Воронье гнездо

Но вместо этого подошла к окну и уставилась на серое утро. Шёл дождь. Холодный, противный, косой — тот самый северный дождь, который пробирал до костей и заставлял южных послов кутаться в меха и проклинать местный климат. Внутренний двор замка превратился в грязное месиво из глины, конского навоза и соломы. Конюхи в промокших плащах перекликались хриплыми голосами, а где-то в казармах играли на дудке — грустную песню без слов.

Дверь отворилась после стука.

Ирма даже не обернулась — она уже привыкла к этой тяжёлой поступи за спиной. Только плечи напряглись чуть сильнее, чем обычно.

— Ваше высочество, — голос сэра Дэймона был ровным, как хорошо откалиброванный клинок. — Посол требует аудиенции.

— Пусть требует.

— Он говорит, что это срочно.

— Всё, что он говорит, «срочно». — Ирма провела пальцем по запотевшему стеклу. — Срочно обсудить приданое. Срочно подписать договор. Срочно познакомить меня с женихом, который даже не соизволил приехать. Где принц Стеф? Почему он не здесь, а где-то в своих тёплых южных землях пьёт вино и охотится на оленей?

Дэймон не ответил. Это было не его дело — обсуждать дипломатические тонкости. Его дело было стоять у двери, молчать и быть готовым выхватить меч по первому знаку.

Ирма знала это. И это бесило её больше всего.

Она обернулась.

Сэр Дэймон стоял в дверях — напряжённый, прямой, в своём обычном тёмно-синем плаще с серебряным вороном. За три дня она успела рассмотреть его лучше, чем за предыдущие пятнадцать лет жизни в замке. Высокий. Угловатый. С руками, которые никогда не лежали на мече расслабленно — всегда чуть выше гарды, наготове. Лицо, казалось, было вырезано из того же серого камня, что и стены Вороньего Гнезда. Только глаза — светлые, почти прозрачные — выдавали, что внутри этого камня есть что-то живое.

«Не думай о нём, — сказала она себе. — Он — мебель. Он — стена. Он — приказ совета, которому ты вынуждена подчиняться».

— Передайте послу, — сказала она, отвернувшись обратно к окну, — что я приму его через час в малой гостиной. И пусть не рассчитывает на ужин.

— Слушаюсь.

Он уже взялся за дверную ручку, когда она добавила:

— Сэр Дэймон.

— Да, ваше высочество?

— Вы умеете танцевать?

Вопрос повис в воздухе. Дэймон замер с рукой на ручке, и в этом замирании было что-то почти смешное — рыцарь, которого спросили о танцах, выглядел так, будто его только что попросили сплести кружева.

— Нет, ваше высочество, — ответил он после паузы. — Рыцарей не учат танцевать.

— А чему вас учат?

— Убивать.

Ирма усмехнулась — холодно, без тени веселья.

— Полезное умение. Возможно, сегодня вечером оно вам пригодится. На балу.

Она вышла из гардеробной, оставив растерянную Миру и окаменевшего Дэймона. Прошла в спальню, села на край кровати — той самой, где умерла мать — и уставилась на свои руки. Бледные. Тонкие. С чернильными пятнами между пальцев.

Мать говорила, что у неё руки настоящей королевы: длинные пальцы, крепкие запястья, никаких украшений, кроме золотого кольца с вороном. «Ты рождена править, Ирма. Твоё тело знает это, даже если твой разум сомневается».

Её разум сомневался всегда. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту с тех пор, как мать положили в гроб.

Мира вошла следом, неся на плече тёмно-серое платье — единственное, которое Ирма согласилась надеть сегодня. Траурное, шерстяное, без единого украшения. Просторное, чтобы скрывать, как сильно она похудела за последние месяцы.

— Ваше высочество, может быть, всё же наденете что-то повеселее? — осторожно спросила Мира. — Посол будет…

— Посол будет смотреть на моё лицо, а не на платье, — перебила Ирма. — И если ему не нравится цвет моего траура, он может вернуться в свою солнечную Андис и больше никогда не тревожить меня своими приглашениями.

Мира вздохнула, но спорить не стала. Она расстегнула платье, помогла Ирме переодеться, затянула шнуровку на спине — не слишком туго, потому что Ирма не выносила удушающих корсетов южного фасона. Волосы уложила в простой узел, закрепила серебряной шпилькой — единственным украшением, которое Ирма носила после смерти матери. Шпилька была маминой. На ней был выгравирован ворон.

— Так лучше, — сказала Мира, отступая на шаг, чтобы окинуть результат взглядом. — Вы выглядите как настоящая северная правительница.

— Я выгляжу как девочка в мамином платье, — возразила Ирма. — Но это лучше, чем выглядеть как невеста из южной сказки.

Она подошла к зеркалу — старому, в потускневшей серебряной раме, которую мать привезла из своей девичьей комнаты. Отражение смотрело на неё чужими глазами. Худое лицо с острыми скулами, бледная кожа, почти сливающаяся с серым воротником платья, и только волосы — яркие, рыжие, непокорные — напоминали, что внутри этой хрупкой оболочки ещё теплится жизнь.

«Мама, — прошептала она. — Что мне делать?»

Зеркало не ответило.

***

Малая гостиная находилась на втором этаже восточного крыла — маленькая, уютная комната с камином, который вечно дымил, и низкими потолками. Ирма любила её именно за тесноту: здесь нельзя было устраивать пышные приёмы, говорить громкие речи, играть в политику. Здесь можно было просто сидеть, пить горячий шоколад (единственная южная слабость, которую она себе позволяла) и чувствовать себя почти обычным человеком.

Сегодня она не чувствовала себя обычным человеком.

Дэймон открыл перед ней дверь, пропуская вперёд, и занял место у стены — слева от камина, откуда просматривались и вход, и окно, и всё пространство комнаты. Профессиональная привычка. Ирма уже начала замечать, как он оценивает каждое помещение, в которое они входили: где возможен удар, где можно спрятаться, где находится самый быстрый путь к выходу.

Она села в кресло у камина, положила руки на подлокотники и приготовилась ждать.

Посол Рейнардо дель Венто вошёл ровно через час — ни минутой раньше, ни минутой позже. Он был южанином до мозга костей: смуглый, кудрявый, пахнущий апельсинами и дорогим вином. На нём был камзол из тёмно-зелёного бархата, расшитый золотыми листьями, и кружевное жабо, которое выглядело бы смешно на любом северянине, но на нём — почти элегантно. Ему было лет сорок, но он ухаживал за собой так тщательно, что казался моложе.

— Ваше высочество, — он поклонился, коснувшись губами её руки. Дэймон за спиной напрягся — посол заметил это краем глаза и усмехнулся. — Я счастлив видеть вас в добром здравии.

— Я не в добром здравии, лорд Рейнардо. Я устала, зла и хочу, чтобы вы изложили свои «срочные» дела за пять минут, пока я не вышла вон.

Посол выпрямился, и улыбка на его лице стала чуть менее сладкой. Он привык к дипломатическим играм — ходить вокруг да около, намекать, обещать, угрожать полунамёками. Но с этой девчонкой, кажется, такие штуки не проходили.

— Хорошо, — сказал он, усаживаясь в кресло напротив без приглашения. — Буду краток. Ваш совет тянет с подписанием брачного договора. Лорд Ормонд находит всё новые и новые возражения: то приданое недостаточно велико, то условия проживания принцессы в Андисе не прописаны, то сроки свадьбы неудобны. Мой король начинает терять терпение.

— Ваш король, — Ирма подалась вперёд, и в камине громко треснуло полено, — начал терять терпение ещё до того, как моя мать остыла в гробу. Я помню, лорд Рейнардо. Вы приехали через две недели после похорон. С цветами.

— С соболезнованиями.

— С цветами, — повторила она, чеканя каждое слово. — Красными розами. Мать ненавидела красные розы. Она говорила, что они пахнут кровью.

Посол молчал, поигрывая перстнем на мизинце. В комнате стало тихо — только дождь барабанил по стеклу да потрескивал огонь в камине. Дэймон стоял у стены, невидимый, как призрак, но Ирма чувствовала его присутствие: тяжёлое, надёжное, как скала.

— Ваше высочество, — посол наконец нарушил молчание, — я понимаю вашу боль. Я сам потерял отца в прошлом году. Но война не ждёт, пока мы оплакиваем наших мёртвых. Ваше королевство истекает кровью. Южане — ваши враги, но принц Стеф — ваш союзник. Его армия может переломить ход войны.

— Его армия стоит пять тысяч золотых монет, два корабля и мою свободу, — отрезала Ирма. — Я умею считать, лорд Рейнардо.

— Свобода — это иллюзия, которой тешат себя бедняки, — мягко сказал посол. — Вы — принцесса. Ваша свобода всегда будет стоить ровно столько, сколько за неё предложат.

Ирма побледнела.

Это было правдой. Самой горькой, самой мерзкой правдой, которую она не могла отрицать. Её мать была королевой, но даже она платила за свою свободу кровью — своей и чужой. Каждый день. Каждый час. До самого конца.

— Ваши пять минут истекли, — сказала она, поднимаясь. — Мира проводит вас к выходу.

Посол тоже встал — неторопливо, с достоинством человека, который знал, что его ещё позовут.

— Бал сегодня вечером, ваше высочество. Я надеюсь увидеть вас там. В белом.

— Я приду в чёрном, — ответила Ирма. — Или не приду вовсе.

Она вышла из гостиной, не дожидаясь ответа.

Дэймон последовал за ней — бесшумной тенью, в двух шагах позади.

Коридоры Вороньего Гнезда в дождливый день становились похожи на подземелья. Сырость просачивалась сквозь стены, воздух пах плесенью и старой штукатуркой, а факелы горели тускло, будто им тоже не нравилась эта погода. Ирма шла быстро, почти бежала, и платье путалось в ногах, но она не замедляла шага.

— Ваше высочество, — голос Дэймона раздался за спиной. — Вы идёте в казармы.

— Я знаю, куда я иду.

— Там грязно. И опасно.

— Я принцесса Нортанда. Я имею право ходить туда, куда захочу.

— Это не остановит стрелу.

Ирма резко обернулась. Дэймон чуть не налетел на неё — вовремя отступил, сохранив расстояние, но на секунду они оказались почти вплотную. Она видела его глаза — серые, спокойные, совершенно невозмутимые. И это спокойствие бесило её больше всего на свете.

— Послушайте меня, сэр рыцарь, — сказала она, понизив голос до шёпота. — Я знаю, что вы здесь приказом совета. Знаю, что вы должны таскаться за мной как привязанный и умирать по первому требованию. Но не смейте указывать мне, куда идти, что надевать и как разговаривать с южными нахалами. Моя мать правила этим королевством двадцать лет. Её слово было законом. И пока я жива, моё слово тоже будет законом.

— Я не указываю вам, ваше высочество, — ответил Дэймон тихо. — Я предупреждаю. Казармы — это место, где солдаты пьют, ругаются и играют в кости. Если кто-то из них узнает, что принцесса спустилась к ним без охраны — кроме меня, — новость разлетится по замку за час, а по королевству за день. И ваши враги получат ещё один повод сказать, что вы не способны править, потому что ведёте себя как капризный ребёнок.

Ирма замерла.

Она хотела сказать что-то резкое — что он не смеет называть её ребёнком, что он никто, что он просто страж, и его мнение ничего не значит. Но слова застряли в горле.

Потому что он был прав.

Чёрт возьми, он был прав.

— Я иду в конюшню, — сказала она после долгой паузы, развернулась и пошла дальше, но уже медленнее, сдерживая шаг. — Хочу проведать свою лошадь.

— Это безопаснее, — согласился Дэймон.

— Я не спрашивала вашего мнения.

— Я знаю, ваше высочество.

Они спустились на первый этаж, прошли через большой зал, где слуги накрывали столы к вечернему ужину, и вышли во внутренний двор. Дождь к тому времени усилился — холодные косые струи хлестали по лицу, заставляя Ирму щуриться. Платье мгновенно промокло, потяжелело, прилипло к ногам. Дэймон, заметив это, хотел было накинуть на неё свой плащ, но передумал — слишком близко, слишком интимно, слишком много поводов для сплетен.

Вместо этого он просто встал с подветренной стороны, заслоняя её от ветра.

Ирма не поблагодарила. Но и не прогнала.

Конюшня оказалась единственным местом в замке, где Ирма чувствовала себя почти свободной. Здесь пахло сеном, лошадиным потом и дёгтем — резко, грубо, по-живому. Здесь никто не кланялся, не называл её «ваше высочество» каждые две секунды, не смотрел на неё с жалостью или расчётом. Здесь даже стены были проще — некрашеные брёвна, солома на полу, старые сёдла на крючьях.

Её лошадь — кобыла по кличке Вьюга, серая в яблоках, с длинной белой гривой — стояла в дальнем стойле и жевала сено. Увидев хозяйку, она фыркнула, ударила копытом и ткнулась мордой в плечо.

— Здравствуй, девочка, — Ирма обняла её за шею, уткнулась носом в тёплую лошадиную гриву. — Скучала?

Вьюга фыркнула ещё раз, будто говоря: «Ты не была здесь три дня, где тебя носило?»

Ирма улыбнулась. Впервые за три дня.

Дэймон остался у входа в конюшню, скрестив руки на груди, и наблюдал. Он видел, как напряжённые плечи принцессы расслабились, как в её движениях появилась та лёгкость, которой никогда не было в тронном зале или гостиной. Здесь, среди лошадей и сена, она была не принцессой, а просто шестнадцатилетней девчонкой, которая любит свою лошадь и на секунду забыла о войне, свадьбе и южных послах.

«Она красивая, — подумал Дэймон, и тут же одёрнул себя. — Не думай об этом. Она — принцесса. Ты — никто».

Но мысли предательски возвращались.

Рыжие волосы, выбившиеся из узора. Худые запястья, когда она закатала рукава, чтобы погладить лошадь по морде. Серебряная шпилька с вороном, блеснувшая в тусклом свете конюшенного фонаря.

— Вы когда-нибудь ездили верхом? — спросила Ирма, не оборачиваясь.

Дэймон вздрогнул — он думал, она его не замечает.

— Да, ваше высочество. Все рыцари умеют ездить верхом.

— Я не про уметь. Я про любить.

Он задумался.

— Не думаю, ваше высочество. Для меня лошадь — это инструмент. Средство передвижения. Оружие на поле боя.

— Жаль, — Ирма повернулась к нему, и он увидел её лицо — не бледное и усталое, а живое, почти счастливое, с румянцем на скулах от холодного ветра. — Лошади лучше людей. Они не предают. Не торгуют. Не притворяются, что любят, когда на самом деле им нужны только твои земли.

Дэймон молчал. Что он мог ответить на это? Она была права. И оба они это знали.

— Вы пойдёте на бал сегодня? — спросил он, чтобы нарушить молчание.

— Должна, — вздохнула Ирма, отворачиваясь обратно к Вьюге. — Совет говорит, что моё отсутствие будет воспринято как неуважение. А южане могут обидеться и отозвать войска. А без их войск мы проиграем войну. А если мы проиграем войну — меня убьют, а королевство поделят соседи.

Она говорила это механически, без эмоций — повторяла то, что слышала от совета тысячу раз. Но в конце голос дрогнул.

— А если я всё-таки пойду на этот дурацкий бал в белом платье и буду улыбаться южному послу — что тогда? Война закончится? Мать воскреснет? Я перестану просыпаться по ночам от криков, которых не было?

— Война не закончится, — тихо сказал Дэймон. — Но вы выиграете день. А иногда день — это всё, что у нас есть.

Ирма посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы странный рыцарь, сэр Дэймон.

— Почему, ваше высочество?

— Потому что вы говорите правду. А в Вороньем Гнезде никто не говорит правду. Даже я.

Она отвернулась, потрепала Вьюгу по гриве, прошептала ей что-то на ухо — лошадь фыркнула и кивнула, будто поняла. Потом выпрямилась, одёрнула платье и направилась к выходу из конюшни.

У входа она остановилась, не глядя на Дэймона.

— Передайте Мире, чтобы приготовила белое платье.

Она вышла под дождь.

***

Вечер наступил слишком быстро.

Ирма сидела перед зеркалом, а Мира укладывала ей волосы в сложную причёску — с локонами, жемчугом, тонкой серебряной сеткой. Ирма ненавидела эту причёску. Каждый локон был как цепь, каждая жемчужина — как клеймо.

— Не надо сетки, — сказала она.

— Ваше высочество, так принято у южан.

— Я не южанка. И не хочу выглядеть как кукла из их лавки.

Мира вздохнула, но сетку убрала. Оставила только жемчуг — мелкий, речной, северный. Мать собирала его сама, когда была девочкой, на берегах Ледяной реки. Каждая жемчужина хранила память о летнем дне, о прохладной воде, о детстве, которого у Элины почти не было — она стала королевой в семнадцать.

Белое платье висело на манекене, ожидая своего часа.

Оно было прекрасным. Ирма ненавидела его за это.

Шёлк — мягкий, тяжёлый, с жемчужным отливом — струился до самого пола, скрывая ноги. Вышитые серебряной нитью звёзды мерцали при каждом движении — «северное сияние на ткани», как сказала мать. Лиф был открытым, но не вызывающе — скорее печально, как у статуи в старом храме. Рукава — длинные, узкие, застёгивающиеся на крошечные жемчужные пуговицы.

Ирма надела его молча.

Мира затянула шнуровку — на этот раз туже, потому что южный фасон требовал осиной талии. Ирма закусила губу, чтобы не застонать. В груди перехватило дыхание, но она не попросила ослабить.

— Вы прекрасны, ваше высочество, — прошептала Мира, отступая назад.

— Я похожа на привидение, — сказала Ирма, глядя в зеркало.

И это было правдой.

Белое платье на бледной коже, рыжие волосы, тёмные круги под глазами — она выглядела как девушка, которая уже умерла, но забыла лечь в гроб. Белая невеста на белом снегу. Траурный цвет в южном королевстве — потому что южане считали, что невесты должны быть похожи на ангелов, а северяне знали: ангелы — это мёртвые дети.

В дверь постучали.

— Ваше высочество, — голос Дэймона был приглушён деревом. — Посол прислал экипаж. Гости собрались.

— Я иду, — ответила она.

Мира накинула ей на плечи тёплую накидку — поверх платья, чтобы не замёрзнуть по дороге. Ирма взяла со стола маленький кинжал — подарок матери на тринадцатилетие — и спрятала его в складках юбки.

— Зачем вам это? — испуганно спросила Мира.

— На всякий случай, — ответила Ирма и вышла из комнаты.

В коридоре её ждал Дэймон.

Увидев её в белом платье, он замер. Всего на секунду — моргнуть, и не заметить. Но Ирма заметила. Она видела, как дрогнули его пальцы на рукояти меча, как расширились зрачки, как он сглотнул — едва заметное движение кадыка.

— Ваше высочество, — сказал он, опуская глаза. — Экипаж ждёт.

— Вы не смотрите на меня, сэр Дэймон.

— Не смею, ваше высочество.

— А я приказываю.

Он поднял глаза. Снова эти серые льдины, за которыми ничего не разглядеть. Или всё?

— Вы прекрасны, — сказал он тихо. — Но вам идёт чёрный цвет.

Ирма не знала, что ответить на это. Комплимент? Оскорбление? Правду?

Она прошла мимо него, не оборачиваясь, и он последовал за ней — тенью, рыцарем, стражем. Кто он был для неё сейчас, она не понимала. Но чувствовала спиной его взгляд — тяжёлый, горячий, совсем не похожий на тот лёд, который он носил на лице.

«Не думай об этом, — сказала она себе. — Он — никто. Он — просто страж».

Но почему-то при мысли об этом в груди становилось холодно. Ещё холоднее, чем от ветра на улице.

Экипаж ждал у главного входа — роскошный, с золотыми вензелями и гербом Андиса на дверце. Дэймон открыл дверцу, подал Ирме руку, помогая забраться внутрь. Его пальцы были тёплыми — удивительно тёплыми для человека, который всю жизнь держал холодную сталь.

— Вы поедете со мной, — сказала Ирма, когда он попытался закрыть дверцу и сесть с кучером.

— Это неприлично, ваше высочество.

— Мне плевать на приличия. Садитесь.

Он сел напротив, вытянувшись на узком сиденье. Меч мешал — он переложил его на колени. Экипаж тронулся, и колёса застучали по брусчатке.

Внутри было темно. Только слабый свет фонаря снаружи просачивался сквозь занавески, выхватывая из тьмы то лицо Ирмы, то серебряного ворона на груди Дэймона. Они сидели молча — слишком близко, чтобы не чувствовать дыхание друг друга, и слишком далеко, чтобы коснуться.

Бальный зал посольства Андис находился в здании, которое южане построили всего пять лет назад — задолго до смерти королевы Элины, когда никто ещё не думал, что северной принцессе придётся танцевать под их музыку. Это было странное сооружение: слишком высокое для Нортанда, слишком светлое, с огромными окнами, которые летом пропускали много солнца, а зимой — весь холод. Стены из розового мрамора, привезённого морем за три тысячи миль, казались неуместными среди серых гранитных скал Вороньего Гнезда. Южане пытались принести с собой кусочек своего тёплого, цветущего мира — и получили лишь насмешку суровой северной природы.

Когда карета остановилась у парадного входа, Ирма на секунду зажмурилась. Слишком много света. Слишком много звуков. Музыка — скрипки и лютни, которые в Нортанде не жаловали, — била по ушам весёлой, беззаботной мелодией, совершенно не подходящей для траурного дворца. Пахло цветами — южными, тепличными, с приторным ароматом, от которого у Ирмы начинала болеть голова. Розы. Снова эти проклятые розы.

«Дыши, — сказала она себе. — Ты принцесса. Твоя мать прошла через сотню таких балов. Ты тоже пройдёшь».

Дэймон протянул руку, помогая выйти из кареты. Его ладонь была твёрдой и сухой — никакой потливости, которая выдавала бы волнение, хотя Ирма подозревала, что он чувствует себя ничуть не лучше неё. Рыцарь в бальном зале, где не было места мечам? Это всё равно что волка заставить танцевать менуэт.

— Вы дрожите, ваше высочество, — тихо сказал он.

— Это от холода, — солгала она.

Он не поверил — она видела это по его глазам. Но ничего не сказал, только чуть крепче сжал её пальцы, прежде чем отпустить.

У входа их встретили слуги в белых ливреях — ещё одна южная причуда, одевать прислугу в цвета невесты. Ирма почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Белый цвет. Повсюду белый цвет. Будто она уже умерла, и её похороны только начались.

— Её высочество принцесса Ирма Нортандская! — провозгласил дворецкий, и звук его голоса покатился по мраморному залу, отражаясь от высоких потолков.

Гости обернулись.

Их было много — больше сотни, наверное. Южане в ярких камзолах и пышных платьях, северяне в тёмном сукне и мехах. Ирма узнала несколько лиц: лорд Харгрив с женой, герцог Ормонд (который, несмотря на возраст, пришёл — разумеется, он всегда был там, где решались дела), посол Рейнардо в розовом бархате, сияющий как начищенный медяк. Были и незнакомые — торговцы из Андиса, военные советники, какие-то женщины в дорогих украшениях, которые смотрели на Ирму с любопытством и жалостью.

«Они видят не меня, — подумала Ирма. — Они видят контракт. Приданое. Трон. Матку, которая родит наследника».

Она выпрямила спину, расправила плечи — так, как учила мать: «Если ты не чувствуешь себя королевой, притворяйся. Рано или поздно притворство станет правдой».

— Ваше высочество, — посол Рейнардо отделился от толпы и склонился в изящном поклоне, который на севере сочли бы смешным. — Какой неожиданный… э… скромный наряд.

Ирма посмотрела на своё белое платье, потом на посла.

— Вы просили прийти в белом, лорд Рейнардо. Я пришла в белом.

— Да, но мы ожидали… — он запнулся, подбирая слова. — Более праздничный вариант. С драгоценностями. С открытыми плечами.

— Мои плечи принадлежат только мне, — ответила Ирма холодно. — И единственное украшение, которое я ношу в трауре, — это кольцо матери. Вы не против?

Она не дала ему ответить, прошла в зал, чувствуя за спиной тяжёлый взгляд Рейнардо и лёгкие шаги Дэймона — он держался в трёх шагах позади, не приближаясь и не отставая. Идеальная дистанция для стража: достаточно близко, чтобы защитить, достаточно далеко, чтобы не мешать.

Бал начался с ужина.

Длинные столы ломились от яств — такого изобилия Ирма не видела с прошлого года, когда мать устраивала пир в честь победы при Кровавом Перевале. Фаршированные перепела, заливная рыба, мясо под сливочным соусом, фрукты — настоящие фрукты, выращенные в южных оранжереях, — гранаты, апельсины, инжир. Вино лилось рекой: красное, густое, пахнущее пряностями; белое, лёгкое, с кислинкой; золотистое десертное, от которого кружилась голова после первого же глотка.

Ирма не притронулась ни к чему, кроме хлеба.

— Ваше высочество, вы не едите, — заметил Рейнардо, сидевший справа от неё во главе стола.