыре больших короба со всевозможными одеждами, тканями и украшениями. «По всей видимости, они кидали туда всё, что им понравилось», — невольно подумала Даниэла, перебирая обновки сестер.
Весь оставшийся вечер они красовались новыми платьями и Даниэла совершенно забыла о прежнем трауре по ментальной целостности. Её родные сёстры были прекраснейшими и любимейшим ангелами, коих она холила и лелеяла, и понимание того, что не во всех своих жизнях она была изгоем, давало внутреннюю силу. Да и характер её медленно менялся — в 21 веке она всегда сторонилась эмоций и, можно сказать, не чувствовала их так, как другие люди. У неё был свой замкнутый мир и понятия, которые не принимались окружением. Мама из той жизни говорила ей, что она даун и умственно отсталая, при этом ко врачу её никогда не водили и диагноза такого у неё не стояло — те родители боялись, что соседи будут плохо говорить о старшем сыне и не найдут ему невесту. «Я всё понимаю. Если сестра больная, то как же продать брата?» — сказала она как-то, за что потом ходила пару дней с красными, змееобразными следами вокруг шеи.
Здесь же, в 17 веке, она знать не знала, что эмоции живут отдельно от неё. За исключением официальных обедов и встреч, она, будучи Марфой, не скупилась на скандалы, ворчание и женские манипуляции. Сёстры ей восхищались, отец баловал, а тётушка, пусть и читала нотации, никогда сурово её не наказывала. Словом, она была довольно капризной в будуарных беседах.
Симбиоз замкнутой, холодной девушки и капризной, но утончённой аристократки постепенно обретал форму. И Даниэлу это пугало и успокаивало одновременно. И она даже подумывала придумать себе имя, чтобы отличать нынешнее состояние от «чистых» жизней. Даниэла — 21 век, а Марфа — 17–18 век, и будто бы во избежание путаницы ей хотелось называть себя как-то ещё. Так, чтобы она одна знала это имя и могла напоминать себе о пережитом опыте.
Но это всё размышления, которым, как бульону на говяжьих костях, требовалось время на приготовление.
— Покойного сна, проснись с улыбкой! — подмигнула Устинья, стоя вплотную с сонной Авдотьей, после чего захлопнула дверь в покои старшей сестры.
— Утра вечера мудренее… или это не из этой сказки?
※※※
Вечером в гостиной было тихо — часть слуг суетилась на кухне, часть сопровождала Устинью на прогулке по Кукую, а Авдотья целый день спала — видимо, после поездки сильно утомилась и нагоняла убегающий отдых уже дома. Отец был на службе. Даниэла читала возле печи-голландки в лёгком шёлковом платье, полностью закрывающем все женские прелести.
— Закончила, — захлопнула она книгу и наконец встала. Пламя пригрело её настолько, что хотелось освежиться. Аристократка подошла к ближайшему окну и распахнула его — снег уже лежал на крышах домов, как белое покрывало. Издалека раздавались колокола церквей, возвещающие о наступлении шести часов.
— Ты же здесь? — сказала она в пустоту. Из воздуха над её головой появились сначала светящиеся рога, а затем и всё остальное.
— Хочешь поговорить? — Аспергиус, который исчез и не появлялся после смотрин неделю назад, вновь престал перед ней — такой же, как и прежде, будто бы нереальный. — Да. Знай я, что ты сразу появишься, позвала бы раньше.
— Хм?! — Не думала, что слуги хаоса действительно захотят общаться с людьми как с равными собеседниками. — облокотившись на подоконник, она искоса посмотрела на него. — Слуги хаоса? Ты про Аспергиусов? — Я думала, это твоё имя. — И да, и нет. — он задумчиво облетел он её, — Зови как хочешь, Даниэла.
— Говоря об этом… Как называется моя ячейка?
— Муи-и-ннн-ааа-иии-сэика-майо, — Аспергиус вдруг исчез с прежнего места и появился прямо перед её лицом, внимательно всматриваясь в девушку своими золотыми глазами, — Стало интересно? Боишься? Радуешься? Что, что из этого?
Девушка чуть нахмурилась и изящным пальцем оттолкнула его подальше: — Не приближайся так, это нервирует.
Хранитель пустонии как ребёнок заметался на месте, мотая рогами в нетерпении:
— Так что, что же случилось? Почему ты меня позвала? Почему спросила про ячейку?
Изначально Даниэла собиралась честно сказать, что выбирала себе «кодовое имя», но услышав странное название для хранилища своей души и столкнувшись с таким нетерпением от мифического сатира, она передумала.
— Скучно, — капризно протянула она и надула губы. Раз так, останется Даниэлой. Какая разница? — Прекрати мельтешить перед глазами. Ты слишком шумный.
— Звучит как оскорбление… это же оскорбление да? Меня ещё никто не оскорблял! Не то, чтобы я часто общался с людьми… Всё же ты странная.
— Отчего же?
Он сделал в воздухе пируэт, приземлившись на пуфик для ног, стоящий в неосвещённом углу:
— Люди часто винят друг друга. Я столкнул два твоих сознания и заставил пережить боль. Вместо гнева ты зовёшь меня, когда скучаешь… Разве не винишь меня? Не злишься? Ты должна злиться!
Даниэла вопросительно приподняла бровь:
— Не должна.
— Вот видишь! А ещё спрашиваешь, почему ты такая странная! Ууу-и-и ммми-и-и! (Не понимаю!)
— Ты объяснил, что мог. Да и ситуацию уже не исправить. Я не собираюсь спасать мир, у меня нет интереса к геройству, но если надо прожить эту жизнь с осознанием того, что моё существование может повлиять на то, выживет мир или нет… я справлюсь. Главное не думать об этом так часто, как ты этого от меня хочешь.
— И всё же ты странная…
— Могу сказать тоже самое и о тебе. Ты слишком эмоционален для… наблюдателя?
Аспергиус гордо вскинул голову и фыркнул:
— Я сам выбрал чувствовать!..
— Этим ты и необычен. Я не видела других хранителей пустонии, но внеземные существа в моём понимании далеко не такие, как ты. — Даниэла закрыла ставни и, тяжело вздохнув, села в кресло напротив пуфика для ног, — Впрочем, отложим эти рассуждения на потом. Раз ты всё равно здесь, то расскажи о себе ещё. Что такое пустония, по какому принципу вы работаете, кто такие Аспергиусы… Также мне интересен ваш язык. Я могу его выучить?
Аспергиус скрестил руки на мохнатой груди, пристально уставившись на девушку с хитрым прищуром. Его контакт с людьми до этого ограничивался лишь путешествием в один из их городов когда-то очень давно, когда он только появился на свет. Но следил он за ними всегда. Люди были одними из творений пустонии, похожими на них самих. Хранители, выбравшие познать колебания пустонии, узнавали о «чувствах». Поэтому Аспергиус знал, что чаще всего живые существа при близком контакте с пустонией испытывали страх, гнев, печаль… однако он до сих пор не мог понять, чем же движима Даниэла.
Но рассказать ей больше ничего не мешало. Поймёт она или нет — уже другой вопрос.
— У нас нет как такового понятия «себя». Мы можем как чувствовать, так и нет. Практически никто не хочет «чувствовать», потому что человеческие страсти слишком чужеродны для нас, словно неизлечимая болезнь. — он перевёл дыхание, а затем продолжил, — Пустония — это энергия, это сущность, жизнь, смерть, лист, человек, дерево, металл, радость. Это всё, что ты захочешь. Также и мы. Мы наблюдаем за ней, а она — за нами. Таких, как у вас, имен у нас нет. Для нас важно не само имя, сколько то, что ты в него вкладываешь. В языке пустонии самое важное — это звук. Наша магия, если переводить на современный язык, рождается из звуков, а не из слов. Мы вкладываем в них намерения и поэтому они обретают смысл.
Даниэла придвинула ноги к себе и, обняв колени, положив на них голову:
— Научи.
Аспергиус несколько неловко постучал копытами, после чего начал медленно говорить: — Язык пустонии звучит не так, как человеческий. Он идёт не от горла, а отсюда, — он коснулся копытцем своей груди, — Почувствуй, как звучит для тебя намерение. Как оно пахнет, как выглядит, какие буквы тебе хочется произнести, а какие — нет. Ни для одного слова нет фиксированного звука. Закрой глаза и глубоко вдохни, а затем… ну, представь, что у тебя из сердца что-то вырывается, а рот становится проводником. Если выучишь, то сможешь видеть потоки пустонии… Чувствовать, где они рвутся, связываются и сплетаются в новые. Некоторые люди знают наш язык, но почти никто не умеет использовать его по назначению. Кхм, ты всё поняла? Тогда пробуй!
Он замолк, трепетно прижимая лапы к груди, а через секунду и вовсе сбежал, будто отвергнутый первой любовью школьник.
Даниэла ещё как-то время смотрела на то место, где он витал, после чего вернулась к себе в комнату. Усевшись перед зеркалом на туалетном столике, она взяла себя за горло и закрыла глаза. Под тёплой ладонью чувствовалось, как мерно вздымается и опускается хрящ, как расширяются лёгкие, как течёт слюна. Как бешено бьётся сердце, увлечённое новым таинством. На удивление легко ей было представить, что сердце её оплетает трепещущий комок из света и искр.
— Ы-ы-ы м-мм! — выдала она и вся вздрогнула, согнувшись в груди, — Э-э э ыыы…
Служанка Соня, собиравшаяся было постучать к госпоже, остановила кулак в трёх сантиметрах от двери. Увидев её странное выражение лица, другая служанка подошла и шёпотом спросила:
— Что застыла то?
— Прислушайся.
Вторая девочка осторожно приблизилась к щели, услышав тяжёлое хрипение, как у генерала после выпивки, и отвратительные гортанные звуки.
— Может, государыня плачет?
— Не похоже… Думаю, она поёт.
— Ох, — вторая служанка зажала рот ладошкой, сочувственно посмотрев будто бы сквозь стену.
— Давай не будем говорить, оставим её… наедине.
— Да, да, давай пойдём…
Девочки спешно ушли, предупредив всех слуг в доме, чтобы не беспокоили юную госпожу.
Глава IV. Песня Пустоты
Даниэла никогда не училась петь. Мама «из будущего» пыталась отдать её в церковный хор, но затем передумала также быстро, как возненавидела её. Амёбное лицо дочери, по её мнению, могло испортить их семье репутацию среди других прихожан. «В прошлом» генерал Мантейфель обеспечил дочерям хорошее домашнее образование, однако пению они не учились.
Несмотря на отсутствие способностей, Даниэла считала, что язык пустонии она таки освоила. Прошло недели две с тех пор, как она начала тренироваться. Аспергиус появлялся иногда, комментируя что получается, что нет, а затем также резко исчезая. Что касается Брюса, то письма от него приходили исправно.
В самом первом письме Яков извинялся, что приехал так спешно, и не успел познакомиться с её сёстрами — видимо, как блюстителя своей репутации, его сильно шокировало, что в доме на момент смотрин не было ни младших, ни старших женщин, за исключением слуг. Непонятно, мучило его чувство вины или нарушение этикета, однако извинения Даниэла приняла, особо не вчитываясь. Её порядком утомили разговоры о светских нормах.
В последнем же письме новоиспечённый жених приглашал её, сестёр, Катерину Васильевну и Лизоньку на обед в особняк семейства Балк. Видимо, пары недель ему хватило, чтобы разузнать обо всех связях их семейства. На него Даниэла тоже ответила скромно и коротко — страсть от первой встречи уже подутихла, и сейчас она предпочитала тренировки пылкой любви.
И вот утром перед назначенной трапезой Даниэла услышала заветное:
— Хи-е! Ба-ба! (Браво! Основы ты усвоила!)
— Ф-ф-ф-ф? (Ты понимаешь меня?)
— Ха-ах! (Да!) — воскликнул Аспергиус, появившийся также неожиданно, как и всегда. Раскинув лапы в стороны в позе восхваления солнца, он вдруг застыл, озарённый некой гениальной идеей.
Перевернувшись вверх тормашками, он пропел со страстью. — Пара-пири па! (Ты могла бы помогать мне, как я сразу не подумал!)
— Н-ны-ы-ы-н? Аману-у. (Помогать с чем? Я всё ещё ничего не вижу.)
— Нья! (Ты и не смогла бы без моей помощи!) — Аспергиус рассмеялся, — Пипи-ру-пау! (Если бы каждый мог видеть потоки пустонии после того, как освоил бы язык, мир бы сошёл с ума!)
— …Ты обманул меня?
— Хаи-и но-о! (Нет-нет! Просто не сказал всей правды!) — он подлетел к ней вплотную и улыбнулся. Улыбка на козлиной морде, к слову, выглядела весьма специфично. — Тур-тур ля! (Закрой глаза, дыши глубже и максимально расслабься!)
Не дождавшись ответа, он поднёс копытце к центру её груди и легонько постучал. Даниэла, сама того не желая, закрыла глаза и вдруг ощутила, что по телу словно растёкся теплый поток воды, мгновенно расслабив напряжённые плечи и спину. Она обмякла, утонув в мягкой перине, и со стороны выглядела так, будто мирно спит.
— Бу бу-у! (Будет больно!) — всё также нетерпеливо сказал он, а затем слегла потряс головой — золотые искры с его рогов полетели вниз, окутывая девушку с ног до головы.
«Когда смогу двигаться, обязательно скажу, что повёл он себя некрасиво…»,— Даниэла нахмурилась, но в этом состоянии не могла пошевелить ни единым мускулом.
Внезапно её тело начало колоть — лёгкие покалывания начались изнутри, почки, печень, желудок… тяжёлые, резкие уколы стали бить её кожу или то, что под ней. Мозг словно вскипел, обрамлённый огненным нимбом. С каждой секундой ощущения всё накатывали, принося новые мгновения боли. На упаковках сигарет писали «Мучительная смерть» и Даниэла изредка спрашивала себя — как это? Она никогда прежде не умирала, но если бы ей пришлось объяснить кому-то, что такое мучительная смерть — то, наверное, она именно такая.
Спустя бесконечность, судя по ощущениям, где-то в районе груди застрекотало. Будто бы оттуда вылез богомол и своими тоненькими, длинными ножками шествовал по её ребрам прямо к шее. Или их было несколько и это были вовсе не богомолы. Даниэла упустила тот момент, когда колебания воздуха стали такими же ощутимыми, как прикосновения.
— Ха-а-а. (Можешь открыть глаза.) — раздался сверху шёпот.
Девушка послушно распахнула веки — не то, чтобы у неё был выбор. Вместо привычного пейзажа перед её взором предстал мир, полный градиентных синих волокон, сплетающихся друг с другом во всевозможных направлениях. Косы багряно-синего цвета вдали двигались и дышали, волны платиново-голубого покачивались на ветру там, где на её памяти возвышался сад, а лазурные тоненькие бантики кружили везде и всюду, словно бумажные цветы, которые ребёнок сбросил с балкона в честь наступления весны.
— Красота… — приподнявшись на локтях, ошеломлённо произнесла Даниэла.
— А-а-а. (И правда.) — Аспергиус хихикнул, — Тараи-и. (Запоминай сейчас, тренируйся, помогай потом.)
— С чем помогать? — одними губами произнесла она, разглядывая необычные волокна на руке, — Это связано с тем, как часто ты исчезаешь?
— Отчасти. Скоро ты и сама столкнёшься с этим, пусть будет сюрпризом! Сюрпризы — это здорово! — Он отвел глаза, оставив послевкусие тайны на устах. — Чтобы вернуть всё как было, просто подумай об этом. Тоже самое и наоборот!
— Довольно просто, — несколько раз попробовав, Даниэла была уверена, что больше не ошибется. Ни получая повалу и поклонение, ни находя антиквариат на раскопках — она никогда прежде не испытывала такого чувства. Счастье вперемешку с онемением, будто после падения. — Что ты сделал со мной?
— Улучшил восприятие в несколько десятков тысяч раз, только и всего. Ты создана из пустонии и, естественно, имеешь предрасположенность к тому, чтобы распознавать её. Считай, это моя… м-м-м, компенсация? Да. Я испытываю неприятное чувство, которое не могу описать, когда вспоминаю, как грубо соединил «точки вхождения».
— Ясно, — пробормотала она. В голове как в замедленной съёмке прокрутились те горькие ощущения, что настигли её во время этого процесса.
— Не благодари! Я и не такое могу! — хвастливо вскинул подбородок он, потирая свою козлиную бородку.
— Аспергиус...
— Да-да!
Даниэла благочестиво сложила ладони на коленях и посмотрела на него так, будто видела перед собой жареного кальмара на шпажке, а не величественно посланника:
— Не сковывай меня так больше. Я сама закрою глаза и расслаблюсь, в помощи ничьей не нуждаюсь.
Он растерянно ойкнул, в страхе попятившись за шкаф:
— Н-ну… Я…
И, обуреваемый стыдом, в следующих миг исчез. Даниэла саркастически хмыкнула: «Его всё ещё легко напугать. Это даже мило».
※※※
Через три часа она встретилась с сёстрами. Устинья была одета в жёлтое платье, заказанное недавно из-за границы — тяжелый, приталенный шёлковый роб с глубоким декольте и шлейфом. Лиф был жестким, на китовом усе, а широкая юбка ниспадала мягкими складками. Авдотья носила нежно-розовое платье из парчи, с короткими, до локтя, рукавами, откуда эффектно выглядывали многоярусные кружевные манжеты — ангажанты. Даниэла же снова выбрала из гардероба синее платье: в 21 веке это был её любимый цвет и, видимо, в прошлом тоже — всевозможные оттенки синевы и сирени были в распоряжении её гардеробной. Волосы троицы были уложены в сложные пучки, выглядящие как нежные бутоны розы, а на шее и запястьях белел жемчуг.
Младшие были взволнованы предстоящей встречей с женихом старшей сестры. Даниэла должна была ехать вместе с Яковом в его экипаже, в то время как они в карете семьи Мантейфель, поэтому им не терпелось задать каверзные вопросы красавцу-офицеру до этого момента.
Брюс приехал в назначенный час. Увидев его издали с белой бутоньеркой в руках, Даниэла вдруг вспомнила, что он по-прежнему прекрасен и вообще-то ей нравится, и что на протяжение трёх недель на письма она отвечала «скушно». Смущение настигло мгновенно, но тут же скрылось за прозрачной вуалью стойкости и толстокожести.
Дождавшись, пока он подойдёт поближе, девушка присела в лёгком реверансе, после чего решила сказать что-то, чтобы не казаться совсем уж равнодушной:
— Искренне приветствую, государь мой Яков Вилимович. Давно мы с Вами не виделись.
Положив одну руку на грудь, а вторую за спину, он слегка поклонился ей. Не понятно, показалось Даниэле или нет, но вид у жениха был крайне игривый:
— Солнца над Вашей головой, милейшая Марфа Андреевна. Тосковали ли Вы по мне?
Вспомнив, как перенервничала в прошлый раз, Даниэла постаралась быть честной и тихо выдавила, прикрывая рот веером:
— Тосковала.
— Лестно слышать, ведь я тоже, — целуя руку, он заглянул ей в глаза и вручил бутоньерку. — Как ваше самочувствие?
— Не хвораю, — цветы оказались на удивление ароматными, вероятно, сорванными этим утром.
— Вы сегодня великолепно выглядите.
«Ты ещё лучше. Такой красавчик в этом кафтане… Мало кто из жителей слободы носит русскую одежду, Петр ему лично разрешил? Это о многом говорит. Благо без парика…»
Они ещё немного поговорили, после чего Якова с двух сторон окружили молоденькие девушки. Авдотья преграждала ему пути к отступлению, в то время как Устинья радостно хлопала в ладоши, привлекая к себе внимание:
— Марфа Андреевна, представьте нас! Да побыстрее!
Даниэле ничего не оставалось, кроме как тяжко вздыхать от энергичности юных особ:
— Яков Вилимович, по правую руку от Вас — Устинья Андреевна, по левую — Авдотья Андреевна. Они родились на пару лет позже меня, но наши отношения довольно близки. Сёстры мои, перед Вами мой жених, Яков Вилимович Брюс, майор инженерных войск.
— Здравствуйте, приятно с вами наконец познакомится, — он коротко кивнул им и, согласно этикету, сделал вид, будто целует им руки, — Марфа Андреевна слишком добра ко мне — чин мне официально подтвердят только после Святок.
Стоило только официальному знакомству состоятся, как неугомонная Устинья закидала мужчину серией вопросов:
— Яков Вилимович, сколько зарабатываете? Сколько у Вас особняков? А какие у Вас отношения в семье? Дружны ли Вы?
Брюс терпеливо отвечал на все, не моргнув глазом:
— Родовой особняк делим мы с братом Романом Вилимовичем. По службе получил здесь свой клочок земли и строюсь. У нас гармоничные отношения в семье — не плохие, но и не такие близкие, как у Вас с Марфой Андреевной. Госпожа Балк — уважаемая мною сестра, пусть и не по крови, сделавшая многое для того, что мы четверо… сорванцов встали на ноги. Я искренне бы хотел познакомить вас с ней, — последнюю фразу он уже адресовал Даниэле.
Авдотья кивнула, явно удовлетворенная ответом, Устинья же хотела спросить ещё что-то, однако Даниэла встала между ними и сказала:
— Сядем по каретам. Мы и так здесь задержались.
Девчонки надулись — они явно собираясь помучить жениха вопросами чуть дольше, но Даниэле было всё равно. Восхищение этим мужчиной, казалось, глубоко укоренилось в её сердце, поэтому от настойчивых вопросов у неё был флёр какого-то интервью. Будто артиста после концерта окружили журналисты с камерами, а она, как его менеджер, должна была побеспокоится о том, чтобы увести «звезду» подальше от «телескопов».
Яков не вырывался, наоборот, поудобнее перехватил её руку и положил себе на предплечье, сравнявшись в скорости шага. Разница в росте у них была впечатляющая: избушка на тонких ножках и Колокольня Ивана Великого, но на радость юных девочек, чей интерес был устремлён на совместимость пары, смотрелись они гармонично.
— Уважаемая государыня Марфа Андреевна, скромный слуга Андрюшка к вашим услугам, — дверь кареты им открыл веснушчатый мальчик с рыжими кудряшками.
Даниэла кивнула ему и подозвала свою служанку Соню, ожидавшую в стороне. Когда господа уселись, Андрюшка и Соня тоже залезли внутрь. Сегодня они были в качестве сопровождения и в их обязанности входило только составлять компанию паре в экипаже, в остальном «Марфа Андреевна» с лёгкой руки позволила девчонке заниматься чем хочется. Жених обещал, что её Соню обязательно сопроводят в комнату слуг на застолье.
— Не представишься?
Соня быстро пролепетала что-то и съежилась в уголке, стараясь не смотреть на мальчика.
— Ничего страшного, Марфа Андреевна. Андрюшке полезно встречать безразличие, а не то зазнается, — сказал Брюс, с явным удовольствием наблюдая за смущением своего сопровождающего.
«Точно. Они же примерно одного возраста, — запоздала поняла Даниэла, — Это такназываемая щенячья любовь?»
За исключением этого, поездка прошла спокойно. В доме на краю улицы их уже встречали слуги и Лизонька, выскочившая наружу с чем-то съедобным. Так как обед официально не начался, с вероятностью 90% она выпросила закуски, карауля дверь кухонной пристройки.
«Опять она ест на ходу, — с нежной безысходностью подумала Даниэла, — Вот уж для кого этикет не писан. Тётушка не успевает ругать».
Внутри особняка их вышла поприветствовать статная, рыжеволосая женщина с пышными формами, которые подчёркивало её приталенное платье с глубоким декольте. Когда она улыбалась, вокруг её глаз и губ собирались маленькие морщинки, нисколько не умалявшие её красоты. Еще до того, как их представили, Даниэла уже догадалась о её личности.
— Добрейшего дня вам, — Елена кивнула гостям.
Во время знакомства руки Даниэлы чуть дрожали. Сёстры за её спиной тоже поклонились, ожидая, пока Яков закончит представлять их. Во время разговора до трапезной они узнали, что Роман сегодня крайне занят на службе, поэтому не смог приехать, но прислал подарки для девушек и клялся, что слышал о невестке исключительно хорошее. Впрочем, Андрей Исакович отсутствовал по этой же причине. Компанию гостям составлял Андрей-который-сводный-брат, Николай Иванович Балк и дети семейной четы.