Род в минусе: Аудит Фамильного позора

Глава 12. Учительница

Нине Павловне я позвонил на следующее утро.

Долго не мог решиться — сидел в кабинете отца, смотрел на листок с номером и думал, что сказать. С Кравцовым я знал, что говорить. С Голицыным — знал. С Салтыковым — знал, потому что мы были из одного мира, говорили на одном языке. А вот с учительницей из Медведково, у которой Шуйские забрали квартиру, — я не знал. Потому что она — не из нашего мира. Она — из обычного. Из того, где нет родов, нет дара, нет Уложения. Где есть ипотека, пенсия мужа и герань на подоконнике.

Я набрал её в десять утра.

Гудки. Четыре. Пять. Шесть.

Я уже хотел сбросить, когда трубку сняли.

— Алло? — Голос был тихий, осторожный. Так отвечают люди, которые не ждут звонков и боятся, что звонят из банка или из коллекторского агентства.

— Нина Павловна?

— Да. Кто это?

— Меня зовут Арсений Воронцов. Мне ваш номер дала Марина Вадимовна Корнеева. Адвокат.

Пауза. Долгая — секунд пять.

— Марина Вадимовна, — повторила она. — Да, я помню. Хорошая женщина. А вы по какому делу?

Я сделал вдох.

— Нина Павловна, у меня такая же проблема, как была у вас. «Шуйский Капитал». Тот же нотариус. Та же схема. Только у меня — дом, а у вас была квартира. Я хотел бы с вами поговорить. Лично, если можно.

Тишина. Я слышал, как на том конце тикают часы — настенные, механические, с маятником.

— Приезжайте, — сказала она наконец. — Только не сегодня. Завтра — суббота, уроков нет. К одиннадцати. Адрес запишете?

Она продиктовала. Улица Полярная. Медведково. Полтора часа на метро от Колпачного.

— Нина Павловна.

— Да?

— Спасибо, вам.

— Не за что, молодой человек. — Она помедлила. — Только вы знайте: я уже ничего не могу. Квартиру отдала. Дело закрыто. Если вы за помощью — я пустая.

— Я не за помощью. Я поговорить.

— Ну, поговорить — приезжайте. Чай есть. И пирожки с капустой напеку — мне всё равно в субботу печь, привычка.

— Буду рад.

— Ну и ладно. Жду.

Она повесила трубку.

Я положил телефон на стол. Посмотрел на листок с её именем.

Горчакова.

Ночью, после визита к Салтыкову, я не спал — читал «Уложение». Дошёл до приложения — длинного списка родов, действовавших на момент составления документа. Список шёл в алфавитном порядке, с указанием стихии и статуса.

На букву «Г» было восемь фамилий. Третья — Горчаковы. Вода. Малый род. Статус: действующий.

Вода.

Горчаковы — водный род. Малый — значит небольшой, без серьёзного влияния, но действующий. На момент написания Уложения — действующий. Что с ними стало за двести лет — неизвестно. Угасли? Потеряли дар? Растворились в обычном мире, забыли, кто они?

Учительница из Медведково. Пятьдесят шесть лет. Герань на окне.

Совпадение?

Совпадений не бывает, сказал Салтыков.

В субботу я поехал в Медведково.

Метро «Бабушкинская», потом автобус — три остановки, потом пешком минут семь мимо одинаковых пятиэтажек, мимо «Пятёрочки», мимо детской площадки, на которой двое мальчишек лет десяти пинали мяч, несмотря на холод. Октябрь заканчивался — деревья голые, небо серое, в воздухе — запах прелых листьев.

Улица Полярная была длинная и скучная. Дом — хрущёвка, панельная, с балконами, заставленными лыжами, санками и одним велосипедом без колеса.

Подъезд третий. Лестница без лифта. Третий этаж. Дверь — деревянная, обитая дерматином, с номером «47» из латунных цифр.

Я позвонил.

— Кто? — Голос из-за двери.

— Арсений Воронцов. Мы вчера договаривались.

Замок щёлкнул.

Нина Павловна была маленькая.

Не низкая — именно маленькая. Из тех людей, которые занимают мало места в пространстве и мало места в чужом внимании. Невысокая, худая, с гладкими седыми волосами, собранными в пучок. Лицо — мягкое, с мелкими морщинами, с глазами, которые когда-то были яркими, а теперь — спокойными.

Одета в домашний халат, светлый, в цветочек. На ногах — тапочки, вязанные крючком. Видимо, сама вязала.

— Проходите. Разувайтесь. У меня тут не убрано, простите.

Убрано было идеально. Прихожая — крошечная, метра два, но чистая. На вешалке — два пальто: одно женское, одно мужское. Мужское — старое, тёмно-серое, с потёртыми обшлагами. Пальто мужа. Она его не убрала.

Квартира — двушка, типовая. На стенах — фотографии: свадебная, семейная на фоне моря, и одна — он один, на рыбалке, с удочкой, улыбается. Фотография на холодильнике — Корнеева говорила правду.

И герань. На каждом подоконнике — красная, белая, розовая. Пышная, ухоженная. В квартире мало света — хрущёвка, деревья за окном, — но герань цвела.

— Садитесь на кухню, — сказала Нина Павловна. — Чайник вскипел.

Кухня — шесть квадратных метров. Стол, два стула, плита, холодильник. На столе — заварочный чайник, две чашки (одна с надписью «Лучшей учительнице»), и тарелка с пирожками. Свежими. Она испекла их к моему приезду.

Пирожки были с капустой — пухлые, румяные, с тонкой корочкой, внутри — тушёная капуста с луком и щепоткой сахара, как делают в деревнях. Я откусил — и замер. Это были лучшие пирожки, которые я ел в обеих жизнях. Не потому что рецепт особый. Потому что человек, который их пёк, делал это с тем отношением к тесту, которое нельзя купить ни в одной пекарне.

— Вкусно, — сказал я.

— На здоровье. — Она налила чай. — Колиной мамы рецепт. Она из-под Костромы, там тесто по-другому ставят — на кефире, а не на дрожжах. Быстрее, и пышнее получается.

Мы пили чай. Молча. Минуту, может, полторы.

Она не торопила. Просто пила чай и ждала. Учительская привычка — ждать, пока ученик сам заговорит.

— Нина Павловна, — начал я. — Расскажите мне, что произошло с вашим мужем.

Она поставила чашку. Посмотрела в окно — на герань, на голые ветви за стеклом.

— Коля, — сказала она. — Муж мой, Николай Петрович. Горчаков. Мы вместе тридцать два года прожили. Он — инженер. Работал на заводе, потом завод закрыли, потом — на другом, тот тоже закрыли. Потом — таксистом. Потом — опять инженером. Хороший был человек. Не пил. Не гулял. Зарабатывал немного, но стабильно. Жили нормально. Не богато — нормально.

Она помолчала.

— В двадцать третьем году к нему пришёл знакомый, новый сосед из гаражного кооператива. Предложил бизнес: купить грузовик, возить грузы. Коля загорелся. Ему шестьдесят было — а загорелся, как мальчик. Говорил: «Нина, я всю жизнь на дядю работал, хочу сам». Я говорила: «Коля, ну куда тебе грузовик». Не слушал.

Она взяла пирожок. Откусила. Положила обратно.

— Денег не было. Знакомый сказал: «Есть контора, дают в кредит быстро, без волокиты». «Шуйский Капитал». Коля поехал. Дали два с половиной миллиона. Под залог квартиры. Он подписал. Приехал радостный. Я увидела документы — ахнула. Процент огромный — ноль целых семьдесят пять сотых процента. Ростовщичество. Но Коля: «За три месяца верну».

— Не успел.

— Не успел. Грузовик купил. Но знакомый из гаража исчез через неделю — с авансом за первый заказ. Телефон выключен, квартира пустая. Коля остался с грузовиком, без заказов и с долгом, который рос каждый день.

Восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят в день. Два с половиной миллиона на семьдесят пять сотых процента. Посчитал автоматически.

— Пытался продать грузовик — в залоге. Пытался найти заказы — нашёл два, заработал копейки. Через три месяца долг — больше четырёх миллионов. Через полгода — шесть.

— А потом?

— А потом Коля умер. — Сказала ровно, без дрожи, как о том, что болело долго и перестало. — Инфаркт. На работе — вернулся на завод, пытался хоть что-то заработать. Прямо у станка. Шестьдесят один год.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. — Кивнула. — После похорон пришли из «Шуйский Капитал». Адвокат. Кравцов.

Кравцов. Те же перчатки не по сезону.

— Сказал: долг перешёл ко мне по наследству. Шесть миллионов с пенями. Квартира в залоге. Или плачу, или отдаю. Предложил «мировую»: отдаю квартиру, они прощают остаток. Квартира — шесть, долг — шесть. «Баш на баш», сказал Кравцов. — Она усмехнулась. — Квартира, в которой я тридцать лет прожила, — за долг, который муж набрал за полгода.

— И вы отдали.

— А что я могла? Зарплата учительская — сорок две тысячи. Адвоката нет. Бесплатные юристы посмотрели — «всё законно, подпись есть, нотариус есть». Я подписала. Переехала сюда — квартира свекрови, стояла пустая.

— А грузовик?

— Тоже забрали.

— И знакомый из гаража?

— Исчез. Коля потом искал — не нашёл. Я потом искала — тоже.

Я молчал.

Знакомый из гаража. Появился, предложил бизнес, привёл к «Шуйский Капитал» — и исчез. Как Лопухин. Тот же рисунок. Подсадной.

Шуйские работали системно.

— Нина Павловна.

— Да?

— Ваш муж — Горчаков. А вы — по мужу Горчакова?

— По мужу. Девичья — Смирнова.

— А его семья? Горчаковы — откуда?

— Из-под Костромы. Коля из деревни. Отец — тракторист, мать — доярка. Обычные люди.

— А дальше? Дед, прадед?

Нина Павловна посмотрела удивлённо.

— Зачем вам это?

Я помедлил. Корнеевой не рассказывал. Салтыкову — рассказал, потому что он знал. Нине Павловне — говорить или нет?

— Нина Павловна, — сказал я медленно. — Я скажу одну вещь. Она покажется странной. Может быть — очень. Но дослушайте до конца.

Учительский взгляд — тот, которым смотрят на ученика, который собирается сказать что-то важное и боится.

— Говорите.

Я рассказал.

Не всё — не про кому, не про чужую память. Рассказал про роды, про дар, про стихии. Про то, что Шуйские — род. Что я — род. И что Горчаковы — третий.

Водный род. Малый, но действующий — двести лет назад.

Нина Павловна слушала. Не перебивала. Лицо не изменилось — ни страха, ни «вы сумасшедший». Внимание. Учительское, без оценки.

Когда я закончил — две минуты молчания. Пила чай. Смотрела на герань.

Потом сказала:

— Коля рассказывал.

Я замер.

— Что рассказывал?

— Про деда. Дед был необычный. Жил под Костромой. Обычный мужик — колхозник, бригадир. Но у него было одно свойство. Он находил воду. Не с лозой, не с рамкой — просто шёл по полю и говорил: «Здесь копай». И там была вода. Всегда. Ни разу не ошибся. Люди из соседних сёл ездили — «Петрович, покажи, где копать». Он показывал. Денег не брал.

Вода.

— Коля говорил: дед объяснял, что это «семейное». Что у Горчаковых «чутьё на воду» — из поколения в поколение. Дед отца помнил — тот тоже умел. И дед отца — тоже. А Коля сам — она замолчала, посмотрела в чашку. — Коля, когда мы на даче были, говорил: «Нина, я знаю, где труба потечёт». И показывал. И текла — через неделю, через месяц, но там, где он показал.

— Вы верили?

— Верила. Три раза проверила — три раза сбылось. Потом перестала проверять.

Она поставила чашку.

— Молодой человек. Вы хотите сказать, что мой Коля — был из этих из родов?

— Я хочу сказать, что Горчаковы — водный род. И Шуйские, возможно, знали, кто ваш муж. Целились не случайно. Не потому что ему нужен был грузовик. А потому что обобрать род — для Шуйских — это политика. Ослабить, подрезать корни. Так они делали тридцать лет.

Нина Павловна молчала.

Герань цвела. За окном мальчишки кричали, пинали мяч.

— Арсений, — сказала она. — Вы мне говорите, что мой Коля умер не просто так.

Я этого не говорил. Но она услышала то, что я не сказал.

— Я не могу это утверждать, — сказал я. — Нет доказательств. Но рисунок — тот же, что с моим отцом.

— А у Коли перед инфарктом, — сказала она тихо, — было два дня, когда он не был собой. Пришёл со среды — бледный. «Нина, голова как в тумане». Я думала — давление. Померили — нормальное. На следующий день — то же. А в пятницу — инфаркт.

— В среду с кем он виделся?

— С Кравцовым. Тот приходил — обсуждать «мировую». Коля его не пустил. Разговаривали на лестнице. Я слышала через дверь. Потом Кравцов ушёл, Коля зашёл — и тогда сказал: «Голова как в тумане». Я не связала тогда. А сейчас

Она не закончила.

Мы молчали.

— Нина Павловна, — сказал я. — У меня к вам предложение. Существует организация — Совет родов. Не собирался тридцать три года. Я хочу его собрать. Нужно минимум пять глав родов. Я — земля. Есть ещё один — огонь. Если Горчаковы — вода, это три.

— Я Горчакова по мужу. Не по крови.

— Но ваш муж — по крови. У вас есть дети?

Пауза.

— Сын. Павел. Тридцать два года. В Петербурге. Программист.

— Павел Николаевич Горчаков. Он — Горчаков по крови. По Уложению, глава рода — старший мужчина в прямой линии. Ваш муж умер. Значит, глава — Павел.

Нина Павловна смотрела на меня. В глазах — что-то, чего я не видел ни у Кравцова, ни у Голицына. Не расчёт и не страх.

Надежда. Маленькая, осторожная, как росток в трещине асфальта.

— Я поговорю с Пашей, — сказала она.

— Спасибо.

— Не благодарите. Паша — взрослый, сам решит. Но поговорю.

Она встала. Вышла из кухни. Вернулась через минуту — с бумажным пакетом.

— Вот. — Протянула мне. — Пирожки. С собой возьмите. Там шесть штук — три с капустой и три с яйцом и луком. Этот ваш Никифор Палыч, которого вы упомянули, — пусть тоже поест.

Я взял пакет. Он был тёплый.

— Спасибо, Нина Павловна.

— И ещё. Герань видите?

Я посмотрел на подоконники.

— Вижу.

— Коля её сажал. Каждый горшок — он. Я только поливаю. И с тех пор, как он умер, — она стала лучшецвести. Не хуже — лучше. Как будто он ну, вы понимаете.

Вода. Горчаковы — вода. Растения — земля и вода вместе. Коля сажал герань — и его вода оставалась в земле горшков, в корнях. После смерти — продолжала работать.

— Понимаю, — сказал я.

Из Медведково я ехал полтора часа.

Сидел, привалившись к стеклу, с пакетом пирожков на коленях. Вагон раскачивался. Девушка напротив читала Ремарка — «Три товарища». Я думал о том, что в этом вагоне, может быть, едут ещё десять, двадцать, сто человек, которые не знают, что они — из родов. Что Шуйские тридцать лет обирали их, ломали, выдавливали — не просто ради денег, а чтобы эти роды исчезли.

И они исчезали. Тихо, без следа.

Учительница с геранью — последнее, что осталось от водного рода Горчаковых. Кроме сына в Петербурге.

Три из пяти.

Нужно ещё двое. И нужно быть незаметным — как только Шуйские поймут, что я собираю Совет, они начнут разбирать всё, что я собрал.

Тихо. Без следов.

Поезд остановился на «Чистых прудах». Я вышел.

По дороге зашёл в «Пятёрочку» — купил курицу, картошку, лук, сметану и пачку гречки. Для Никифора Палыча. Он вчера обмолвился, что хочет сделать «курицу как при Сергее Андреевиче» — тушёную, с картошкой и грибами, в чугунке, — но продуктов нет.

Теперь есть.

Дом 7. Бергамот. Тишина.

— Барин. — Никифор Палыч в прихожей.

— Вот. — Я поставил пакет из «Пятёрочки» на тумбочку. — Курица, картошка, лук, сметана, гречка.

— Барин

— И вот. — Я протянул бумажный пакет от Нины Павловны. — Пирожки. С капустой и с яйцом. От хорошего человека. Вам тоже.

Никифор Палыч взял пакет. Заглянул внутрь. Понюхал. Лицо у него изменилось — не сильно, чуть-чуть, на долю секунды. Как у человека, который получил подарок, которого не ждал.

— Спасибо, барин.

— Не за что. Ужин когда?

— Через час. Курицу поставлю в глиняных гаршочках — как при Сергее Андреевиче. С картошкой, с луком, со сметаной. Грибов нет — но и без грибов будет хорошо.

— Будет отлично.

Я снял куртку. Пошёл в кабинет.

На столе лежал блокнот — открытый на странице с моим списком. Пять пунктов. Рядом — «Уложение», заложенное на странице 204.

Три из пяти. Два впереди.

Я сел в кресло. Открыл «Уложение» на приложении — список родов. Буквы В, Г — прочитаны. Дальше — Д, Е, Ж

Мне нужны ещё два рода. Два живых рода — с главами, с дарами, с готовностью выступить.

За окном начинало темнеть. Никифор Палыч гремел посудой на кухне. Из прихожей пахло бергамотом, а из кухни — уже начинало тянуть жареным луком и чем-то ещё, тёплым и домашним.

Я открыл список на букву «Д» и начал читать.

Глава 13. Четверг

В четверг позвонил Салтыков.

Я ждал этого звонка три дня — и за три дня успел столько, что мне казалось, прошёл месяц.

Понедельник: Корнеева прислала заключение — выписка из больницы содержит упоминание «препарата группы Б», и это достаточное основаниедля назначения медицинской экспертизы. Она уже связалась с экспертом — профессором Серебряковым из Института судебной медицины. Серебряков готов взяться. Триста пятьдесят тысяч. Начнёт через неделю.

Вторник: я дочитал «Уложение» до конца. Триста двенадцать страниц — за шесть дней, с конспектом в блокноте отца. Нашёл ещё три пункта, которые могут пригодиться. Один — про «право вызова»: глава рода может вызвать другого главу на «честное разбирательство» перед Советом, и вызванный обязан явиться. Отказ — потеря статуса. Второй — про «земельное право»: род, владеющий землёй, не может быть лишён её без решения Совета, даже если земля заложена по светскому (обычному) закону. Третий — про «голос крови»: если глава рода не имеет проявленного дара, но имеет кровь рода, — он всё равносчитается главой. Дар — не обязателен. Кровь — обязательна. Это было про меня. Я — Воронцов по крови. Дара нет. Но глава — я.

Среда: Нина Павловна позвонила. Сказала: «Паша приедет в субботу. Из Петербурга. Хочет поговорить с вами лично». Это было не увереное «да» — но уже близко к этому.

И вот — четверг.

Телефон зазвонил в два часа дня. Я сидел на кухне — Никифор Палыч кормил меня гречкой с тушёной говядиной и солёными огурцами (он где-то нашёл банку — «в кладовке стояла, Сергей Андреевич закатывали в пятнадцатом году, но я проверил — хорошие»). Гречка была рассыпчатая, говядина мягкая, огурцы — хрустящие и злые, с чесноком и укропом.

На экране — незнакомый номер.

— Да?

— Арсений. — Голос Салтыкова. Низкий, хриплый, но — другой. Не тот, что при первой встрече. Не ленивый. Собранный. — Можем встретиться?

— Когда нужно?

— Сейчас.

— Где встречаемся?

— У меня. Вы дорогу помните.

— Конечно помню.

— Тогда жду тебя.

Он отключился.

Я посмотрел на тарелку. Гречка была съедена наполовину. Огурец — надкусан.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, барин.

— Я ненадолго. Вернусь — обязательно доем, приберегите.