Род в минусе: Аудит Фамильного позора

Глава 9. Уложение

Шуйские отреагировали через четыре часа.

Я сидел в кабинете отца, читал «Уложение» — книгу из свёртка, — когда позвонил лично Кравцов

— Арсений Сергеевич, — сказал он. Голос был ровный, но в нём не было вчерашней бархатной вежливости. — Мы получили уведомление из реестра нотариальной палаты. Исполнительная надпись по вашему делу отменена.

— Да. Я в курсе.

— Могу узнать — каким образом?

— Нотариус обнаружил техническую ошибку. Это его право.

— Техническую ошибку.

— Да.

Пауза.

— Арсений Сергеевич. Я двадцать лет в юриспруденции. За эти двадцать лет я видел много технических ошибок. Ни одна из них не случалась на следующий день после того, как должник выходил из комы.

— Бывает первый раз.

— Бывает. — Ещё одна пауза. — Хорошо. Я передам доверителю. Мы обратимся в суд. Вы это понимаете.

— Понимаю.

— И вы понимаете, что суд — это не отмена долга. Это отсрочка. Долг никуда не делся. Шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать тысяч. Плюс пени продолжают начисляться.

— Я умею считать, Денис Игоревич.

— Я помню.

— Тогда посчитайте вот что. Семьдесят пятых сотых процента в день. За полтора года судебного разбирательства — это ещё примерно сто восемьдесят пять миллионов. Итого — двести пятьдесят два. При стоимости особняка в триста двадцать. Маржа у Шуйских тает. Через два года судебных расходов, адвокатских гонораров и пеней — им будет дешевле договориться, чем продолжать.

Тишина.

Длинная.

— Вы изменились, Арсений Сергеевич.

— Я был болен.

— Я заметил. — Он помолчал. — До свидания.

— До свидания, Денис Игоревич.

Гудки.

Я положил телефон. Посмотрел на часы — три часа дня.

Через четыре часа после визита к Голицыну — звонок Кравцова. Значит, Голицын доложил к полудню. Шуйские обсудили за час. Кравцову дали команду позвонить. Быстро. Нервно. Вежливо.

Но в голосе Кравцова не было паники. Была злость — холодная, рабочая. Злость людей, которые привыкли к тому, что всё идёт по плану, и вдруг — не пошло.

Такие люди не отступают. Они перестраиваются.

У меня есть время — но не бесконечное.

Я вернулся к «Уложению».

Книга оказалась не тем, чем я ожидал. Я ждал чего-то магического — заклинания, ритуалы, рецепты зелий. Средневековая ерунда с пентаграммами.

Вместо этого — юридический документ.

Не современный, нет. Старинный, написанный от руки, с ятями и ерами, на языке, который я разбирал с трудом. Но по структуре — чистая юриспруденция: статьи, пункты, подпункты. «Уложение о правах и обязанностях родов, имеющих дар земли, огня, воды и воздуха, а также их взаимных отношениях и обязательствах перед Короной».

Корона — видимо, государство. Какое — непонятно. Уложение не датировано, но по языку — XVIII век, может быть, начало XIX.

Я читал медленно. Конспектировал в блокноте отца — он бы одобрил, я думаю.

К вечеру первого дня я прочёл сорок страниц из трёхсот. И вот что вынес.

Первое. Роды — это юридические лица. Не в современном смысле, но по сути — да. У рода есть имущество, обязательства, права и статус. Статус определяется тремя вещами: наличием дара у главы рода, наличием земли в собственности и наличием «непрерывной линии» — то есть живого наследника мужского пола. Потеря любого из трёх — удар по статусу. Потеря всех трёх — гибель рода.

У Воронцовых: дара у главы рода (у меня) нет, земля — под угрозой аренды, линия — жива, потому что я жив. Два из трёх — в опасности.

Второе. Между родами существуют формальныеотношения: вассалитет, союзничество, нейтралитет, вражда. Каждый тип регулируется отдельной главой Уложения. Вражда — глава 7 — подразумевает право на «законный вызов», то есть, грубо говоря, дуэль. Но не физическую — юридическую. Один род может вызвать другой на «разбирательство перед Советом родов», и Совет выносит решение, обязательное для обеих сторон.

Совет родов. Я подчеркнул это дважды.

Третье. Вассалитет — глава 4 — регулируется жёстко. Вассальный род не можетдействовать против рода, с которым его сюзерен в формальном нейтралитете, без прямого приказа сюзерена. Если действует — это нарушение Уложения, и пострадавшая сторона вправе потребовать компенсациюот сюзерена.

Я перечитал этот пункт три раза.

Лопухины — вассалы Шуйских. Лопухин привёл Арсения в «Альбатрос». Лопухин познакомил его с человеком, который принёс договор. Лопухин был рядом в ночь аварии.

Если формально между Шуйскими и Воронцовыми — нейтралитет (а по Уложению он нейтралитет, пока не объявлено иное), то действия Лопухина — нарушение. И Воронцовы вправе потребовать компенсацию от Шуйских. Через Совет родов.

Если Совет родов существует.

Если Уложение всё ещё действует.

Если кто-нибудь в этом мире ещё помнит, что оно есть.

Я отложил книгу. Потёр глаза.

— Никифор Палыч.

Старик — как всегда — материализовался в дверях.

— Слушаю, барин.

— Совет родов. Вы слышали о таком?

Никифор Палыч моргнул. Впервые за всё время, что я его знал, — моргнул. Два раза.

— Слышал, барин. Давно. Сергей Андреевич упоминали.

— Он существует?

— Существовал. При дедушке вашем — точно существовал. При Сергее Андреевиче — не знаю. Сергей Андреевич говорили, что Совет «уснул». Что в нём никто не заседает. Что последнее заседание было в девяносто третьем году.

— В каком девяносто третьем?

— В тысяча девятьсот девяносто третьем, барин. Когда — он замялся, — когда в стране было неспокойно.

Девяносто третий год. Расстрел Белого дома. Конституционный кризис. Видимо, в этом мире кризис затронул не только обычную власть, но и другую. И Совет родов с тех пор не собирался.

Тридцать три года.

— А кто был последним председателем?

— Не могу знать точно, барин. Но Сергей Андреевич говорили имя — Никифор Палыч задумался. — Салтыков. Пётр Ильич Салтыков. Он был старый тогда. Наверное, уже умер.

— А наследник?

— Не знаю, барин.

Я записал: «Салтыков П. И. Совет родов. 1993. Проверить».

— Спасибо, Никифор Палыч.

— Не за что, барин. — Он помедлил. — Барин.

— Да?

— Если вы хотите поднять Совет — это большое дело. Очень большое. Сергей Андреевич думали об этом. Я помню — он однажды сидел в этом кресле, читал вот эту книгу, — Никифор Палыч кивнул на «Уложение», — и сказал: «Палыч, если бы я мог собрать Совет — Шуйским пришёл бы конец». Но он не собрал.

— Почему?

— Потому что для Совета нужно пять родов. Минимум пять глав, лично, с дарами. Сергей Андреевич нашёл бы двоих-троих. Пятерых — нет. Слишком многие были под Шуйскими. Или боялись. Или не видели смысла.

— А сейчас?

Никифор Палыч посмотрел на меня.

— А сейчас, барин, Шуйские за тридцать лет обидели гораздо больше людей, чем при вашем отце. Двадцать два дела в суде — это только те, кто дошёл до суда. Остальные — промолчали. Но не забыли.

Я кивнул.

«Людей, которым Шуйские должны, в Москве больше, чем вы думаете», — сказал Голицын.

И Никифор Палыч, не зная о Голицыне, сказал то же самое.

Два человека — с разных сторон — указали в одну точку.

Лиза приехала в семь вечера. С пиццей.

— Нормальной еды в доме нет, — сказала она, ставя коробку на стол в гостиной. — Никифор Палыч готовит божественно, но у него продукты кончились, а в магазин он идти отказывается — говорит, «не барское дело мне по «Пятёрочкам» ходить».

— Он прав.

— Он не прав, но спорить с ним бесполезно.

Мы сели есть. Пицца была средняя — из тех, что развозят в картонных коробках за пятьсот рублей, с резиновой моцареллой и грибами из банки. Но мне было вкусно. Может, потому что я не ел с утра.

— Сеня, — сказала Лиза, дожёвывая. — Расскажи мне про нотариуса. Подробно.

Я рассказал. Всё — от домофона до метро.

Лиза слушала молча. Не перебивала. Только один раз подняла бровь — когда я пересказал фразу Голицына про «людей, которым Шуйские должны».

Когда я закончил, она сидела с минуту.

— Он тебе помог, — сказала она.

— Кто?

— Голицын. Он не просто нажал на кнопку. Он тебе подсказал. Про других должников. Он это сделал не по доброте — он хочет, чтобы ты Шуйским создал проблемы. Чем больше проблем у Шуйских — тем меньше они смотрят на Голицына. Ты для него — отвлекающий манёвр.

Я посмотрел на неё.

— Ты это быстро поняла.

— Я не тупая, Сеня. Я просто слабая магически. Голова у меня работает вообще-то. — Она вытерла руки салфеткой. — Так. Что дальше?

— Дальше — адвокат. Мне нужен человек, который будет вести дело в суде. Не Шуйский, не связанный ни с кем из родов. Просто хороший юрист. Дорогой.

— На какие деньги?

— На полтора миллиона.

— Это всё, что у нас есть.

— Знаю. Но без адвоката суд мы проиграем за три заседания. С адвокатом — протянем полтора года. За полтора года я найду деньги.

— Где?

— Пока не знаю. Но найду.

Лиза посмотрела на меня.

— Знаешь, что я заметила?

— Что?

— Ты говоришь «найду» — и я тебе верю. Старый Сеня говорил «найду» — и я знала, что он проиграет это в казино к утру. А ты говоришь — и я верю. Не знаю почему.

— Потому что я не пью.

— Не только.

— Потому что я умею считать.

— И не только.

— А что тогда?

— Потому что ты делаешь, — сказала Лиза. — Ты говоришь — и делаешь. Сказал «поеду в Тверскую» — поехал. Сказал «пойду к нотариусу» — пошёл. Сказал «выиграю время» — выиграл. Старый Сеня говорил и не делал. Ты — делаешь.

Я промолчал.

— Ладно, — сказала она. — Адвокат. У меня есть один контакт. Женщина. Марина Вадимовна Корнеева. Она вела мой развод — ну, несостоявшийся, когда я чуть не вышла замуж два года назад. Длинная история, потом расскажу. Марина жёсткая, дорогая, независимая. Никаких родов — она вообще из обычных, без дара. Но в суде она зверь.

— Позвони ей.

— Завтра?

— Сейчас.

Лиза достала телефон. Набрала.

— Марина Вадимовна? Это Лиза Воронцова. Да, та самая. Нет, не развод. Хуже. Гораздо хуже. — Она посмотрела на меня. — Можно мы к вам завтра? С братом. Да, с тем самым. Нет, он в порядке. Относительно. Спасибо. В десять? Будем.

Она убрала телефон.

— Завтра в десять. Контора на Покровке. Пешком от нас — семь минут.

— Хорошо.

— Сеня.

— Что?

— Поешь ещё. Ты со вчерашнего дня ел один раз. Ты худеешь на глазах, а тебе ещё Шуйских побеждать.

Я взял ещё кусок пиццы.

Моцарелла была резиновая. Грибы — консервированые.

Но это была лучшая пицца в моей жизни.

В обеих.

Ночью я снова сидел в кабинете.

Читал «Уложение». Страница за страницей.

На сто двадцатой странице нашёл главу 11: «О долгах между родами и порядке их взыскания».

Статья 11.4 гласила:

Если род-заимодавец при взыскании долга нарушил Уложение — а именно: применил обман, подкуп должностных лиц, воздействие на волю должника через зелья, яды или иные запрещённые средства, — род-должник вправе заявить о ничтожности долга перед Советом родов. Совет, рассмотрев доказательства, вправе признать долг ничтожным и наложить на род-заимодавца компенсацию в тройном размере долга в пользу рода-должника.

Тройной размер.

Шестьдесят семь миллионов, помноженные на три.

Двести один миллион.

Я закрыл книгу.

Сидел тихо.

Двести один миллион — это не просто деньги. Это ликвидация. Для любого рода, даже Шуйского, выплата двухсот миллионов — удар, от которого не оправишься быстро.

Но для этого нужен Совет.

А для Совета — пять родов.

А для пяти родов — люди, которые готовы открыто выступить против Шуйских.

Я открыл блокнот отца. Нашёл чистую страницу.

Написал:

1. Найти Салтыкова (или наследника). Совет родов — председатель.

2. Найти ещё четырёх глав родов, готовых заседать.

3. Доказать: подкуп нотариуса (Голицын — 22 дела), воздействие на волю должника («препарат группы Б» в крови Арсения), обман (Лопухин — внедрённый ресурс).

4. Заявить о ничтожности долга перед Советом.

5. Потребовать тройную компенсацию.

Я посмотрел на список.

Пять пунктов. Каждый — невозможный. Все вместе — безумие.

Но в прошлой жизни я был аудитором. А аудиторы не верят в невозможное. Аудиторы верят в документы.

Документы у меня были.

Люди — пока нет.

Но Голицын сказал: их больше, чем я думаю.

Значит — надо искать.

Я закрыл блокнот. Выключил лампу.

В темноте кабинета, в тишине старого дома, я услышал, как где-то внизу Никифор Палыч тихо ходит по кухне. Не спит. Ждёт.

— Спокойной ночи, Никифор Палыч, — сказал я негромко.

Шаги внизу остановились.

— Спокойной ночи, барин, — донеслось снизу.

Потом — тишина.

Я лёг на диван. Укрылся пледом.

Завтра — адвокат.

Послезавтра — Салтыков.

Через неделю — первые переговоры с теми, кого Шуйские обидели.

Через полтора года — Совет.

Или — ничего.

Но «ничего» меня устраивало меньше, чем безумие.

Я закрыл глаза.

Земля — далеко, за триста километров, — молчала. Но молчала по-доброму. Как молчит человек, который знает, что ты справишься, и не хочет мешать.

Я уснул.

Глава 10. Корнеева

Контора Корнеевой была на Покровке — третий этаж старого дома, без лифта, без вывески, без латунных табличек. В подъезде пахло кошатиной и старой штукатуркой. Лестница была крутая, узкая, с чугунными перилами — из тех лестниц, по которым в девятнадцатом веке поднимались доктора к чахоточным пациентам, а в двадцать первом поднимаются курьеры с доставкой из «Яндекс.Еды». Я считал ступеньки — шестьдесят четыре. На сорок третьей у меня заболела правая нога, и я вспомнил, что четыре месяца комы — это не шутка, и что организм, который я заставил работать на себя в режиме нон-стоп, рано или поздно выставит счёт.

Лиза шла впереди. Она знала дорогу — бывала здесь раньше, по делу о своём несостоявшемся разводе, о котором я до сих пор ничего не знал, кроме того, что развод не состоялся.

На третьем этаже — две двери. Левая — обычная, с глазком и ковриком «Добро пожаловать». Правая — без коврика, без глазка, с одной визиткой, приклеенной скотчем к косяку: «М. В. Корнеева, адвокат. Звонить три раза».

Лиза позвонила.

Дверь открыла сама Корнеева.

— Лиза. — Она обняла сестру так, как обнимаются люди, которые вместе прошли через что-то неприятное и остались друг другу благодарны. — И вы, видимо, брат.

— Арсений.

— Марина Вадимовна. Заходите. Кофе не предлагаю — кофеварка сдохла три дня уже как, я жду мастера, мастер обещал прийти в среду, сегодня пятница. Есть чай из пакетика и вода фильтованая.

Она развернулась и пошла вглубь квартиры, не дожидаясь ответа. Мы за ней.

Корнеева была женщиной лет пятидесяти — может, чуть больше, но из тех женщин, у которых возраст не считывается с первого взгляда, потому что им на него наплевать. Невысокая, крепкая, с короткой стрижкой — не модной, а практичной, из серии «чтобы не мешала». Лицо — умное, жёсткое, без косметики. Глаза — серые, внимательные, из тех, которые читают человека быстрее, чем человек успевает заготовить выражение лица. Одета просто: серый свитер крупной вязки, тёмные брюки, на ногах — домашние тапочки с вышитыми на них подсолнухами. Тапочки были единственным весёлым предметом во всей квартире.

Кабинет — бывшая гостиная, метров двадцать, заставленная бумагами с такой плотностью, что я невольно вспомнил кабинет отца. Только у отца был порядок — папки подписаны, пронумерованы, расставлены по годам. У Корнеевой был управляемый хаос: стопки на столе, стопки на полу, стопки на стуле, стопки на подоконнике. Но она, как я заметил, безошибочно доставала нужную бумагу из любой стопки за три секунды — значит, хаос был видимостью, а система была, просто в голове, а не на полке.

На стене — три вещи. Диплом МГУ, юридический факультет, 1998 год. Свидетельство Адвокатской палаты Москвы. И фотография кошки — рыжей, толстой, с выражением морды, которое можно описать словами «я здесь всё решаю». Живая версия кошки спала на подоконнике, среди бумаг, — живот чуть вверх, лапы в стороны, абсолютное довольство жизнью. Кошку, судя по миске в углу, звали Прецедент.

Мы сели. Корнеева — за стол, в кресло, которое было ровесником моего отцовского и скрипело не менее выразительно. Мы с Лизой — на диван напротив. Диван был старый, продавленный, с одной торчащей пружиной, которую я обнаружил правой ягодицей через три секунды после того, как сел.

— Рассказывайте, — сказала Корнеева. — Лиза по телефону сказала «хуже, чем развод». Мне интересно, что хуже развода. В моей практике хуже развода — только второй развод.

Она сказала это без улыбки, но с интонацией, которая означала, что улыбка подразумевается.

Я рассказал. Коротко, по делу: договор, кома, долг, пункт 5.3, Голицын, отмена надписи. Без лирики, без часовни, без земли, без магии — только юридику. Корнеева была из обычного мира, и грузить её информацией о родах и дарах было ни к чему. Для неё это дело — «Шуйский Капитал» против Воронцова. ООО против физлица. Всё.

Корнеева слушала, положив подбородок на сцепленные руки. Один раз встала, подошла к раковине в углу кабинета (в бывшей гостиной была раковина — видимо, Корнеева жила и работала в одном пространстве, и границы между жизнью и работой у неё давно стёрлись), налила воды в стакан, выпила залпом, села обратно. Когда я закончил, она молчала и думала ровно минуту. Я засёк — потому что в тишине было слышно настенные часы, старые, с маятником, и маятник отщёлкал шестьдесят ударов.

— Документы, — сказала она.

Я протянул серую папку. Она открыла. Читала десять минут — медленно, палец по строкам, как я читал договор в больнице. Иногда возвращалась на страницу назад, перечитывала, шла дальше. Один раз достала из стола лупу — посмотрела на подпись Арсения. Положила лупу обратно.

Закрыла папку.

— У меня три вопроса, — сказала она.

— Да, задавайте.

— Первый. Нотариус, который отменил надпись, — он это сделал добровольно?

— Добровольно.

— Добровольно — потому что вы его вежливо попросили, или добровольно — потому что вы ему показали что-то, после чего он пришёл к выводу, что лучше согласиться?

Я помолчал. Секунду.

— Второе.

— Понятно. — Она кивнула, и в этом кивке было всё: понимание, принятие и чёткая граница. — Не рассказывайте мне подробностей. Мне как адвокату лучше этого не знать. Если когда-нибудь меня вызовут в суд как свидетеля — а такое бывает, — я должна иметь возможность честно сказать: «Мне ничего не известно о давлении на нотариуса». Это не трусость, это гигиена.

— Понимаю.

— Второй вопрос: у «Шуйский Капитал» есть другие дела в судах?

— Двадцать два за последние восемь лет. Все — обращение взыскания на залоговую недвижимость. Все — через того же нотариуса.

— Двадцать два, — повторила она медленно. — Один нотариус. Восемь лет. Один и тот же рисунок.

— Да.

— Это схема.

— Я знаю.

— Вы знаете, но суд — это не место, где «знатю» имеет значение. Суд — это место, где «нужно доказать». Схема сама по себе не является основанием для отмены вашего конкретного долга. Судья будет рассматривать ваш конкретный договор, вашу конкретную подпись, ваши конкретные обстоятельства. Двадцать два других дела — это фон, контекст. Не аргумент. Судья скажет: «Это любопытно, но к вашему делу отношения не имеет, пожалуйста, по существу».

— Я это понимаю.

— Хорошо, что понимаете. Большинство моих клиентов не понимают. Они приходят с мешком «вот смотрите, какие они плохие» и обижаются, когда я говорю, что суду плевать, какие они плохие, — суду важно, какие документы у вас на руках.

Она сказала это не зло, а устало. Устало за двадцать лет адвокатской практики.

— Третий вопрос. — Она посмотрела мне в глаза. — Чего вы хотите? Протянуть время — или выиграть?

— Конечно выиграть.

— Тогда слушайте. — Она откинулась в кресле, и кресло жалобно скрипнуло. Прецедент на подоконнике открыла один глаз, убедилась, что мир не рушится, и закрыла обратно. — Выиграть в суде — то есть полностью отменить долг — можно одним способом. Доказать, что договор был подписан под воздействием. Не «был пьян» — это не основание. Пьяный дееспособен, если не лишён дееспособности решением суда. Я видела дела, в которых человек подписывал договор с промиллем два и восемь, и суд говорил: «Дееспособен, сам виноват». Пьянство — не защита. А вот воздействие— химическое, медикаментозное — это другое. Это лишение способности понимать значение своих действий. Статья 177 Гражданского кодекса.

— «Препарат группы Б», — сказала Лиза.

Корнеева повернулась к ней. Медленно, как поворачиваются к человеку, который сказал что-то важное.

— Что?

— Когда Арсения привезли в больницу после аварии, в крови нашли не только алкоголь. Был ещё «препарат группы Б» — так написано в выписке. Врачи объяснили: вещество, которое в обычной аптеке не купить, но в определённых кругах используют.

— В каких кругах?

Лиза посмотрела на меня. Я чуть качнул головой — не здесь.

— В криминальных, — сказала Лиза ровно. — Для подавления воли. Человек под этим препаратом выглядит нормально, разговаривает, подписывает бумаги — но не понимает, что делает. Как во сне.

Корнеева молчала секунд пять. Потом встала. Подошла к раковине. Набрала ещё воды. Не выпила, а держала стакан в руке и смотрела в окно.

— Выписка у вас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Дома. Могу привезти через час.

— Везите.

Она вернулась за стол. Поставила стакан. Пальцы у неё чуть дергались, как будто отсчитывали — и я понял, что Корнеева не просто адвокат, который оценивает дело. Она — человек, который услышал про «подавление воли» и отреагировал по-человечески, а не юридически. На секунду. Потом — снова юрист.

— Если в крови на момент госпитализации был психоактивный препарат — и если можно доказать, что он был в крови и на момент подписания договора, а договор был подписан двенадцатого февраля, авария — в ту же ночь, то есть временной разрыв минимальный, — это основание для признания сделки недействительной. Суд может— не обязан, но может — признать договор ничтожным.

— А пени?

— Если договор ничтожный — пени ничтожны. Проценты ничтожны. Вся сделка — как будто не было. Вы не должны ни копейки.

Она сделала паузу.

— Но.

Я ждал.

— Для этого нужна экспертиза. Медицинская. Ретроспективная. Это значит: эксперт берёт выписку, анализирует состав крови, определяет период полувыведения препарата, рассчитывает назад — был ли препарат в крови на двенадцатое февраля, мог ли он влиять на когнитивные функции. Это сложная работа. Экспертов, которые это делают качественно, в Москве человек пять. Стоит — от трёхсот тысяч рублей. И это оспоримо: Шуйские наймут своего эксперта, который скажет ровно противоположное. Суд будет слушать обоих и решать, кому верить.