Род в минусе: Аудит Фамильного позора

Глава 14. Суббота

Павел Горчаков приехал «Сапсаном» в восемь утра.

Я это знал, потому что Нина Павловна позвонила в семь пятнадцать и сказала: «Арсений, Паша выехал. В десять будет у вас. Он нервничает. Не пугайте его».

«Не пугайте» — это было хорошее напутствие. Мне предстояло объяснить тридцатидвухлетнему программисту из Петербурга, что он — глава древнего водного рода, что его отца, возможно, убили, и что ему предлагается занять место в организации, которая не собиралась с тысяча девятьсот девяносто третьего года.

Не пугать будет сложно.

Я встал в шесть. Принял душ — впервые за неделю не торопясь, стоял под горячей водой минут двадцать, пока не отпустило колено. Побрился — лицо Арсения в зеркале стало моложе, и я понял, что щетина старила его лет на пять. Надел чистую рубашку — белую, единственную приличную, нашёл в шкафу, отглаженную Никифором Палычем.

На кухне Никифор Палыч уже работал.

Я зашёл — и остановился в дверях.

На столе стояло: чайник (заварочный, фарфоровый, парадный — я его раньше не видел), шесть чашек (тоже парадные, с золотой каёмкой, из серванта в гостиной), блюдо с нарезанным хлебом — и белым, и чёрным, тарелка с тонко нарезанной бужениной (откуда?), миска с салатом из свежих помидоров и огурцов с луком и подсолнечным маслом, блюдо с блинами — стопка в двадцать штук, золотистых, тонких, с загнутыми краями, — и рядом три розетки: сметана, варенье (малиновое, из банки с надписью «2019, Воронцово» — видимо, деревенское, из запасов), и мёд.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Это когда вы успели?

— С пяти утра, барин. — Он стоял у плиты в чистом фартуке, выглаженном, как парадный мундир. — Гости — это гости. При Сергее Андреевиче я к гостям вставал в четыре.

— А буженина?

— Вчера вечером поставил. Свиная шейка, чеснок, перец, лавровый лист. Томилась ночь в духовке на ста двадцати градусах. Ничего сложного, барин.

Ничего сложного. Человек встал в пять утра и за четыре часа приготовил завтрак на шестерых — с блинами, бужениной, салатом и вареньем из деревни Воронцово, которое стояло в кладовке семь лет и дождалось своего часа.

— Спасибо, Никифор Палыч.

— Не за что, барин. Сергей Андреевич говорили: «Палыч, стол — это лицо дома. Если стол пустой — значит, дом пустой». Наш дом — не пустой.

— Не пустой.

— Так точно. — Он чуть помедлил. — Барин, сколько гостей ждём?

— Трое. Лиза, Салтыков Дмитрий — молодой человек, высокий, — и Горчаков Павел, из Петербурга.

— Понял. Чашек хватит. Блинов — тоже. Если молодые люди едят много — у меня ещё тесто есть, напеку.

— Пеките, Никифор Палыч. Пусть будет много.

Он кивнул и вернулся к плите. На сковороде уже шипел следующий блин.

Лиза приехала в девять — раньше обычного. Зашла, увидела стол, остановилась.

— Это это Никифор Палыч?

— Он.

— Ого. — Она подошла к столу. Взяла блин, макнула в варенье, откусила. Закрыла глаза. — Господи. Как у бабушки. Нет — лучше, чем у бабушки. У бабушки подгорали с краю, а у него идеально.

— Елизавета Сергеевна, — сказал Никифор Палыч из кухни, — блины — к приходу гостей. Не раньше.

— Никифор Палыч, я же одну штучку.

— Одна штучка — это начало. За одной — вторая. За второй — третья. А гостям — пустое блюдо. Нет уж.

Лиза посмотрела на меня. Я пожал плечами.

Она положила блин обратно. Облизала пальцы.

— Ладно. — Потом, тише: — Сеня, этот Павел — какой он?

— Не знаю. Не видел. Мать сказала — программист, тридцать два года, живёт в Петербурге.

— Программист. — Лиза села в кресло в гостиной. — Ты ему будешь рассказывать про роды, дары и Совет?

— Да.

— И ты думаешь, программист из Петербурга в это поверит?

— Его дед находил воду в поле. Его отец знал, где потечёт труба. Он поверит, потому что уже знает — просто не знает, как это называется.

— А если не поверит?

— Тогда будем искать другого водного. Но я думаю — поверит.

— Почему?

— Потому что он приехал. Из Петербурга. «Сапсаном». В субботу утром. Если бы не верил — не поехал бы.

Лиза кивнула. Достала сигарету, посмотрела на Никифора Палыча, убрала обратно.

— На улице покурю, — сказала она.

— На улице холодно, — сказал Никифор Палыч из кухни.

— Ничего. Потерплю.

Она вышла.

Салтыков пришёл без десяти десять.

Позвонил в дверь — одним длинным звонком, обычно так звонят люди, которые не привыкли ждать. Никифор Палыч открыл. Салтыков стоял на пороге — большой, в чёрном пальто, с рюкзаком на одном плече.

— Дмитрий Салтыков, — сказал он. — Арсений ждёт.

Никифор Палыч посмотрел на него снизу вверх. Потом — сверху вниз (это было невозможно, учитывая разницу в росте, но Никифор Палыч умудрился). Потом — коротко поклонился.

— Милости просим. Дмитрий

— Алексеевич.

— Дмитрий Алексеевич. Раздевайтесь. Арсений Сергеевич в гостиной.

Салтыков вошёл. Снял пальто. Под пальто — та же чёрная рубашка, что и в четверг. Или другая, такая же. Он огляделся — прихожая, коридор, лепнина на потолке, портрет в рамке на стене.

— Старый дом, — сказал он. — Настоящий.

— Начало двадцатого века, — сказал я, выходя из гостиной. — Привет, Дима.

— Привет.

Мы пожали руки. Его ладонь была горячая — как и в прошлый раз. Может, даже горячее.

— Идём. Покажу дом, пока ждём Горчакова.

Я провёл его по первому этажу — гостиная, столовая (она же кухня, но Никифор Палыч называл её столовой), кабинет отца. Салтыков заходил в каждую комнату и стоял по несколько секунд — не разглядывая, а ощущая. Я видел, как он прикрыл глаза в кабинете, положив ладонь на стену.

— Земля, — сказал он. — Везде. В стенах, в полу, в потолке. Ваш отец — долго тут жил?

— Всю жизнь.

— Видно. Дом пропитан. Как камин — дымом. Только тут не дым. Тут — корни.

Лиза вернулась с улицы — щёки красные от холода, руки в карманах.

— Лиза, — представил я. — Моя сестра. Елизавета Сергеевна.

— Дима. — Салтыков протянул руку. Лиза пожала. И — я увидел — чуть вздрогнула.

— Горячая, — сказала она.

— Огонь, — сказал Салтыков. — Извините. Не контролирую.

— Ничего. — Лиза посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него. — Огонь — это Салтыковы?

— Салтыковы, — подтвердил он.

— И вы умеете?

— Умею. Немного.

— Покажете?

Салтыков посмотрел на меня — спрашивая разрешения. Я кивнул.

Он поднял правую руку. Раскрыл ладонь. И на ладони — я видел это чётко, при дневном свете, без дыма и зеркал — появился огонёк. Маленький, с ноготь мизинца. Оранжевый, ровный, как пламя свечи. Без фитиля, без спички. Просто — огонь на ладони.

Он горел секунды три. Потом погас.

Лиза стояла молча. Секунд десять.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я тебе верю, Сеня. Окончательно.

Павел Горчаков позвонил в дверь ровно в десять.

Я открыл.

На пороге стоял молодой мужчина — по рассказам его матушки — тридцать два года, но выглядел моложе. Невысокий — метр семьдесят пять, может, чуть меньше. Худой, но не болезненно — скорее жилистый, из тех, кто бегает по утрам и забывает обедать. Лицо — неожиданно мягкое для мужчины: круглое, с веснушками на переносице, со светлыми глазами — серо-голубыми, как вода в пасмурный день. Волосы — рыжеватые, коротко стриженные. Одет в серую куртку-парку, джинсы и кроссовки. На плече — рюкзак с логотипом какой-то IT-конференции.

Он стоял на пороге и выглядел так, как выглядят люди, которые приехали куда-то, куда не собирались, и ещё не решили, правильно ли сделали.

— Арсений? — спросил он.

— Арсений. Заходите, Павел.

— Паша, — поправил он. — Мама зовет меня Пашей, и мне так больше нравится.

— Паша. Заходите.

Он вошёл. Снял куртку. Огляделся — и я увидел, как его взгляд задержался на потолке, на лепнине, на портрете в коридоре. На секунду — как у Салтыкова, — но по-другому. Не «ощущая», а разглядывая. Как человек, который привык работать с визуальной информацией — интерфейсы, макеты, схемы — и автоматически считывает пространство.

— Красивый дом, — сказал он.

— Старый.

— Это одно и то же. — Он чуть улыбнулся. — В Питере таких много. Я по ним хожу каждый день. Не замечаю уже, но когда вижу теплоту и уют — замечаю.

Никифор Палыч появился в коридоре.

— Павел простите?

— Николаевич.

— Павел Николаевич. Доброе утро. Прошу в гостиную. Стол накрыт.

Паша посмотрел на Никифора Палыча — с тем выражением, которое я уже видел у других людей при первой встрече со стариком: лёгкое удивление, переходящее в уважение. Никифор Палыч производил это впечатление самим фактом своего существования — человек в жилетке без одной пуговицы, с безупречной осанкой и голосом, от которого хотелось выпрямить спину.

— Спасибо, — сказал Паша.

Мы прошли в гостиную.

За столом нас было пятеро: я, Лиза, Салтыков, Паша и Никифор Палыч — последний не сел, а стоял у двери, как делал всегда, но я видел, что он слушает. Каждое слово.

Сначала ели. Молча. Блины с вареньем и сметаной, буженина с хлебом, салат. Паша ел осторожно — видимо, не завтракал в поезде и был голоден, но стеснялся показать. Салтыков ел основательно, без церемоний — взял четыре блина, положил стопкой, полил мёдом, свернул в трубку и откусил половину. Лиза ела блин с вареньем и смотрела на Пашу — изучающе, но без давления. Я ел буженину и думал, как начать.

Начал Паша. Сам.

— Мама рассказала, — сказал он, положив вилку. — Про роды. Про воду. Про деда, который находил места для колодцев. Про отца, который знал, где потечёт труба.

— Да.

— И про «Шуйский Капитал». Про то, как отца подсадили, обобрали и — он замолчал. Сглотнул. — И про инфаркт.

— Да.

— Я хочу задать один вопрос.

— Задавайте.

— Вы верите, что моего отца убили?

Тишина.

Салтыков перестал жевать. Лиза замерла с чашкой у губ. Никифор Палыч у двери стоял неподвижно.

Я посмотрел Паше в глаза. Серо-голубые. Вода.

— Я не могу это доказать, — сказал я. — У меня нет анализа крови вашего отца. Нет экспертизы. Нет свидетелей. Есть рисунок — тот же, что с моим отцом. Визит Кравцова в среду — «туман в голове» — инфаркт в пятницу. «Препарат группы Б», который нашли в моей крови и который, по словам врачей, в обычной аптеке не купить. Совпадение? Может быть. Но я — не верю в совпадения. И Дима — тоже.

— Не верю, — подтвердил Салтыков.

Паша молчал. Долго. Секунд тридцать.

Потом сказал:

— У меня есть одна вещь. Которую я никому не рассказывал. Никогда. Даже маме.

Мы ждали.

— Я чувствую воду. — Он сказал это тихо, почти шёпотом, как говорят о чём-то стыдном. — С детства. Не как дед — не «вижу, где копать». По-другому. Я слышуеё. Когда иду по улице — слышу, где под землёй труба. Когда сижу в ванной — слышу, как вода идёт по стояку на все этажи. Когда дождь — я знаю, за сколько минут он кончится. Точно. Не по прогнозу — я знаю. Это — он посмотрел на свои руки, — это всю жизнь со мной. Я думал, я ненормальный. Ходил к психологу в двадцать лет. Психолог сказала — «повышенная сенсорная чувствительность, ничего страшного». Я успокоился. Перестал обращать внимание. Просто — живу с этим.

— Это не «повышенная сенсорная чувствительность», — сказал Салтыков. — Это дар. Водный. Горчаковский.

— Вы уверены?

Салтыков протянул руку — как делал со мной в первую встречу. Ладонь вверх.

— Положите свою руку на мою.

Паша колебался секунду. Потом положил.

Салтыков закрыл глаза. Держал его руку секунд пятнадцать — дольше, чем мою. Потом открыл глаза и убрал руку.

— Вода, — сказал он. — Сильная. Сильнее, чем я ожидал. У вашего деда была вода — но направленная. Он искал колодцы — это конкретное применение. У вас вода — широкая. Вы не ищете — вы слышите. Это другой уровень.

— Что это значит?

— Это значит, — сказал Салтыков, — что вы не просто Горчаков. Вы — сильныйГорчаков. Может быть, сильнейший за несколько поколений. Род не угас, Паша. Род — ждал.

В комнате стояла тишина. Такая, в которой слышно, как тикают часы и как за стеной Никифор Палыч тихо дышит.

Паша смотрел на свои руки. На ладони. Как я смотрел на свою — в больнице, в первый день, когда Лиза показала знак, а у меня — не было ничего.

Только у Паши — было. Он просто не знал.

— Паша, — сказал я. — Мне нужна ваша помощь. Не сейчас и не завтра. Когда будете готовы. Я собираю Совет родов — пять глав, минимум. Вы — третий. Воронцов — земля. Салтыков — огонь. Горчаков — вода.

— Совет — это что?

— Это суд. Древний. По правилам, которые старше любого Гражданского кодекса. Совет может признать долг моей семьи перед Шуйскими ничтожным — потому что они нарушили правила: подкупив нотариуса, воздействуя на должника запрещёнными средствами, использовали подсадных. И Совет может обязать Шуйских выплатить тройную компенсацию. По долгу в шестьдесят семь миллионов — это двести один миллион.

— И вы думаете, что Шуйские это исполнят?

— Если Совет заседает — они обязаны. По Уложению — документу, который все роды признают. Шуйские в том числе. Отказ от решения Совета — потеря статуса рода. Для Шуйских это хуже, чем двести миллионов.

Паша молчал.

— Я программист, — сказал он наконец. — Я пишу код. Я живу в Петербурге, в однушке на Васильевском. У меня любимый кот, ноутбук и велосипед. Я не знаю ничего про роды, про Совет, про Уложение. Мне тридцать два, и до вчерашнего дня я думал, что «чутьё на воду» — это что-то вроде абсолютного слуха. Просто особенность. А вы мне говорите — это дар, и я глава рода, и мне нужно сесть за стол с людьми, которых я не знаю, и судить людей, которых я не видел.

— Да, — сказал я. — Именно это.

— И вы считаете, что это нормально?

— Нет. Я считаю, что это ненормально. Совершенно. Но я также считаю, что ваш отец умер не случайно. Что вашу мать обобрали. Что вашу квартиру — квартиру, в которой ваш отец вырос и жил тридцать два года, — забрали через подставного, через поддельного нотариуса, через схему, которая безнаказанно работает восемь лет. И что единственный способ это остановить — не суд, где у Шуйских десять адвокатов, а Совет, где у них нет шансов на победу.

Паша долго смотрел на меня. Потом — на Салтыкова. Потом — на Лизу. После — на Никифора Палыча у двери.

Он взял блин. Намазал сметаной. Свернул. Откусил.

— Ладно, — сказал он, жуя. — Я подумаю. Дайте мне сколько?

— Неделю.

— Хорошо. Неделю. — Он доел блин. Взял ещё один. — И ещё — блины у вас нереальные. Это кто делал?

— Никифор Палыч, — сказал я.

— Никифор Палыч, — сказал Паша в сторону двери, — вы гений. Серьёзно. Я в Питере такого не ел нигде. А я ел везде.

Никифор Палыч у двери позволил себе — впервые на моей памяти — чуть-чуть улыбнуться.

— Благодарю, Павел Николаевич. Добавка будет через пять минут.

После завтрака мы перешли в кабинет отца. Вчетвером — Паша, Салтыков, Лиза и я. Никифор Палыч остался убирать стол, хотя я видел, что ему хочется быть рядом.

Я разложил на столе: «Уложение», дедовский реестр Салтыкова, блокнот отца, серую папку с документами по Голицыну.

— Смотрите, — сказал я. — Вот что у нас есть.

Я провёл их по всему — от начала до конца. Договор. Кома. Голицын. Двадцать два дела. Статья 11.4 — тройная компенсация. Реестр — двадцать два рода, двое кандидатов: Морозов (воздух) и Безухов (младшая земля).

Салтыков слушал, кивая — он это знал. Лиза слушала, делая заметки в телефоне — она это знала, но не в таком порядке. Паша слушал, вытаращив глаза — он не знал ничего и похоже ещё не верил в это, но что-то упорно набирал на своём ноутбуке, я думал что делает заметки как Лиза.

Когда я закончил, Паша сказал:

— Это как стартап.

— Что?

— Стартап. Вы собираете команду. Ищете инвесторов — то есть других глав. У вас есть MVP — минимальный работающий продукт, то есть три рода из пяти. Вам нужен раунд финансирования — то есть ещё два рода. И у вас есть дедлайн — полтора года, пока идёт суд. Это стартап.

Салтыков посмотрел на него.

— Совету родов триста лет, — сказал он.

— И что? Церкви две тысячи — а у неё тоже есть маркетинговый отдел. — Паша пожал плечами. — Я серьёзно. Если смотреть на это как на проект — а я умею смотреть на вещи как на проект, это моя работа, — то у вас три проблемы. Первая: найти двух оставшихся глав. Вторая: убедить их, что это не бред. Третья: сделать всё это незаметно для Шуйских. Три задачи. Каждую можно декомпозировать. Расставить приоритеты. Выделить ресурсы.