В Тени Темного Мага

Под подозрением

Яркий луч солнечного света резко ударил по глазам. Недовольно сморщив нос, я зажмурился и с мучительным стоном спрятался под одеялом.

– Просыпайся, красавчик, – раздался рядом со мной женский голос. – Ну и срач же ты развел. Знаешь, милый, иногда я думаю, что ты просто обязан удвоить мне зарплату.

Я с трудом высунулся из-под одеяла и, щурясь от солнца, попытался осмотреться. После возвращения домой я умудрился изрядно напиться и вырубиться. Но хотя бы до кровати сумел доползти, уже хорошо.

– Знаешь, Крис, видя, как ты всегда проводишь свои выходные, я начинаю искренне переживать за твою печень, – не переставал причитать голос. – Это неправильно, ты так себя в могилу сведешь.

Я присел на кровати и попытался осмотреться. Рубашка, брюки и пиджак были разбросаны по полу, а рядом с кроватью валялась пустая бутылка из-под водки. На столе около окна стояла заполненная окурками хрустальная пепельница. Рядом со столом подметала пожилая, темнокожая женщина с добродушным, морщинистым лицом и открытой улыбкой. Она уже давно была на пенсии, но подрабатывала у меня домработницей. Мадам Ларами была единственным человеком, с которым я мог не притворяться и быть самим собой. Женщина пританцовывала, напевая себе под нос какую-то незнакомую мне мелодию. Внезапно она выругалась и, брезгливо сморщив нос, резким движением руки вытряхнула содержимое пепельницы в мусорный пакет.

– Мадам Ларами, – прохрипел я и встряхнул головой, сразу же пожалев об этом жесте. – Что вы здесь делаете в такую рань? Сегодня же суббота.

Женщина подняла с пола мои смятые вещи, аккуратно расправила их и повесила на спинку стула.

– И тебе доброе утро, милый. Мы же договаривались, что я приду сегодня, а потом уеду к сыну на неделю. Забыл?

Я молча кивнул и завалился обратно на подушку.

– Крис? – начала домработница, и в ее голосе послышались беспокойные нотки.

– Что?

– Ты… Только не пойми меня неправильно, но мне кажется, тебе нужно взять паузу. Съезди в отпуск, познакомься с кем-нибудь, в конце концов! Так больше продолжаться не может. То как ты живешь, это… Это билет в один конец. Может, ты хочешь поговорить?

Мадам Ларами замолчала, ожидая от меня ответа, но я лишь тупо пялился в потолок, совершенно не желая копаться в недрах своей души и уж тем более говорить об этом, пусть даже с единственным человеком, которому я доверяю.

– Ладно, раз уж ты упрямо молчишь, то я, пожалуй, пойду, – вздохнула мадам Ларами, направляясь к выходу. На секунду она задержалась в дверном проеме и с теплой, какой-то едва уловимой грустью посмотрела на меня.

– Если ты все-таки захочешь поговорить, то знаешь, где меня найти. До встречи.

Что-то тихо бормоча, мадам Ларами вышла из спальни, а спустя минуту и из квартиры. Я услышал, как щелкнул замок входной двери, тяжело вздохнул и кое-как заставил себя подняться с кровати. Но только я сделал шаг в сторону душа, как вдруг раздался пронзительный звонок в дверь.

– Суббота, – сердито прошипел я, морщась от подкатившей к горлу тошноты, – кто, черт возьми, может припереться в такую рань? – я натянул спортивные штаны и, матерясь и шатаясь из стороны в сторону, поплелся открывать дверь.

На пороге стояли два человека. Один высокий, пожилой, лысый чернокожий мужчина с внимательным, колючим взглядом и увесистой кожаной папкой под мышкой. Рядом с ним стоял смуглый, молоденький парнишка с наглыми карими глазами, кудрявыми черными волосами, жвачкой во рту и неприлично смятым блокнотом в руках. Он неловко переминался с ноги на ногу и без конца озирался по сторонам. Оба были одеты в классические темные костюмы, белые рубашки и галстуки. К горлу вновь горячей волной подкатила тошнота и какое-то дурное предчувствие, что визит этих двоих явно не предвещает ничего хорошего.

– Мистер Моэм? – прогремел пожилой мужчина, как только я открыл дверь, и, не дожидаясь ответа, сунул мне под нос отполированный до блеска полицейский жетон. Я молча кивнул и слегка прокашлялся, пытаясь сосредоточиться на визите столь неожиданных гостей. – Детектив Джереми Уилсон, убойный отдел. А это мой напарник, детектив Росс. Вы не будете против, если мы войдем?

Его вопрос не предусматривал возражений, поэтому я молча отошел в сторону и пропустил полицейских внутрь. Детектив Росс вошел в коридор, громко присвистнул и, с любопытством вращая головой, стал озираться по сторонам, с жадностью разглядывая дорогой интерьер моей квартиры в стиле ар-деко. Он вольготно разгуливал из угла в угол и то и дело цокал языком, при этом противно чавкая жвачкой. Я проводил полицейских в гостиную и уселся на огромный бежевый диван. Детективы последовали моему примеру и заняли кресла рядом с небольшим дизайнерским столиком.

– Не будем ходить вокруг да около, мистер Моэм, скажите, где вы были вчера между десятью часами вечера и шестью часами утра? – деловито закинув ногу на ногу и глядя мне прямо в глаза, спросил детектив Уилсон.

Я напряг мозг и попытался восстановить цепочку событий вчерашнего вечера.

– Я уехал из офиса в начале десятого.

– Куда? – тут же спросил детектив и, не моргая, стал буравить меня взглядом, пока его напарник что-то шустро строчил в своем блокноте. Казалось, еще немного, и я вспыхну под пытливым взглядом мистера Уилсона. Поэтому я отвел глаза в сторону и небрежно пожал плечами.

– В клуб «Супериор».

– Как долго вы там были?

– Не знаю. Не более часа, а может, меньше. Не засекал.

– Вам знакомо имя Аарон Хьюз?

– Да, знакомо. А в чем, собственно, дело?

– А дело в том, мистер Моэм, что он умер прошлой ночью.

Сказать, что меня это нисколько не удивило – ничего не сказать. Вчера, когда я в последний раз видел этого наркомана живым, он был настолько обдолбанным, что неизвестно, как он вообще стоял на ногах и не помер прямо за столиком в клубе. Поэтому я уверенно озвучил свои предположения полиции, надеясь, что на этом их визит и закончится.

– Передозировка? Не удивлен.

Детектив Росс, до этого без конца калякавший ручкой в блокноте, наконец поднял на меня взгляд и перестал чавкать.

– Нет, мистер Моэм. Он был жестоко убит в своем доме около пяти часов утра, – детектив Уилсон заерзал в кресле и скрестил руки на груди.

Теперь пришла моя очередь уставиться на полицейских. В голове крутилась куча вопросов, но мистер Уилсон, словно прочитав мои мысли, сразу же ответил на несколько из них:

– Дверь была не заперта. Он явно сам впустил убийцу в дом. А одним из последних, с кем его видели живым, были вы.

Слова детектива, словно тяжелая туча, повисли в воздухе. Я судорожно восстанавливал в уме события прошлой ночи, стараясь сохранять хладнокровное спокойствие.

– Да, я поздоровался с ним, и почти сразу уехал. Он был знаком со многими в клубе. И я более чем уверен, что помимо меня его видели еще с кем-то. Он был очень… общительным человеком.

– А после клуба? – мистер Уилсон пропустил мое замечание и, не сводя с меня глаз, медленно достал из папки несколько больших фотографий и веером разложил их на столе. – Куда вы поехали после клуба, мистер Моэм?

– Домой, – твердо, почти с вызовом прохрипел я и взглянул на фото.

Моим глазам предстала удручающая, зверская картина. На фото во всех подробностях было изображено безжизненное тело Аарона, больше напоминающее разбитый манекен, а не человека. Оно лежало на каменной плитке около бассейна и было едва узнаваемым: руки были широко раскинуты, из носа и слегка приоткрытого рта тонкой струйкой сочилась розоватая пена, на веках проступили огромные, фиолетовые, почти черные синяки, а голова была неестественно повернута и смята в нескольких местах. Я положил ладонь левой руки на одну из фотографий и ощутил неприятный холодок в кончиках пальцев. Четкий признак того, что в его смерти виноват кто угодно, но только не человек.

– Это все очень печально, но я-то тут причем? – спросил я, с трудом отрывая руку от фото.

– Кто видел как вы входили домой? Кто-то может подтвердить, что всю оставшуюся ночь вы провели дома? – не унимался детектив Уилсон. Он сгреб фотографии со стола и убрал их обратно в папку. – Сосед, швейцар? Может, ваш личный водитель? Судя по всему, вы можете себе его позволить. У вас есть жена или любовница?

Я криво усмехнулся, понимая, что дело не просто пахнет жареным, а вовсю дымит и воняет горелым, потому что моего возвращения никто не заметил. Разве что камеры, установленные при входе. Черт, да я и сам с трудом помнил, как добрался домой. Я наклонился немного вперед и бросил взгляд на потрепанную папку в руках пожилого детектива.

– Вы намекаете на то, что это я так его разукрасил? Прикончил, а потом спокойно уехал домой и пошел спать, как ни в чем не бывало? Серьезно?

Мистер Уилсон вдруг расплылся в широкой улыбке и слегка склонил голову набок.

– Что вы, мистер Моэм, – с легким укором в голосе произнес он, – я допрашиваю и подозреваю каждого, кто был знаком с покойным. Просто вас я подозреваю чуть больше, чем остальных, – детектив многозначительно приподнял бровь и громко, словно поставив жирную точку, хлопнул рукой по папке. – Видите ли, есть один маленький нюанс. На зажигалке, которая была найдена неподалеку от тела мистера Хьюза, обнаружили ваши отпечатки.

В воздухе мгновенно повисло тяжелое напряжение. Я сердито взглянул в глаза детектива и уверенным тоном заявил:

– И вы считаете, что это повод? Моя зажигалка сломалась, и он одолжил мне свою. Все на этом.

Мистер Уилсон лишь безразлично пожал плечами, порылся в кармане своего пиджака и бросил на стол смятую визитку.

– У вас было несколько инцидентов с полицией за драки в колледже.

– Было дело.

– И еще когда вы учились в школе.

– Да вы прикалываетесь…

– У меня плохое чувство юмора, мистер Моэм. Так почему же? Что произошло тогда в школе?

– Серьезно? Я был совсем ребенком, не помню.

– А я почему-то так не думаю.

Я опустил взгляд и принялся рассматривать толстый ворс бежевого ковра в надежде уйти от нахлынувших воспоминаний. Но каждое слово, произнесенное детективом, словно безжалостный лом, вновь и вновь срывало замки с потаенных дверей моей памяти.

– Мы навели о вас справки, мистер Моэм. В детстве вы какое-то время жили в приюте для несовершеннолетних. Потом вас распределили в приемную семью, из которой вы с завидной регулярностью сбегали. Иногда очень даже успешно. Припоминаете?

Детектив понял, что попал в цель, и деловито откинулся на спинку кресла. Я же молча таращился в пол, чувствуя себя нашкодившим первоклассником в кабинете директора. А тем временем детектив продолжал воскрешать в памяти события прошлых дней:

– Школа «Святой Марии». Интересная история там приключилась. Жестокая драка средь бела дня, после которой несколько детей были доставлены в больницу с рваными ранами на теле. Не расскажете, что там случилось? Тогда вы заявили полиции, что не знаете, что произошло.

– Это было давно. Я плохо помню, с чего все началось. Но точно знаю, что они получили по заслугам. Я говорил полиции, что это они на меня напали. Этого вы не видели?

– Конечно, видел, – просиял детектив и поднялся с кресла. – Вот только еще в вашем пухлом досье я видел очень жестокого ребенка, который необъяснимым образом покалечил своих одноклассников и умудрился выйти сухим из воды. А сейчас я вижу очень успешного, взрослого мужчину с далеко не безупречной репутацией, чьи отпечатки были найдены на месте преступления, и алиби у него тоже… так себе. Удивительное совпадение, не правда ли? Думаю, что на сегодня мы закончили.

Детектив Росс щелкнул кнопкой своей ручки, спрятал ее в кармане пиджака и захлопнул блокнот. Словно по команде, полицейские синхронно развернулись и направились к выходу.

– Ах да, чуть не забыл. Вы же знаете девушку по имени Мия? – обернувшись, вдруг спросил детектив Уилсон.

Я кое-как проглотил ком, вновь подкативший к горлу. Мало мне одного трупа наркомана, так теперь еще и шлюха в деле появилась. Не так я представлял себе расплату за свое пьяное легкомыслие…

– Насколько я знаю, она тоже мертва, – сквозь зубы процедил я, вспомнив про проституку из клуба и понимая, к чему клонит детектив. – Дайте-ка угадаю, там тоже нашли мои отпечатки?

Детектив холодно улыбнулся и манерно поправил лацканы своего пиджака.

– Пока нет. Но не уезжайте далеко, мистер Моэм. Мы с вами еще обязательно встретимся. У меня к вам будет еще очень много вопросов.

Последние слова детектива Уилсона, словно густой ядовитый туман, остались неподвижно висеть в воздухе. Я не стал провожать своих незваных гостей и остался сидеть на диване. Я слышал, как щелкнул дверной замок, и спустя секунду остался в полной тишине. Словно сбивающая с ног лавина, на мою голову обрушилось давно забытое прошлое…

Дождливая ночь, рваный свет фар на мокром асфальте и мягкий голос Скотта Маккензи, доносившийся из радиоприемника. В то время моя семья жила в маленьком, живописном городке под названием Лейк-Плэсид4. Мы возвращались домой после отпуска в Нью Йорке; пели песни, хрустели чипсами, строили планы на осень и даже уже вовсю обсуждали подарки на Рождество, как вдруг… Удар. Пронзительный визг тормозов, крики, скрежет покореженного металла, хруст ломающихся костей, детский плач, оборванный в одну секунду, а затем… Затем тишина. Глухая, давящая, нарушаемая лишь мерным, похоронным стуком дождя по асфальту. В той аварии, где в нашу машину влетел грузовик, не выжил никто. Никто, кроме меня и пьяного водителя того проклятого грузовика. Он уснул за рулем и умудрился отделаться лишь парой царапин. Мой отец лежал на руле, намертво вцепившись в него пальцами, а в рваной ране на его шее виднелся осколок шейного позвонка. Мой младший брат, которому недавно исполнилось пять, как и я, сидел в своем детском автокресле и смотрел на меня пустыми, кукольными, голубыми глазами и огромным осколком во лбу, а из его рта текла кровь. А мама… Мама, как и все мы, была пристегнута. И ее ремень безопасности сработал более чем идеально. Он настолько сильно впился в ее живот и грудь, что буквально перерезал ее пополам. От удара я оказался зажат между креслами так, что даже не чувствовал боли и не мог пошевелиться, хотя видел, что из моей ноги торчит кусок сломанной кости и осколки разбитого стекла. Но мне уже было все равно… Помню, что кто-то звал на помощь и светил фонариком в окно, кто-то звонил в скорую и пытался вытащить меня из металлических тисков. В ту гребаную ночь, в одно мгновение, за каких-то пару секунд, весь мой мир рухнул.

А потом была больница, долгое восстановление и детский дом. Серые стены с облупленной краской и грязными пятнами, жесткая койка с сырым матрасом, пахнущим сыростью и пóтом, в одной общей комнате с другими. Я часами лежал на кровати, обреченно пялился в потолок и отчаянно старался не забыть мамин ласковый голос и слова, которые она повторяла мне изо дня в день: «Я тебя очень люблю, Крис. Однажды ты станешь взрослым. Ты будешь очень хорошим человеком и многого добьешься. А мы с папой будем тобой очень гордиться». Но несмотря на все мои усилия, ее образ и голос упрямо стирались из моей памяти, и в такие минуты я мечтал о том, чтобы умереть. А потом были приемные семьи, и, наконец, школа «Святой Марии»…

Мне было двенадцать. После аварии я несколько лет сильно хромал на правую ногу и почти не мог двигать левой рукой. На фоне своих одноклассников я казался себе еле ходячим уродом; слабым, немощным щенком, от которого все шарахались, и который не мог за себя постоять. А в школе, как это всегда бывает, были по-настоящему отбитые уроды, донимавшие всех и каждого. И естественно, они чуяли мою слабость…

Однажды я сидел на пожухлой траве неподалеку от школы и жевал бутерброд, бросая крошки черствого хлеба вороне. Птица осторожно подбиралась все ближе и внимательно смотрела на меня своими черными глазами-бусинами, и совсем меня не боялась. Она лишь изредка взмахивала крыльями и каркала. Готов поклясться, что в тот момент, глядя в ее черные глаза, я снова четко слышал теплый мамин голос. И чем больше крошек я бросал, тем четче я его слышал.

– Вы только гляньте! Урод Моэм кормит птичек. Как же это тупо. Эй, Моэм! Ты не только кривой, ты еще и долбанутый на всю голову! – воскликнул Альберт Эттвуд. Рыжий, толстый, не блещущий умом пацан с прыщавым, сальным лицом и самодовольной ухмылкой.

Рядом с ним тут же появилась его постоянная свита. Два тощих парня и девчонка с крысиными глазками, которая без конца доводила до слез девочку из параллельного класса. Я понимал, что расстановка сил далеко не на моей стороне, поэтому быстро поднялся с газона и развернулся, чтобы уйти, но Альберт резко подскочил ко мне сзади, повалил на землю и со всей дури врезал тяжеленным ботинком по моей больной ноге. Я взвыл от боли и уткнулся лицом в траву. На меня тут же посыпались удары. Они били меня всей толпой: в живот, в голову, в лицо, и громко смеялись, потому что я никак не мог встать и дать им отпор. Вместо этого я просто лежал, свернувшись калачиком, не в силах пошевелиться, и только хрипел и пытался позвать на помощь. Но, как назло, рядом не было ни души. Вдруг мой взгляд зацепился за куст, под которым пряталась ворона.

– Сделай что-нибудь! Пожалуйста! – едва слышно просипел я, захлебываясь собственной кровью, глядя прямо в глаза птицы. – Помоги мне. Пойми…

И она поняла. Птица широко расправила крылья, молниеносно взмыла вверх и исчезла. Но уже спустя несколько секунд послышался гул. Непрерывный, нарастающий гул, и в одно мгновение небо потемнело. Громко каркая и хлопая крыльями, на моих обидчиков обрушилась стая свирепых ворон. Десятки черных птиц яростно долбили острыми клювами в головы, в лица и руки моих обидчиков. Они каркали и впивались когтями в их одежду, разрывая ее в клочья, вспарывая под ней кожу до мяса.

– У меня кровь! У меня везде кровь! – кричал Альберт.

– Я ничего не вижу! Боже, я ослеп! – визжал второй, прижимая окровавленные ладони к кровоточащим глазам.

– Помогите! Они убьют нас! – вопила девчонка, пытаясь отбиться от навязчивых птиц, но у нее ничего не получалось. – Это все ты! Ты колдун! Моэм, скотина, прогони их!

А я лежал на траве, глядел в черное от перьев небо и не мог пошевелиться. Я чувствовал их боль и отчаяние; слышал каждый удар клюва о череп и треск рвущейся плоти, ощущал их страх, но вместе с этим я чувствовал что-то еще. Что-то совсем иное и до этого момента неизведанное. Как будто что-то долго дремавшее во мне, наконец, пробудилось. И мне это нравилось. Я кое-как поднялся, вытер рукавом кровь с лица и, достав из рюкзака второй бутерброд, демонстративно раскрошил его, поблагодарив птиц за помощь. Затем приехала полиция, и виноватым, конечно же, оказался я.

– Он колдун! Он нас проклял! Это Моэм натравил на нас ворон! – рыдала покалеченная птицами банда.

Ну а я? Мне было на них плевать. Они получили по заслугам. После этого меня отвезли в участок, долго допрашивали, но до суда дело так и не дошло. Как вы понимаете, это был мой последний день в школе «Святой Марии».

Удивительно. Я всегда считал, что все страхи и ужасы моего детства остались далеко позади. Но оказалось, что они просто прятались и ждали своего часа. И вот теперь я сидел в своей шикарной квартире и страницу за страницей перелистывал всю свою жизнь. В голове один за другим возникали невысказанные полицией вопросы. Мой взгляд случайно упал на столик, где лежала оставленная визитка с надписью: «Детектив Джереми Уилсон. Убойный отдел» и номер телефона, который, судя по всему, теперь придется вызубрить наизусть. Ледяная тяжесть от той фотографии все еще оставалась в кончиках моих пальцев. Нужно было что-то делать, поэтому я вернулся в спальню, нашел свой сотовый и набрал номер телефона человека, к которому никогда не планировал обращаться. Это было равносильно звонку в ад, но иного выхода я не видел.

– Алло, – прохрипел в трубке знакомый голос.

– Привет, Стив, – пробормотал я и закурил сигарету.

– Моэм? Какого хрена тебе нужно?

– Пришло время отдать должок. Мне нужна твоя помощь.

Послышался беззаботный детский смех, от которого у меня пробежали мурашки по спине, и я замер с сигаретой на полпути к губам.

– Попался, пап! – весело прокричал детский голос и заливисто рассмеялся. Мужчина на другом конце линии едва слышно выругался.

– Адам, иди-ка поиграй пока с мамой, ладно? – с несвойственной для него теплотой и нежностью в голосе произнес Стив. – У папы очень важный звонок. Ладно, Крис, выкладывай, что у тебя стряслось.

– У тебя есть ребенок? – спросил я, не скрывая своего удивления. – Этого не может быть! Ты же знаешь, что это запрещено!

– И кто ж меня сдаст? Да и кому? Себе тоже штраф впаяешь за неисполнение служебных обязанностей? – я слышал, как на другом конце щелкнула зажигалка и мужчина громко выпустил струю сигаретного дыма. – Напомнить, что и ты у нас далеко не святой?

Я заткнулся, потому что не в моем нынешнем положении я мог кому-то на что-то указывать. Тем более, сейчас без помощи Стива мне было не обойтись. И я принялся детально пересказывать ему причину визита полиции. Похмелье окончательно прошло, уступив место новому, неприятному чувству, что все только начинается…

Грани разумного

Утро понедельника выдалось довольно нервным. Как только я переступил порог здания министерства, сразу же почуял неладное. Охранник Ларри, обычно любивший перемыть кости начальству, сегодня сухо поздоровался и взглянул на меня так, словно я прикончил кого-то, прежде чем войти в здание; двое остолопов из стратегического отдела сделали вид, что не заметили меня, а юная стажерка, с огромной кипой макулатуры в руках и очках на пол-лица, похожая на испуганного ежика, извинилась и отказалась ехать со мной в одном лифте, заявив, что готовится к какому-то марафону, поэтому поднимется на двадцатый этаж пешком.

«Придурки трусливые», – пронеслось в голове, и я с силой вдавил кнопку двадцать пятого этажа. Сотрудники министерства, которые успели заскочить со мной в лифт, любители обсудить футбол и просто поболтать по поводу и без, сейчас бросали на меня косые взгляды, театрально улыбались и молчали. Не могу сказать, что меня это как-то ранило, скорее, наоборот. Но, черт возьми, это было странно.

Двери лифта открылись и я, игнорируя подозрительные взгляды своих сослуживцев, прошел к своему кабинету; но как только я вставил ключ в замок и открыл дверь, тут же замер от неожиданности. Мой офис был полностью разнесен. Я молча проглотил ком, подкативший к горлу, вошел внутрь и попытался оценить масштаб уничтожения моего рабочего места: ящики рабочего стола были вывернуты наизнанку и лежали около порога, перегородив проход, двери книжного шкафа сорваны с петель; книги и бумаги разбросаны по полу, а мой новенький ноутбук был разбит вдребезги и валялся под столом. Не пощадили даже жалюзи и мой несчастный фикус, уже много лет одиноко стоявший в углу кабинета. Молчаливый свидетель всей моей офисной жизни был изуродован. Кто-то безжалостно ободрал каждый его лист, обломал ветки и разбросал их по полу наподобие ритуального круга. И что же здесь искали?