Эпитафный контур. Том 2. Падение Геспера

— Держи, — сказал я тихо. — Это ужин. Ешь. Я о тебе позаботился. Можешь не говорить спасибо, я запишу в твой столбик с долгом.

Он посмотрел на семя. Потом на меня. Тем своим подозрительным взглядом, в котором всё подвергалось проверке.

— Что это.

— Еда. Вкусная, сытная, даёт силу. Тебе сейчас нужны силы. Ешь, не разглядывай, оно не кусается.

Он взял. Понюхал — не удержался, понюхал, как нюхает тот, кто привык не брать в рот неизвестно что.

— А ты почему не ешь?

— Оставил на потом, когда еда закончится, отдам тебе свою порцию в два раза дороже.

— Ты можешь быть нормальным?

— А что забота для тебя это что-то неправильное? Могу обращаться с тобой как с дикой зверюшкой и в след раз подготовить для тебя соломы или дохлых зверьков. На живых не рассчитывай, я не живодер.

Иссан хмыкнул и, подняв брови, закатил глаза.

Не знал, что они так умеют.

Потом откусил, осторожно, краем, попробовал. И я увидел по его лицу, как ему стало неожиданно хорошо, как против воли разошлось по нему то тепло и та сытость, что дают эти семена, он не хотел показывать, что ему нравится, но показал, потому что вкусное не утаишь на лице, особенно когда голоден.

— Вкусно, — сказал он нехотя, дожёвывая. — Что это такое.

— Местное. Растёт у них. — Я не стал говорить, чьё это и от кого. — Ешь до конца. Дорога долгая. Дел много еще будет. И выздоравливай быстрее, а то слежу за тобой как за маленьким.

Он доел, и я видел, как расходится по нему сила, как разглаживается осунувшееся лицо, как ему делается легче. Семя своё дело знало. Лия не обманула, хотя от них обмана я и не ожидал. Хорошо, подумал я. Сильным он мне нужен быстрее.

Корабль пошёл на снижение скоро. Я почувствовал, как его повело вниз, как изменился гул, как навалилась обратная тяжесть входа в чужой мир. Сели жёстко, по-грузовому, без всякой бережности к тем, кто в хвосте, — тряхнуло, лязгнуло, бросило. Зев раскрылся, и в трюм хлынул чужой свет и чужой шум, и нас пошли на выгрузку.

Я снова таскал. Те же короба, тот же вес, только теперь в обратную сторону — из чрева корабля наружу, на чужую землю, в чужие руки, что принимали партию внизу. И снова я брал за двоих, грузил тяжёлое, а Юн делал вид, нёс лёгкое, держал спину, и наши двое умбров грузили рядом, прикрывая. Спина у меня к этому часу была чужая, плечи горели, поясница не разгибалась, и, таская очередной короб, я поймал себя на том, что считаю в уме, во что Юну обойдётся всё это, если по совести, по полному счёту.

Лечение — это раз. Врачи, вскрытая рана, чистка, перевязки — это денег стоит везде, в любом мире. Полувековое лекарство, то, что берегли пятьдесят лет и отдали ему, — это два, и это уже не денег стоит, а судьбы, такое не купишь. Часы, его дорогие столичные часы, что я снял с его руки и отдал врачу, пусть считает моим моральным ущербом, так что плата за лечение остается. То, что я тащил его, бесчувственного, на себе из горящего коридора, через всю станцию, — четыре, кстати, за переноску раненого с поля боя, я слышал, в иных местах берут отдельно и недёшево. Колол его вслепую, поил, не давал помереть четверо суток в капсуле — пять. Кормлю теперь с руки семенем, ношу ему еду, таскаю за него короба — шесть, семь, восемь. Выходил недурной счёт. Длинный выходил счёт. Я выставлю его ему когда-нибудь, подумал я, как сборщик долгов, и посмотрю, как вытянется это гордое молодое лицо, когда он услышит, в какую круглую сумму встало ему остаться в живых. Мысль была интересная, выгодная, и она грела меня не хуже семени Лии, и я таскал, и считал, и прибавлял к счёту короб за коробом, и время шло легче.

Когда до конца выгрузки осталось всего ничего, последняя дюжина коробов, я отвёл Юна в сторону — за штабель, в тень, где нас не видели ни чужие, ни наши. Достал из мешочка одно из тёмных мелких семян главного. И протянул ему.

— Ещё одно, — сказал я. — Это завтрак. Ешь.

Он не взял сразу. Посмотрел на семя — на мелкое, тёмное, гладкое, ничем не похожее на то крупное сладкое, что я давал на корабле, — и поднял на меня глаза, и в них была вся его подозрительность разом.

— Почему другое, — сказал он. — То было крупное и светлое. Это мелкое и тёмное. Это не та еда.

— Завтрак и ужин, — сказал я ровно, не моргнув. — Ужин всегда плотнее. Утром едят легче. Это завтрак, оно и должно быть другим.

— Сейчас не утро.

— У нас в дороге утро, когда я скажу. — Я не отвёл глаз. — Ешь, Юн. Не спрашивай. Я тебя пока ни разу не отравил, мог бы сто раз, если бы хотел. Ешь.

Он смотрел на меня ещё секунду, взвешивая, и я видел, что верить мне до конца он не верит и не поверит, и правильно делает, но что доводов отказаться у него нет, потому что я и вправду мог бы убить его сто раз и не убил. Тем более я действительно говорил правду. Это семя было в каком-то смысле едой, и убивать я его не хотел. Все чисто. Он это видел по моим глазам. В детали я старался не вдаваться, а он не спрашивал. И он взял. И съел, морщась, потому что это семя горчило, отдавало травяным дном, совсем не то, что он ждал после первого сладкого на запах и, скорее всего, такого же сладкого на вкус. Я съел своё следом, не дав ему додумать, не дав спросить что-то ещё. Горчило. Я не ошибся, проглотил и стал ждать, когда начнётся.

Мы дотаскали последнее.

Партия ушла вся, до короба, чужие внизу пересчитали её, сошлись, залаяли довольно — те же серые каменные, что и грузили, или другие такие же, не разобрать. Грузчиков отпустили. И тут серая стая, с которой мы таскали, разделилась: половина потянулась обратно на корабль, к тем, кто полетит обратно на следующий рейс, половина пошла прочь от борта, вниз, в порт, видимо по своим личным делам. Нам было по пути со второй половиной. Туда, вниз, в порт.

Двое наших умбров от сектора, что прикрывали нас всю дорогу, остановились у развилки. Больше они нас не сопровождали, они летели обратно, с кораблём, домой, на свою Тенебру. Один поднял забрало, мелькнуло знакомое бледное большеглазое лицо, мокрое от пота под шлемом, он посмотрел на нас, поднял раскрытую ладонь и подержал её, показывая нам, их прощание, доброе, бессловесное. Я поднял руку в ответ. Юн рядом тоже. И я смотрел на это бледное лицо лишнюю секунду, дольше, чем надо, потому что это было последнее лицо того тихого доброго мира, что я видел вблизи, последняя ниточка, что ещё связывала меня с дождём, со светящимися нитями, с тёплым миром. Сейчас они уйдут, и не станет и этой ниточки. И они ушли. Развернулись и пошли к кораблю, серые, одинаковые, неотличимые от прочих, и скрылись в общей серой толпе. Мы остались одни в чужом мире, двое, в чужих костюмах, с чужими лицами, что вот-вот проступят. Хотя, если у кого-то нет дома, то весь мир их дом. Буду придерживаться этому правилу.

Я, наконец, поднял глаза и увидел, куда мы прилетели.

Я повидал миры. Я думал, меня нечем удивить. Но этот мир смог.

Это был не мир даже в том смысле, в каком был миром, это был сплошной, бескрайний, многоярусный город-порт, базар размером с планету, перекрёсток, куда, я понял с одного взгляда, сходились дороги доброй половины окраины. Над головой, до самого мутного неба, уходили вверх ярусы — этаж над этажом, площадка над площадкой, связанные исполинскими железными мостами, переходами, лестницами, подъёмниками, что ползали вверх-вниз по наружным стенам, как жуки. Железо было всюду. Целые железные джунгли висели в воздухе — переплетения балок, ферм, тросов, труб, по которым шли потоки, текла энергия, бежали огни; между ними, в просветах, висели жилые соты, лавки, склады, прилепленные к каркасу, как гнёзда к скале. Корабли — десятки, сотни кораблей — стояли на ярусах, висели в стапелях, заходили и уходили сквозь прорехи в дымном небе, и рёв их двигателей мешался в один сплошной гул, что стоял над всем этим миром, как стоит шум над водопадом. Светилось всё — вывески, окна, ходовые огни, реклама на чужих языках, бегущие строки чужих письмён, столбы света, бьющие вверх. Снизу, из глубоких провалов между ярусами, поднимался пар, дым, чад готовящейся еды, и там, в глубине, тоже горели огни, ярус за ярусом, вниз, насколько хватало глаз, так что у этого мира будто и не было дна.

Я задрал голову и попытался охватить его взглядом — и не смог. Верх уходил в дымную муть, тут шла жизнь без закона, без имён, без вопросов, где всё продаётся и всё забывается. Чужаку с чужим лицом и без гроша всегда сюда, в нутро, в серость, где таких, как он, набирается тьма, не двое и не десять, и где в этой тьме легче всего стать никем. Я смотрел на эту железную бездну под ногами, уходящую огнями всё ниже, и думал, что вот он, мой мир, гораздо больше мой, чем добрая тихая Тенебра, — шумный, грязный, беззаконный, бездонный, и что в нём я снова у себя дома, как ни горько это было сознавать после того, другого мира.

И повсюду была толпа. Существа — не люди, не умбры, не одни эти серые каменные, а всех мыслимых видов, каких я встречал, и каких не встречал ни разу. Высокие и низкие, тонкие и кряжистые, гладкие и покрытые чешуёй, шерстью, панцирем; о двух руках и о четырёх; с глазами на стеблях, с лицами, которых я не мог понять; в одеждах, в броне, в лохмотьях, в роскоши. Они текли по мостам и переходам сплошными встречными потоками, толкались, торговали, кричали, лаяли, свистели, пели на сотне языков разом, и наушник мой, бедный мой наушник, захлебнулся, заметался, хватая то один язык, то другой, не успевая, и я отключил его слушать, потому что слушать тут было всё равно что пить из водопада.

Я повёл нас в гущу, и базар сомкнулся вокруг, обступил, поглотил. Вблизи он распадался на тысячу мелких картин, и каждая была чудна. Кто-то жарил прямо на углях, в чаду, насаженных на прутья тварей, которых я не узнавал, и совал их прохожим, выкрикивая цену. За прилавком, сбитым из ящиков, существо о четырёх руках перебирало этими руками разом четыре дела — взвешивало, заворачивало, считало, отгоняло вора, — и не путалось. Высокий, тонкий, в капюшоне, торговал чем-то, что светилось у него в склянках живым светом, и я вспомнил Тенебру, и подумал, не их ли это свет, увезённый и перепроданный. Кто-то менял оружие, разложив его на тряпке, — ножи, стволы, чужие штуки непонятного боя, — и приценивался к ним покупатель в броне, поводя стволами на свет. Прошла стайка мелких, юрких, что-то стянувших и удиравших, и за ними никто не погнался, потому что тут гнаться было без толку. В дверном проёме, завешенном бусами, сидело что-то тучное, неподвижное, с полузакрытыми глазами, и к нему подходили по одному, наклонялись, говорили на ухо, и оно чуть кивало или чуть мотало, и от этого кивка, я видел, у подходивших менялись лица — кому радость, кому беда. Хозяин. Один из здешних хозяев, паук в своей паутине, что не встаёт с места, потому что место само несёт ему всё. Я скользнул по нему взглядом и отвёл — таких я знал, такие были везде, и со старика началось, и таким старик и был.

Пахло всем сразу — едой, топливом, чужими телами, пряностями, гарью, металлом, сладким, гнилым, морем чужих запахов, что мешались в один густой дух большого порта, дух, который я знал по доброй сотне мест и который ни с чем не спутаешь. Это был базар. Великий базар, перекрёсток рас, где можно было купить и продать что угодно и кого угодно, найти всё и потеряться насовсем. Дух захватывало. Я стоял маленький в этой исполинской железной бесконечности и впервые за долгое время не мог охватить мир глазом, потому что мир этот был больше всякого взгляда. И в этой громадности, в этом многолюдье, в этой беззаконной толчее таилась не угроза — таилось укрытие: где тьма народу, там никто не вглядывается в одного. Лучшего места затеряться, чем этот базар, нельзя было и придумать. Сам того не зная, чужой каменный торговец привёз нас ровно туда, куда мне и надо было.

А потом начало жечь лицо.

Сперва легко — будто кожу стянуло, будто подуло жаром. Потом сильнее. Защипало под скулами, у носа, вокруг глаз, мягко, изнутри, и я почувствовал, как под кожей что-то поднимается, наливается, ходит, — не больно, но странно, тревожно, как чужое движение в собственном теле. Семя главного начало работать. Это было то ещё чувство — ощущать, как твоё собственное лицо перестаёт быть твоим, как под кожей, сама собой, без боли, поднимается и перекладывается мягкая ткань, как полнеет тут, западает там, как меняется то, с чем ты прожил всю жизнь, что видел в каждом отражении, что и есть для других ты. Я провёл рукой по лицу и не узнал его под пальцами — нос стал другой, шире в переносице, скулы легли иначе, подбородок отяжелел, щёки полнее. Чужое лицо. Моё лицо уходило, как уходит сон поутру, и на его место всплывало это, новое, незнакомое, целое, ладное даже, но не моё. Я ощупывал его и думал отстранённо, что вот так, должно быть, и сходят с ума — когда перестаёшь узнавать себя на ощупь. Но я не сходил. Я знал, отчего это, я сам это себе устроил, и потому держал голову холодной и только запоминал новое лицо изнутри, пальцами, чтобы знать, кто я теперь.

Я глянул на Юна. Он не поднял свое забрало, и сквозь него не видать было ничего, но я знал, что и с ним сейчас происходит то же самое, что под шлемом, в духоте и поту, проступает чужое лицо, не его, и что он, верно, тоже не узнаёт себя, и клянёт меня про себя за этот «завтрак», уже понимая, чем я его накормил. Поделом. Узнает — спасибо скажет, как сказал за всё прочее. Второй оборот следа пошёл. К тому часу, как мы снимем эти костюмы совсем, на нас будут лица, которых не знает никто, ни единая душа в секторе, ни старик, ни его люди, ни тот, кто мог бы помнить меня по серому краю. Двое неизвестных сошли с грузового борта и канули в базар. Ни имени. Ни лица. Ни следа.

Мы пошли вниз. Прочь от корабля, от яруса прибытия, вниз по железным лестницам и переходам, в гущу, в толпу, в чрево базара. Спуск был как погружение — с каждым пройденным ярусом мир менялся, делался гуще, теснее, темнее, беднее. Следующими шли ряды — лавки, забегаловки, склады, меняльные конторы, притоны, всё вперемешку, всё впритык. Ещё ниже свет стал грязнее, потолки ниже, проходы уже, толпа гуще и оборваннее, и пар из щелей повалил гуще, и запах сделался тяжелее. Мы спускались сквозь это, два серых грузчика, каких тут таскались тысячи, никем не замеченные, и я вёл нас вниз и в сторону, прочь от яруса, где села партия, по чутью ища место поглуше, где можно стянуть костюмы и затеряться уже новыми лицами, и на ходу прикидывал, куда нам вообще теперь, на этом перекрёстке всех дорог, ткнуться первым шагом, за какую ниточку потянуть и с чего начать.

Я остановился на одном из нижних мостов, в стороне от главного потока, чтобы перевести дух и решить. Спустил с плеч шлем наконец полностью, и чужой шумный воздух базара хлынул в лицо со всех сторон, в моё новое, чужое лицо. Юн встал рядом, тоже снял шлем, и я скользнул по нему взглядом и на миг не узнал его — другое лицо, незнакомое, и только глаза прежние, его, колючие. Хорошо. Значит, и я теперь не я.

Я стоял, оглядывал бесконечный железный мир под собой, прикидывал, раздумывал, куда нам шагнуть первым шагом, —

и тут за спиной у меня раздался голос.

— Ну и что вы задумали делать?

И от этого голоса у меня прошёл по коже мороз — снизу вверх, по хребту, к самому затылку. Потому что голос этот я знал.

Черт, только не это.