Воронье гнездо
— Я не голодна.
— Но вы такая худенькая. Жениху не понравится.
Ирма медленно повернула к нему голову.
— Лорд Рейнардо, во-первых, я ношу траур по матери и не обязана думать о том, что понравится жениху. Во-вторых, если принцу Стефу не понравится моя фигура, он может расторгнуть помолвку. Я буду только рада.
За столом воцарилось напряжённое молчание. Лорд Харгрив поперхнулся вином, герцог Ормонд усмехнулся в бороду, а жена посла — тучная дама в платье цвета фуксии — сделала вид, что не расслышала.
Рейнардо улыбнулся — той сладкой, дипломатической улыбкой, которая ничего не значила.
— Остроумно, ваше высочество. Вы унаследовали остроумие вашей матери.
— Моя мать унаследовала меч, — сказала Ирма. — И не боялась им пользоваться. Вы помните, лорд Рейнардо? Вы были здесь пять лет назад, когда она собственноручно отрубила голову шпиону, который пробрался в её спальню.
Рейнардо побледнел.
— Это была… впечатляющая демонстрация.
— Это была необходимость, — поправила Ирма. — Моя мать не любила демонстраций. Она любила результат.
Она взяла бокал с водой — вино она не пила, потому что кто-то мог подсыпать яд, — и сделала маленький глоток. Вода была холодной, почти ледяной.
Дэймон стоял у стены, метрах в десяти от стола. Он не ел, не пил, не разговаривал с другими гостями — просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в зал. Иногда его взгляд останавливался на Ирме, но она ловила его только краем глаза, никогда прямо.
«Он не спускает с меня глаз, — подумала она. — В этом есть что-то… успокаивающее. И пугающее одновременно».
Потому что когда она чувствовала его взгляд на своей спине, ей становилось теплее. А когда не чувствовала — холод пробирал до костей.
После ужина начались танцы.
Южане любили танцы — так же сильно, как северяне любили войну. В Нортанде танцевали редко и только на свадьбах, грубовато, без изящества, с топотом и криками. Но здесь, в розовом мраморном зале, под звуки скрипок и лютен, двигались плавно, почти невесомо, как призраки. Шёлк шуршал, кружева трепетали на ветру от распахнутых окон, бриллианты сверкали в свете тысяч свечей.
Посол Рейнардо пригласил Ирму на первый танец.
Отказаться было нельзя — это сочли бы оскорблением. Ирма встала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и положила ладонь на руку посла. Его пальцы были мягкими, унизанными перстнями, и от них пахло мускусом — резко, навязчиво, как от парфюмерной лавки.
— Вы волнуетесь, ваше высочество, — заметил Рейнардо, ведя её в центр зала.
— Это от голода, — ответила Ирма. — Я же не ела.
Он рассмеялся — неестественно громко, чтобы все слышали. «Смотрите, — говорил этот смех, — невеста шутит, она счастлива, всё идёт по плану».
Музыка заиграла — медленный, торжественный танец, который требовал от пары синхронности и грации. Ирма знала его плохо — мать не одобряла южных обычаев и редко приглашала учителей танцев. Но онастаралась: шаг вперёд, шаг назад, поворот, реверанс. Платье путалось в ногах, жемчужные пуговицы на рукавах впивались в запястья, корсет сдавливал рёбра так, что трудно было дышать.
— Вы прекрасно танцуете для северянки, — сказал Рейнардо, когда они сделали очередной поворот.
— А вы прекрасно лжёте для южанина, — ответила Ирма, глядя куда-то поверх его плеча.
Она искала взглядом Дэймона. Где он? Вон, у колонны, у самого входа. Стоит, не двигаясь, и смотрит. Только теперь в его глазах не было спокойствия — она видела что-то другое. Напряжение? Тревогу? Или то, чего не смела назвать даже мысленно?
Музыка стихла. Рейнардо поклонился, поцеловал её руку — губы оставили влажный след на коже — и отпустил.
— Другие кавалеры ждут своей очереди, ваше высочество.
Ждали. Их было много — юные сынки южных купцов, старые северные лорды, которым хотелось почувствовать себя молодыми, какой-то тощий военный советник с орлиным носом и маслеными глазами. Ирма танцевала с каждым по очереди, механически двигаясь в такт музыке, улыбаясь, когда требовали улыбки.
«Я — вещь, — думала она. — Я — экспонат. Я — кусок мяса, который выставляют на торги».
После пятого танца у неё закружилась голова. Слишком душно. Слишком много людей. Слишком много запахов — розы, мускус, духи, пот, вино.
— Простите, — сказала она очередному кавалеру (кажется, это был сын герцога Ормонда, хотя она не была уверена). — Мне нужно выйти.
Она повернулась и почти побежала к выходу, но на полпути её перехватил Рейнардо.
— Ваше высочество, вы не можете уйти. Главный танец ещё не начался.
— Мне дурно.
— Тогда присядьте. Выпейте воды.
— Я сказала, мне дурно, — её голос стал громче, и несколько гостей обернулись. — Лорд Рейнардо, если вы не отпустите меня сию секунду, я сделаю так, что этот бал запомнится вам на всю жизнь.
Он отпустил. Но глаза его стали холодными, как лёд.
Ирма вышла в коридор, прошла несколько шагов, прислонилась к стене и закрыла глаза. Голова кружилась, в ушах шумело — смесь музыки, голосов и собственного бешеного сердцебиения.
— Ваше высочество.
Она открыла глаза. Перед ней стоял Дэймон. Один. Без меча — оружие оставили у входа, по правилам южан, которые не доверяли северным рыцарям с клинками.
— Я в порядке, — сказала она, хотя это было очевидной ложью.
— Вы бледны, как привидение.
— Я и есть привидение. Привидение в белом платье.
Она попыталась улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса. Дэймон сделал шаг вперёд — самый малый шаг, на полступни, почти незаметный. Но Ирма заметила. Она замечала всё, что касалось его движений: как он стоит, как дышит, как сжимает пальцы в кулак, когда нервничает.
— Вам нужно на воздух, — сказал он. — Здесь есть сад. Я видел, когда мы подъезжали.
— Я не могу выйти одна. Это неприлично.
— Вы будете не одна. Я пойду с вами.
— А это ещё более неприлично.
— Ваше высочество, — Дэймон наклонился к ней, и его голос стал тише, почти шёпотом, — если вы сейчас не выйдете на воздух, вы упадёте в обморок. А если вы упадёте в обморок, южане скажут, что вы беременны. Потому что у них все женщины падают в обморок только от беременности.
Ирма моргнула.
— Это… очень специфическое знание для рыцаря.
— Я много чего знаю о южанах. Я с ними воевал.
Она хотела спросить — когда, где, как, — но вместо этого просто кивнула:
— Ведите.
Сад посольства был таким же чуждым Нортанду, как и само здание. Маленькие аккуратные клумбы, подстриженные кусты, дорожки, посыпанные белым гравием. В центре — фонтан с мраморной нимфой, из груди которой била струя воды. Всё это казалось игрушечным, ненастоящим, будто кто-то вырезал кусочек Андиса и приклеил его к северной скале.
Но воздух здесь был прохладным, почти свежим, и Ирма наконец смогла вздохнуть полной грудью.
Они прошли по дорожке до фонтана и остановились. Никого больше не было — гости предпочитали танцы и вино, а не прогулки в холодном ночном саду. Луна скрылась за облаками, и единственным источником света были слабые фонари у входа в здание. В темноте сад казался таинственным, почти волшебным — как место из старых сказок, которые мать рассказывала перед сном.
— Спасибо, — сказала Ирма, не глядя на Дэймона.
— За что, ваше высочество?
— За то, что вытащили меня оттуда. Ещё минута — и я бы разрыдалась или ударила кого-нибудь.
— Удар был бы предпочтительнее, — заметил Дэймон. — Слёзы южане воспринимают как слабость.
— А что воспринимают как силу?
— Кровь.
Она усмехнулась. Горько, безрадостно.
— Вы жестоки, сэр Дэймон.
— Я реалист, ваше высочество. Жестокость — это когда вы танцуете с людьми, которые уже поделили ваше королевство, как пирог на празднике.
Ирма повернулась к нему. В полумраке сада его лицо казалось высеченным из камня — только глаза блестели, отражая далёкий свет фонарей.
— А вы? Вы тоже поделили бы меня, если бы могли?
Он молчал так долго, что Ирма уже решила, что не ответит. Но потом покачал головой.
— Я не делю людей, ваше высочество. Я их защищаю.
— Или убиваете.
— Это одно и то же. Защищая одного, вы убиваете другого. Таков закон войны.
— А если нет войны? Если просто… жизнь?
Дэймон посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешалось столько всего, что Ирма не смогла разобрать.
— Жизнь — это та же война, ваше высочество. Только без доспехов.
Он отвернулся, и разговор оборвался.
Они стояли у фонтана, глядя, как вода струится по мраморному телу нимфы. Было тихо — почти оглушительно тихо после шумного зала. Где-то вдалеке кричала ночная птица, и этот крик был похож на плач.
Они вернулись в зал через десять минут. За это время ничего не изменилось — всё так же играла музыка, кружились пары, лилось вино. Посол Рейнардо встретил Ирму с улыбкой, которая не касалась глаз.
— Надеюсь, ваше высочество чувствует себя лучше?
— Намного, — ответила Ирма. — Я готова танцевать дальше.
— Отлично. Следующий танец — павана. Её танцуют парами. Я пригласил для вас кавалера.
Он щёлкнул пальцами, и из толпы вышел молодой человек — лет двадцати, в чёрном камзоле с серебряной вышивкой, с бледным лицом и тёмными, почти чёрными глазами. Он был красив — той холодной, опасной красотой, которая заставляла девушек вздыхать, а матерей — прятать дочерей.
— Позвольте представить, — сказал Рейнардо с торжеством в голосе. — Лорд Себастьян, младший брат принца Стефа. Он приехал сегодня, чтобы лично познакомиться с невестой своего брата.
Ирма почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Брат жениха. Здесь. Сейчас. Смотрит на неё чёрными глазами, в которых нет ничего — ни тепла, ни интереса, ни даже вражды. Только пустота. И любопытство кошки, которая играет с мышью, прежде чем убить.
— Ваше высочество, — лорд Себастьян поклонился — изящно, но небрежно, будто делал одолжение. — Мой брат просил передать вам свой портрет и письмо. Я вручу их после танца.
— Благодарю, — выдавила Ирма. — Я с нетерпением жду возможности прочесть послание принца.
Она солгала. Она ненавидела себя за эту ложь. Но что ещё она могла сказать?
— Не желаете ли потанцевать? — спросил Себастьян, протягивая руку.
Она посмотрела на его ладонь — узкую, белую, с длинными пальцами, похожими на паучьи лапки. Потом перевела взгляд на Дэймона, который стоял у стены и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать.
«Помоги мне», — подумала она.
Но он не мог. Он был просто рыцарем. Просто тенью. Просто никем.
— Да. — сказала она, вкладывая ладонь в руку южанина.
Музыка заиграла снова.
Павана была медленным, величественным танцем — каждый шаг, каждый поворот имели значение, как в шахматной партии. Лорд Себастьян вёл уверенно, почти грубо, не оставляя Ирме права выбора. Его пальцы сжимали её талию так, что оставались синяки. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах всё так же ничего не было.
— Мой брат писал о вас, — сказал он, когда они сделали первый круг.
— И что же он писал?
— Что вы красивы, умны и упрямы. Он любит упрямых женщин. Говорит, что их интереснее ломать.
Ирма похолодела.
— Ломать?
— О, не волнуйтесь, ваше высочество, — Себастьян усмехнулся, обнажив ровные белые зубы. — Ломать не значит убивать. Стеф предпочитает, чтобы его жёны были живы. По крайней мере, первое время.
— Что случилось с предыдущей невестой? — спросила Ирма, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— С предыдущей? — Он сделал вид, что задумался. — Ах, да. Леди Элеонора. Она упала с лестницы. Такая трагедия.
Он не говорил «я», но Ирма поняла.
Она поняла всё.
Этот человек — брат её жениха — только что признался в убийстве. Или не признался, а просто подразнил её, как кошка дразнит мышь. И она ничего не могла сделать. Не могла кричать, не могла бежать, не могла даже остановить танец, потому что все смотрели.
Она взглянула на Дэймона.
Он стоял у колонны, и его лицо было белым, как мел. Он слышал. Конечно, слышал — у рыцарей отличный слух, его учили различать шаги врага в темноте. Он слышал каждое слово.
И ничего не делал.
Потому что не мог.
Музыка стихла. Танец кончился. Себастьян поклонился, поцеловал её руку — сухими, холодными губами — и отошёл.
Ирма стояла посреди зала, и мир вокруг неё распадался на куски.
— Ваше высочество, — голос Дэймона раздался у самого уха. — Вам нужно сесть.
— Я не сяду, — прошептала она. — Я уеду. Сейчас же.
— Я прикажу подать карету.
— Нет. Мы пойдём пешком.
— Ваше высочество, до замка миля.
— Я сказала — пешком.
Она повернулась и пошла к выходу, не глядя ни на кого. За спиной слышались удивлённые голоса, шепотки, смешки. Посол Рейнардо что-то крикнул ей вслед, но она не обернулась.
Дэймон нагнал её у дверей, накинул на плечи свой тёплый плащ — грубый, шерстяной, пахнущий кожей и сталью.
— Вы замёрзнете, — сказал он.
— Мне всё равно.
Они вышли на улицу.
Ночь была холодной — такой холодной, что дыхание превращалось в пар, а капли на листьях замерзали ледяными бусинками. Луна вышла из-за облаков, и дорога к замку серебрилась в её свете, как река.
Они шли молча. Быстро, почти бегом. Ирма спотыкалась в своём длинном платье, но не замедляла шага. Дэймон держался рядом — иногда касался её локтя, поддерживая, иногда чуть забегал вперёд, проверяя дорогу.
Они не говорили ни слова.
Только когда ворота Вороньего Гнезда показались впереди — тёмные, массивные, такие родные и такие страшные одновременно — Ирма остановилась.
— Он убил её, — сказала она в темноту. — Тот принц. Стеф. Он убил свою невесту.
— Я знаю, ваше высочество.
— Что мне делать?
Дэймон молчал. Долго. Так долго, что Ирма уже решила — не ответит.
Но ответил.
— Жить, ваше высочество. Наперекор всем им. Наперекор южанам, северным лордам, всему совету. Жить и править. Потому что если вы умрёте — они победят. А они не должны победить.
Она посмотрела на него. В лунном свете его лицо было суровым, почти жестоким — и в то же время таким усталым, что у Ирмы сжалось сердце.
— Вы верите, что у меня получится?
— Я в это верю, ваше высочество.
— Почему?
Он на секунду замер.
— Потому что вы — дочь Элины Северной, — сказал он тихо. — А Элина никогда не сдавалась.
Он повернулся и пошёл к воротам, оставляя её стоять на дороге.
Ирма сжала край плаща — его плаща, пахнущего потом, сталью и чем-то ещё, чему не было названия. И пошла следом.
В ту ночь она не спала.
Сидела у окна в своей спальне, сжимая в руках кинжал, и смотрела на луну. А за дверью, прислонившись к стене, стоял рыцарь, который поклялся умереть за неё, но почему-то очень хотел жить.
Она не знала этого тогда. Но скоро узнает.
Очень скоро.
Глава 3
Нортанд не умел прощать слабости. Ирма знала это с детства — мать рассказывала, как в первый год её правления северные лорды пытались посадить на трон её двоюродного брата, а когда не вышло, отказались платить налоги. Элина тогда собрала верные войска, лично повела их в земли мятежников и сожгла три замка дотла. «После этого они меня зауважали», — говорила она с холодной усмешкой, и в её глазах не было ни тени сомнения.
Ирма не могла сжигать замки. У неё не было войска, не было денег, не было даже той ледяной твёрдости, которая позволяла матери смотреть в глаза убийцам и не моргать. Всё, что у неё было, — это траурное платье, старая библиотека и рыцарь у двери, который не разговаривал с ней больше, чем требовал долг.
После бала прошло две недели.
Две недели, в течение которых Ирма не выходила из своих покоев, ссылаясь на недомогание. Она знала, что это выглядит как трусость — принцесса, которая прячется от брата своего жениха, как мышь от кота. Но она не могла заставить себя снова увидеть чёрные глаза Себастьяна, услышать его смех, почувствовать его пальцы на своей талии.
«Он убил её, — повторяла она про себя каждый вечер. — Он убил свою невесту, и никто не наказал его за это. Потому что он принц.Потому что правда ничего не стоит, когда на кону корона».
Она сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, и смотрела в потолок, где трещины на штукатурке складывались в карту южных королевств.
Ей нужно было что-то делать. Но она не знала — что.
Совет давил. Ормонд требовал, чтобы она вернулась к переговорам. Грейвуд ныл, что казна пустеет. Лорд-маршал Эдрик докладывал о новых потерях на фронте — южане (настоящие враги, не жених) прорвали оборону у Ледяных Ворот и теперь угрожали прибрежным деревням. Ей нужно было принимать решения, подписывать приказы, посылать войска — но каждое её решение оспаривалось, каждый приказ игнорировался, каждое слово тонуло в болоте придворных интриг.
Она была королевой без власти. Правительницей без армии. Невестой, которую никто не спросил, хочет ли она замуж.
— Ваше высочество.
Голос Дэймона за дверью звучал ровно, как всегда. Никаких эмоций. Никаких вопросов. Только долг.
— Войдите.
Он вошёл бесшумно — Ирма давно перестала понимать, как ему это удаётся в тяжёлых сапогах. Сегодня он был без плаща, только в стёганой куртке и доспешных пластинах. Тёмные волосы влажные — только что из тренировочного зала. От него пахло потом, железом и холодной водой.
— Лорд Себастьян просит аудиенции, — сказал он, остановившись у двери.
— Нет.
— Он будет настаивать.
— Пусть настаивает. У меня болит голова.
— У вас болит голова уже две недели, ваше высочество.
Ирма подняла на него глаза. Обычно она не позволяла себе таких взглядов — слишком откровенных, слишком требовательных. Но сейчас ей было всё равно.
— Вы сомневаетесь в моей болезни, сэр Дэймон?
— Я сомневаюсь в её причинах, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодной вежливости. Беспокойство? Раздражение? Ирма не могла разобрать. — Вы не едите. Вы не спите. Вы не выходите из комнаты. Совет начинает говорить, что вы неспособны править.
— Совет всегда это говорил.
— Но теперь они говорят это вслух.
Ирма отвернулась к окну. День был серым, как и все дни в Нортанде. Дождь перестал, но небо висело низко, тяжёлое, готовое разразиться новой бурей. Внутренний двор пустовал — солдаты ушли на учения, слуги прятались от холода по кухням. Только старый конюх возился с телегой у конюшни, и его движения были такими медленными, такими усталыми, что казались почти символическими.
— Что вы предлагаете? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я не предлагаю. Я исполняю приказы.
— А если я прошу совета?
Молчание.
Ирма услышала, как он сделал шаг вперёд — всего один, самый маленький шаг, но эхо от него разнеслось по комнате, как удар колокола.
— Я не советник, ваше высочество.
— Я знаю, кто вы. Я спрашиваю, что вы думаете.
— Вы не хотите знать, что я думаю.
— А вы не хотите говорить?
Он молчал так долго, что Ирма уже решила — не ответит. Но потом произнёс — тихо, почти шёпотом:
— Я думаю, что вы боитесь. И это правильно. Потому что тот, кто не боится, — глупец. А глупцы умирают быстро. Но я также думаю, что вы не можете прятаться вечно. Лорд Себастьян не уедет, пока не добьётся своего. А его «своё» — это подписать брачный договор и увезти вас в Андис. Если вы продолжите отказываться от встреч, он пойдёт к совету напрямую. А совет надавит на вас. И тогда у вас не останется выбора.
— У меня никогда не было выбора, — сказала Ирма.
— Он был. Когда вы сказали «нет» южному платью. Когда вы вышли из кареты и пошли пешком, потому что не хотели больше находиться в их обществе. — Голос Дэймона стал твёрже, почти жёстким. — Вы делали выбор каждый день, ваше высочество. Просто не замечали этого.
Ирма медленно повернулась.
Он стоял в трёх шагах от неё — ближе, чем позволял этикет, ближе, чем он обычно приближался. Его лицо было спокойным, но глаза… глаза горели. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели на неё так, будто видели насквозь — все её страхи, все её сомнения, всю ту маленькую, загнанную в угол девчонку, которая хотела одного: чтобы кто-то сказал ей, что всё будет хорошо.
— А если я сделаю неправильный выбор? — спросила она шёпотом.
— Тогда я умру, защищая его.
Это было не то, что она хотела услышать. И одновременно — именно то.
Она подошла к нему. Близко. Так близко, что могла коснуться рукой его плеча — не доспешного, живого, под стёганой тканью. Он не отступил. Не опустил глаз. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей.
— Вы когда-нибудь боялись? — спросила она.
— Каждый день.
— Чего?
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — и в этом взгляде было столько всего, что Ирма на секунду забыла, как дышать.
— Что однажды я не успею, — сказал он. — Что моя рука дрогнет. Что враг окажется быстрее. Что вы умрёте, а я буду стоять рядом и ничего не смогу сделать.
Она хотела сказать что-то — утешить, пошутить, оборвать этот странный, слишком откровенный разговор. Но вместо этого просто положила ладонь на его руку.
Ткань куртки была грубой, холодной, но под тканью чувствовалось тепло живого тела, биение пульса, слишком частого для человека, который только что стоял неподвижно.
— Вы не опоздаете, — сказала она. — Я не позволю.
— Ваше высочество…
— Хватит. — Она убрала руку, отступила на шаг. — Передайте лорду Себастьяну, что я приму его завтра утром. В тронном зале. С советом. И пусть приносит свои договоры — я их прочитаю. От корки до корки.
Дэймон кивнул, развернулся и вышел.
Только у двери он задержался на секунду, обернулся — и Ирма снова увидела этот взгляд. Горячий. Боящийся. Живой.
— Вы сильная, ваше высочество, — сказал он. — Сильнее, чем думаете.
Дверь закрылась.
Ирма осталась одна.
Она подошла к кровати, села на край, провела рукой по прохладной простыне. Пальцы дрожали — она не понимала, от страха или от чего-то другого, чему не знала названия.
— Я сильная, — повторила она шёпотом. — Я сильная. Я дочь Элины Северной.
За окном начинался новый дождь.
***
Тронный зал Вороньего Гнезда был построен для суровых северных королей, которые не нуждались в золоте и мраморе, чтобы внушать страх. Стены из чёрного гранита, высокие узкие окна, пропускавшие минимум света, пол из каменных плит, стёртых ногами сотен просителей за столетия. Трон — простой, без спинки, с подлокотниками в виде вороньих голов — стоял на возвышении из трёх ступеней. Рядом с троном, чуть ниже, — два кресла для регентов, но сейчас они пустовали. Она была совершеннолетней по законам Нортанда — шестнадцать лет считались возрастом совершеннолетия для правящей королевы. Никто не оспаривал это право, но и не уважал его.
Сегодня она надела не траурное платье. И не белое.
Тёмно-синее, шерстяное, с высоким воротом и длинными рукавами — парадное облачение, в котором мать принимала послов. На груди — серебряная брошь с вороном, на поясе — маленький кинжал в ножнах из тиснёной кожи. Волосы убраны в тугой узел, открывающий шею и плечи — не для кокетства, а для того, чтобы показать: она не прячется. Она готова.
Дэймон стоял у дверей, за её спиной — на полтора метра левее, как и положено личному стражу. Сегодня он был в полном доспехе: стальные пластины поверх кожаной основы, шлем в руке, меч у бедра. Выглядел он так, будто собрался на войну, а не на дипломатическую встречу. Ирма не стала спрашивать, зачем ему доспех. Она и сама чувствовала, что сегодня может понадобиться любая защита.
Лорд Себастьян де Монфор вошёл ровно в назначенный час.
За ним следовала свита — четверо вооружённых южан в лёгких доспехах, секретарь с кипой бумаг, и какой-то старик в чёрной мантии, похожий на ворона. Сам Себастьян был одет в тёмно-зелёный бархатный камзол, расшитый золотыми драконами. На груди сверкала массивная золотая цепь с рубином. Он был чисто выбрит, напомажен, и от него пахло так же, как от посла Рейнардо — мускусом и розами.