Конец эпохи Рыб

Осень 1967. Париж, исторический центр

Суть своего задания Голубев узнал в день, когда ему объявили, что он должен стать предателем.

Он сидел за маленьким мраморным столиком в Café de Flore. На улице, за усеянным каплями стеклом моросил нудный осенний дождь, размывая габаритные огни нескончаемого потока машин, ползущих по блестящему асфальту бульвара Сен-Жермен. Голубеву даже казалось, что он слышит дождь, барабанящий по ярким зонтикам спешащих домой прохожих.

Голубев не знал, что уже через семь месяцев кафе станет настоящим центром интеллектуальной поддержки революции «Mai 68». Баррикада из перевёрнутых автомобилей, мусорных баков, выброшенной из квартир мебели и поваленных столбов проходила недалеко, ближе к пересечению с бульваром Сен‑Мишель, по которому CRS, спецподразделения французской полиции, пытались прорваться к Сорбонне и Латинскому кварталу.

Ну а пока, в кафе было тихо, тепло и уютно: тёмные деревянные панели, красные кожаные диваны, тихое позвякивание фарфора, густой аромат крепкого кофе, свежей выпечки и дорогого трубочного табака.

К Голубеву подсел мужчина средних лет. Назвал пароль, представился «Хосе».

Он не спешил — сидел медленно помешивал изящной ложечкой чёрный кофе и молчал. Голубев не знал, что перед ним сидит генерал-майор Крохин, резидент ПГУ КГБ во Франции.

За соседний столик, мужчине с Le Monde в руках, официант в белом переднике принёс на небольшом круглом подносе эспрессо и канапе.

Поправив безупречный узел галстука и не отрывая взгляда от чашки, Крохин заговорил буднично, негромко, даже недовольно, будто жаловался на не прекращавшийся вторые сутки дождь.

— Допьёте кофе, съедите пирожное и пойдёте в американское посольство на Авеню Габриэль, 2, просить политическое убежище. Ваша задача в США…

Закончив излагать задание, Крохин посмотрел на удивлённого Голубева и с лёгкой усмешкой произнёс:

— Закройте рот, Виктор Иванович, а то, не дай Бог, челюсть вывихнете, а вам сегодня придётся говорить много и убедительно.

И пока Голубев приходил в себя, резидент дотошно перечислял, какие именно составы и технологии нужно будет «сдать», чтобы его не вернули обратно.

Абсолютно сюрреальные слова, сказанные Крохиным буднично и сухо, будто речь шла о командировке в Свердловск, не укладывались в голове.

Голубев понимал каждое слово в отдельности, но связать их вместе не мог. Его мозг отказывался воспринимать смысл услышанного. Виктора готовили к работе нелегалом под легендой австралийца, а приказывают стать предателем.

Ему не было особого дела, что о нём думают окружающие. Но теперь только два-три человека в мире будут знать о нём правду — для всех остальных он станет врагом народа и изменником Родины.

И тут вдруг до него дошло, что закончились мальчишеские игры в разведчиков; в плохих-хороших; в патриотизм и долг перед Родиной. Не кто-то, где-то, когда-то, а конкретно он, Виктор Голубев должен выйти из кафе совершенно другим человеком. И пойти не в тёплый и уютный номер, а кануть в неизвестность. И вся его привычная и понятная прежняя жизнь перестанет существовать отныне раз и навсегда.

Голубев вышел из Café de Flore и какое-то время бездумно постоял под козырьком. Потом поднял воротник и шагнул под дождь.

Он ждал этого момента всегда, и вот теперь не чувствовал ровным счётом ничего. Ни страха, ни азарта. Только странную заторможенность, как после сильного удара головой о низкую притолоку. Он даже вспомнил название состояния, когда сознание не догоняет реальность — «ступор».

«… доешьте пирожное и пойдите...»

Крохин кофе допил и ушёл первым. А он, Виктор, не помнил, доел ли он пирожное.

Голубев шёл по бульвару. Капли падали на лицо. Нисколько не раздражая, даже наоборот — реальные ощущения успокаивали, предоставляя его сознанию физическую точку опоры.

И вдруг он понял, что стоит посередине тротуара, а прохожие огибают его, будто столб или урну, механически, не подымая на него глаз.

Виктор вытер мокрое лицо ладонью и пошёл, подстраиваясь под ритм торопящихся парижан.

На углу Рю де Ренн он остановился и последний раз посмотрел на отражение Виктора Голубева в тёмной витрине уже закрытого магазина.

Перейти Рубикон

Его провели в американское посольство через боковой вход. Миновав мраморный холл с огромным флагом США и портретом президента Линдона Джонсона, завели в небольшую комнату без окон. Из-за массивного стола привстал, не протянув руки, мужчина лет тридцати в тёмно-синем костюме.

— Советник по культуре, — представился он, не называя себя. — Вы сделали трудный, но правильный выбор.

Американец протянул Виктору пачку Lucky Strike без фильтра. Голубев взял сигарету и, не прикурив, положил на стол.

— Не беспокойтесь. Всё самое плохое для вас уже позади. Здесь вы — в полной безопасности. Рассказывайте, что вас к нам привело.

— Я — гражданин СССР, Виктор Иванович Голубев, инженер-металловед. Моя группа в ОКБ Микояна работает над сплавом для турбинных лопаток. Я предложил снизить содержание алюминия, поднять титан до двух и восьми процентов, добавив ниобий для стабилизации. Это дало бы прибавку ресурса почти на треть. Знаете, что они мне ответили? «Не лезь поперёд батьки в пекло. У нас план». А меня в их плане нет. И я, талантливый инженер, был вынужден выполнять работу рядового лаборанта.

Американец понимающе кивнул. Голубев взял со стола сигарету, протянутую зажигалку, прикурил. Нервно выдохнул дым и неожиданно резко спросил:

— Где у вас я смогу применить свои знания? И главное — я хочу получить железобетонные гарантии личной безопасности, а не устные заверения безымянного чиновника.

Удивлённый дерзостью русского, «советник» качнулся на стуле, но быстро взяв себя в руки, натянуто улыбнулся.

— Вопросы здесь буду задавать я. Ваше дело — отвечать. Правдиво отвечать.

Первый допрос продлился несколько часов. Биография, мотивы, технические знания. Биография, мотивы...

Приглашённая стенографистка-переводчица фиксировала каждое его слово. В углу комнаты шуршал лентой большой бобинный магнитофон.

Его поселили в конспиративной квартире на окраине Парижа.

Через несколько недель, в один из дождливых ноябрьских вечеров на машине с дипломатическим номером его доставили в аэропорт Орли. Там вручили удостоверение специального консультанта Госдепартамента США на имя Виктора Холла. Посадили на ночной рейс Pan Am до Нью-Йорка.

Его сопровождающие торчали в аэропорту до тех пор, пока самолёт с ним не оторвался от взлётной полосы.

Группа спортивных молодых людей, выходивших из аэропорта без багажа, привлекла внимание французских жандармов...

Голубеву досталось место 14А у окна. Самолёт набрал высоту и лёг на курс. Под крылом медленно таяли огни Парижа. Виктор сидел у иллюминатора и смотрел в никуда, где не было ничего. Ни горизонта, ни звёзд. А внизу, в девяти тысячах метрах раскинулся Атлантический океан.

По проходу прошла стюардесса. Подойдя к Голубеву, коснулась плеча лёгким профессиональным жестом и спросила, не желает ли он чего. Виктор отрицательно мотнул головой. Она положила ему на колени плед.

На соседнем кресле, по-детски раскрыв рот, уже спал пожилой американец. Впереди кто-то шуршал полиэтиленовым пакетом, из глубины салона донёсся сухой кашель. Обычный ночной рейс. Пассажиры летели домой, в командировку, на похороны, на свадьбу. У каждого были свои личные причины. И только он, Голубев, летел по служебной надобности, которая не подходила ни под одну из нормальных человеческих категорий.

Впервые за несколько последних недель он остался один. Без охраны, без записывающего всё и вся магнитофона. Просто человек, которого, если верить билету, звали Виктор Холл. Он несколько раз произнёс имя мысленно, про себя. Оно прозвучало коротко и пусто, как выброшенная из окна на асфальт пустая консервная банка.

Виктор вытащил из кармана пиджака удостоверение и развернул. Впервые в жизни он видел документ со своей фотографией и чужой фамилией. Попытался подцепить ногтем фотку. Не получилось. Удовлетворённо улыбнулся и убрал документ обратно.

Где-то после Бискайского залива поймал себя на том, что думает по-английски. Не переводит с русского, а именно думает. Подобное состояние приходило и раньше, в последние месяцы в Школе. Сейчас оно вдруг вернулось само.

Он попытался вспомнить Москву. Стромынку, въедливый запах студенческой столовой, протяжный скрип входной двери в общежитии. Вспомнил, как чужое, прочитанное в книге или от кого-то услышанное.

Голубев закрыл глаза и попытался представить Нью-Йорк. Не по фотографиям и кинолентам, а как место, где ему придётся быть Виктором Холлом. И подумал, что это будет совсем несложно. А в том, что он стал перебежчиком, а не нелегалом ему теперь виделось и хорошее. Ему сменят фамилию, но не лишат права быть самим собой. Ему не придётся прикидываться австралийцем и честно врать про страну, где он никогда не был, про коал, кенгуру и вомбатов. Именно последние были Виктору наиболее симпатичны.

Он улыбнулся. Всё не так уж и плохо. Он просто переезжает на новое место жительства, как из Москвы во Владивосток.

За иллюминатором в разрыве облаков появились звёзды — ненадолго, чтобы снова пропасть. Самолёт летел строго на запад, убегая от наступающего утра в неумолимо приближающуюся ночь.

***

В США начался долгий, изматывающий этап новых проверок. Полная изоляция и бесконечные допросы агентов ФБР и иммиграционной службы. Ему задавали одни и те же вопросы в разных формулировках. Прогоняли через детектор лжи до тех пор, пока показания не стабилизировались, а реакции на контрольные вопросы не пришли в норму.

Недели складывались в месяцы.

Его жизнь разбирали по дням и часам: школьные оценки, клички дворовых пацанов, фамилии соседей по общежитию, имена-отчества преподавателей группы, начиная с первого курса.

И когда Голубев был уже на грани, проверки внезапно прекратились. А его самое уязвимое место — отсутствие близких родственников — в ФБР неожиданно оценили как достоинство.

— У вас нет родителей, жены и детей, даже двоюродных братьев, — рассуждал очередной фэбээровец, сидя на краю стола и болтая правой ногой. — Некому будет приставать к вам с вопросами о работе. Мы вас переведём в Альбукерке, где поручим вашу охрану ВВС США. Как у вас говорят: «С глаз долой — из сердца вон», — неожиданно по-русски закончил специальный агент.

— Альбукерке… — тупо повторил Голубев, никак не отреагировав на русский язык. — Там что, военная тюрьма?

— Почему тюрьма? — агент перешёл на английский, улыбнулся и спрыгнул со стола. — Вполне приличная и очень секретная научная лаборатория.

1969–1978. Нью-Мексико, Альбукерке

С 1969 года Виктор Холл начал работать в национальных лабораториях Сандии. Занимался композиционными материалами: теплозащитой для головных частей и обтекателей баллистических ракет. Работа была интересная, но не та, на которую его нацеливал «Хосе».

Через шесть лет, по настоянию администрации Сандии, Холл защитил диссертацию по материаловедению в Университете Нью-Мексико. А за год до защиты, сидя в университетской библиотеке над диссертацией, Голубев неожиданно понял, что не может вспомнить лица «Алексея Петровича». Помнил голос, «Герцеговину Флор», демонстративно растоптанный окурок. А лицо не давалось. Зачёсанные назад волосы, серый двубортный вельветовый костюм.

Он так расстроился, что сдал тогда книги, сложил черновики в папку, вышел и долго бродил по кампусу.

Это была не амнезия, а нормальные последствия работы времени. В Школе КГБ ему забыли рассказать, что время не только лечит, но и прячет в самые отдалённые уголки памяти ненужные до определённого момента воспоминания.

Всё изменилось в ноябре семьдесят седьмого. Холла вызвали к директору по научной работе. Когда он вошёл в кабинет, то сразу понял, что дело серьёзное. Директора не было, а в его кресле сидел незнакомец в штатском: худощавый, с узким лицом и холодным прищуром профессионального снайпера.

— Майкл Харрис, DARPA. Специальные проекты, — представился он, не предлагая садиться. — Доктор Холл, мы внимательно следим за вашими успехами и хотим предложить вам направление, где вы сможете полностью реализовать себя как учёный. Работа крайне интересная, но потребует от вас полной самоотдачи, смены места жительства и очень серьёзных ограничений. Вы готовы пойти на подобное самоотречение?

Голубев удивился, насколько сказанное Харрисом в семьдесят седьмом совпадало со словами «Алексея Петровича» в шестьдесят третьем. Внутри у него всё напряглось, но неожиданно даже для самого себя вдруг брякнул:

— Огласите весь список, пожалуйста.

Харрис на мгновение замер, пытаясь понять услышанную идиому, а Холл уже мысленно ругал себя за проявленную слабость. Советское прошлое внезапно огрызнулось, напомнив о себе в самый неподходящий момент фразой из кинофильма «Операция „Ы“».

— Могу вас заверить, — после короткого замешательства ответил Харрис. — Быт и оплата будут соответствовать уровню выполняемых вами задач.

— Что за работа? — спросил Виктор.

— Не здесь и не сейчас. Если пройдёте собеседование и все проверки, начнёте работать с материалами, которые ещё долго, а может никогда не будут созданы в СССР. Это всё, что я могу вам сейчас сказать.

Сердце Холла забилось чаще. Он уже почти забыл, зачем он здесь...

— Космическая металлургия? Хьюстон? — предположил он.

Харрис снисходительно улыбнулся, но промолчал.

— Если не секрет, почему выбрали именно меня?

— Ну, какие могут быть секреты между своими людьми, мистер Холл? Вы занимаетесь моделированием усталости металлов в экстремальных условиях: разработали изящную математическую модель фазовых превращений и анизотропии кристаллической решётки при аэродинамическом нагреве на гиперзвуке. Я внимательно ознакомился с вашими последними отчётами и понял: вы — именно тот специалист, который нам нужен.

***

Следующие два месяца ЦРУ и контрразведка ВВС (AFOSI) заново перепроверяли каждый день его жизни. Доверительно глядя в глаза, с ним беседовали психиатры. Жёстко общались полиграфологи. Вежливые аналитики замучили тестами на благонадёжность.

В январе 1978 года дурдом с проверкой закончился. В один из холодных альбукеркских вечеров к нему в комнату постучал капитан ВВС США и, вежливо поздоровавшись, тихо сказал:

— Собирайтесь, доктор Холл. Вылет через час. Возьмите с собой минимум личных вещей.

В 21:47 его посадили в белый DC-6 (Douglas) с красными лопастями винтов, стоявший на разворотном круге в самом конце ВПП авиабазы Киртленд.

Кроме Холла на борту было ещё семнадцать человек. Пассажиры молчали, даже не пытаясь перекричать рёв четырёх поршневых двигателей Pratt & Whitney.

Самолёт взлетел и взял курс на северо-запад. Через час с небольшим машина мягко села на аэродроме Маккаран в Лас-Вегасе. Борт зарулил в дальний ангар, рядом с которым стоял такой же Дуглас с красными полосами на лопастях винтов и позывным «Janet 6 (Just Another Non-Existing Terminal)».

Пересадка заняла семь минут.

В 23:16 они взлетели. Внизу проплыли разноцветные огни Стрипа и сразу же потянулась сплошная чернота.

Почти сразу самолёт начал снижение и через двадцать минут они сели на одну из самых длинных в мире бетонных полос, расположенную почти посредине ровного плато.

На ближайшем ангаре не было надписей. Внутри поданного к трапу автобуса Холл впервые услышал, сказанное шёпотом: «Грум-Лейк».

И тут Виктор Голубев реально обрадовался, ибо только теперь и начиналось его задание, озвученное «Хосе» в Париже десять лет назад.

Лето 1978. Москва. КГБ СССР, пл. Дзержинского, д. 2

Когда в Центре узнали о новом месте работы Голубева, его куратор, уже в погонах генерал-майора, приказал на ЭВМ БЭСМ-6 рассчитать статистическую вероятность допуска агента к самой секретной в мире теме.

Через три дня дежурный офицер принёс неровно оборванную распечатку на нестандартном листе с перфорацией по краям.

— Почему так долго? — недовольно посмотрел на молодого офицера генерал.

Тот смутился и быстро доложил:

— Два дня оператор писал программу на языке Алгол-60. Сегодня до обеда возился с запуском, контролем, перфокартами, лентами… А сам расчёт занял меньше одной секунды, товарищ генерал.

— Алгол, — генерал хмыкнул. — Прочитай-ка, что она там написала, эта ваша ЭВМ, а то я очки где-то пристроил, найти не могу.

Капитан взял со стола страницу и принялся читать:

Факторы допуска перебежчиков из СССР к секретным темам:

— Уровень доверия: считаются потенциально неблагонадёжными; используются преимущественно как источники сведений о СССР.

Вероятность допуска (предварительная оценка):

— к секретным оборонным программам: высокая, ~60–70%;

— к секретным ядерным программам: низкая, ~10–20%;

— к «совершенно секретным» темам: практически нулевая, <1%.

Генерал нашёл очки и жестом отпустил офицера. Взял со стола уже немодные папиросы «Герцеговина Флор», прошёл к окну, поднял штору размером с занавес сельского клуба. Открыл форточку и сделал несколько глубоких вдохов.

Не спеша поднял чёрную крышку с тиснёным золотом названием. Отбросил липнущую к пальцам серебряную фольгу, извлёк папиросу. Постучал мундштуком о закрытую крышку коробки. Прикурил, засунув, предусмотрительно потушенную спичку в узкую щель между обечайкой и вкладышем спичечного коробка.

— Однако, — заговорил, размышляя вслух. — Из десяти отправленных в «Грум-Лейк» пробился один, что составляет… Ровно десять процентов. А этот очень умный электронный арифмометр, занимающий на этаже целое крыло, три дня считал и насчитал меньше одного процента.

Генерал пренебрежительно хмыкнул:

— Понапридумывали: ЭВМ, Алгол...

«Алголь — β Персея, известная как „Звезда Дьявола“», — неожиданно вспомнил генерал, до войны учившийся на астронома.

Он три раза плюнул через левое плечо, вернулся к столу и улыбнулся:

— Какой же я всё-таки молодец! Так угадать с этим парнем в шестьдесят третьем.

Генерал с силой расплющил окурок в хрустальной пепельнице. Раскрыл папку с подборкой шифрограмм с начала недели и нашёл депешу, поступившую в понедельник из США, с единственным словом: «Акеда».

В иудейской традиции так называется эпизод из Библии, когда Авраам связал своего сына Исаака, чтобы принести в жертву ветхозаветному Господу Саваофу. В случае перехвата и успешной расшифровки это был ложный след, отсылка к израильскому Моссаду.

Генерал положил шифрограмму на стол и потянулся к «вертушке», белому телефону, на месте наборного диска которого значилось: «Председатель».

***

Гудки в трубке были короткими, без эха. Линия — чистая.

— Товарищ Председатель.

— Слушаю вас, генерал.

Андропов никогда не повышал голос. Он раздражался, гневался, мог резко оборвать собеседника. Но никогда не кричал на подчинённых.

— По линии «Волга» получено уведомление: «Акеда». Агент допущен. По моему заданию ЭВМ просчитала вероятность его внедрения, что составило менее одного процента. Но он умудрился туда влезть.

Пауза длилась ровно три секунды.

— Электронно-вычислительная машина имеет дело с цифрами, а мы — с живыми людьми, — наконец отозвался Андропов. — Подстава исключена?

— В нашем деле не может быть стопроцентной уверенности…

— Генерал, не заставляйте меня думать о вас как о перестраховщике. Я вам сказал: цифры меня не интересуют.

— Я думаю они поверили, товарищ Председатель.

— Вот теперь я услышал голос не мальчика, но мужа.

Снова тишина. Тихо и ровно гудел шифратор. Линия работала в режиме аппаратного кодирования. Послышался щелчок.

Генерал уловил нарастающий и быстро затихающий гул: видимо, Андропов для дополнительной защиты от прослушки через стёкла окон, включил радиоприёмник.

— Передать агенту: соблюдать предельную осторожность. Никаких попыток выноса чего-либо, ни намёка на саботаж. Он должен стать героем капиталистического труда. Только голова. Только память. Только анализ. Приоритет — техническая разведка. Нам пусть передаёт то, что сам посчитает нужным. Главное ему не засветиться. И вам, генерал, — не надо отсюда им руководить. Никаких советов и подсказок.

Связь держать по каналам «мёртвой почты». Периодичность — строго по регламенту. И вот ещё что... Представьте его к государственной награде и к званию. Сколько он у нас?

— С шестьдесят третьего. Лейтенанта получил в шестьдесят пятом, за кордоном — с шестьдесят восьмого.

— Тогда сейчас он должно быть… майор?

— Так точно, товарищ Председатель.

— Подготовьте приказ на подполковника.

— Ему ещё два года и должность не позволяет.

— Не мелочитесь, генерал. А должность... Напишите в приказе: Заместитель начальника сектора управления «Х». Завтра оба приказа должны быть у меня. Кстати, какой у него оперативный псевдоним?

— Он проходит под номером.

— «Акеда», по уведомлению… — задумчиво произнёс Андропов. — Назовём его «Исаак».

Лампочка на аппарате спецсвязи погасла, оставив в кабинете специфический запах нагретого лака и пластика.

Глава 2