Тётка с багажом, или билет в молодость!

За стёклами моросил мелкий, нудный дождь, такой привычный и тоскливый, что на миг Тоне показалось — она снова дома, в своей двушке на пятом этаже, за окном такая же серость, а на плите закипает чайник.

Но вместо этого в ноздри ударил аромат старых книг, табака и того самого неуловимого озона, который витал в кабинете отца. Пылинки танцевали в сером свете, падая на стопки бумаг, на чернильницу с высохшими чернилами, на потрёпанный ежедневник, куда она вчера записывала свои конспекты.

Потом Тоня случайно взглянула в зеркало, висевшее между шкафами, и снова вздрогнула. Чужие светлые волосы растрепались, свисая в разные стороны, как солома после урагана. Чужие серые глаза смотрели устало, с красными прожилками — видно, ночь в кресле не прошла даром.

— Дожилась, Антонина, — буркнула Тоня отражению, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Сидишь как первоклашка, Меланью слушаешь, да второпях записываешь всё, что кажется важным, чтобы через час не забыть, о чём речь шла. А потом ещё и на столе спишь...

Она прошлась по кабинету, и вдруг вспомнила — князь же обещал прислать список. Взяла сфер-шар, стоявший на столе, коснулась — сообщений нет. Забыл? Или не успел? Но тут же подумала: мало ли, вдруг прислал со слугой, пока она спала.

Она вышла в коридор, позвала экономка. Та появилась почти сразу, вытирая руки о передник.

— Барышня? Что-то случилось?

— Да нет, Меланья. Князь утром записку не присылал? Или что ещё со слугой?

— Нет, барышня. Никого не было. А вы что ждали?

— Да так, обещал кое-что прислать. Видно, не успел. Ладно, иди.

Меланья кивнула и ушла, а Тоня вернулась в кабинет, размышляя. Князь пока не подводил — значит, у него есть причина. Значит остаётся ждать.

Она подошла к портрету, висевшему на стене — раньше она его не замечала, а теперь, после позавчерашнего разглядывания фотографий в Сферуме, вдруг обратила внимание. Мужчина в строгом сюртуке, с усталыми, но добрыми глазами, с лёгкой проседью на висках. Сходство с той самой Кирой, чьё тело она теперь носила, оказалось поразительным — те же скулы, тот же разрез глаз, только мужские, более жёсткие, и выражение лица совсем другое, не пустое, а умное, даже немного грустное. Тоня задержалась перед портретом, разглядывая каждую морщинку на лице этого незнакомого человека.

— Пётр Ильич, — сказала она вслух, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое. — Ты уж прости, что я в теле твоей дочери. Сама не знаю, как вышло, не по своей воле. А твоя Кира... ну, дура она была, дура. В столице развлекалась, пока ты тут горбатился. Снимала себя, выкладывала в Сферуме, уточку складывала, а ты, наверное, ждал, когда она хоть раз приедет, хоть раз письмо напишет. Я таких историй насмотрелась — дети забывают родителей, родители ждут, а потом уже поздно.

Она помолчала, глядя в чужие усталые глаза, и внутри кольнуло так остро, что даже заныло под ложечкой. Не её боль — нет, Кирина. Но от этого не легче.

— Обещаю: постараюсь всё поправить. Твоё дело, заводы, людей этих... разберусь. Я, знаешь, людей насквозь вижу. И уж если взялась — доведу до конца.

В кармане халата завибрировал сфер-шар. Едва Тоня ответила, внутри засветилось, и через секунду из шара донёсся взволнованный голос профессора Яра, такой громкий и радостный, что Тоня невольно отодвинулась.

— Кира Петровна! Кира Петровна! Вы не представляете! Заработало! Всё заработало благодаря вашей идее! — Голос учёного звучал на грани истерики, но той приятной истерики, когда человек на грани счастья, а не срыва.

Тоня улыбнулась — невольно, просто от того, как искренне радовался этот чудаковатый человек, похожий на её старого научного руководителя.

— Рада за вас, Ярослав Ильич. А что именно заработало?

— Всё! Мотор! Я изменил угол лопастей, как вы сказали, добавил второй контур, и он выдаёт мощность на сорок процентов выше! Сорок процентов! Вы должны это увидеть! Приезжайте скорее!

— Хорошо, хорошо, — Тоня невольно рассмеялась, чувствуя, как её собственное настроение поднимается из глубокой ямы уныния. — Диктуйте адрес.

Через час, затянутая в корсет, который сдавливал рёбра с такой силой, что каждый вдох давался с трудом, Тоня стояла у зеркала, пока Меланья закалывала её волосы. Экономка действовала ловко, быстро, но Тоня всё равно чувствовала, как каждая шпилька впивается в кожу, как туго натянутые пряди тянут голову назад.

— Барышня, а вы надолго? — спросила женщина, поправляя воротник платья.

— Не знаю, — Тоня поморщилась, когда очередная шпилька вонзилась в затылок. — На сколько хватит терпения профессора. И моей спины. Этот корсет, кажется, задушит меня раньше, чем я доеду.

Меланья хихикнула, затягивая последний узел, и отошла.

— Готово, барышня. Хоть на бал.

— На бал не надо, — Тоня поправила декольте, которое всё равно норовило вывалиться, и открыла шкаф. В шкафу висело несколько маменькиных платьев — тёмно-синее, в котором она была на совете, бордовое, зелёное, серое. Тоня перебрала их, остановилась на тёмно-зелёном, с длинными рукавами, без турнюра. — Вот это. Новомодные наряды мне ещё в столице надоели — подушки да банты! У маменьки хоть вещи удобные.

Она натянула платье, и повертелась перед зеркалом. Ткань тяжёлая, шёлк прохладный, сидит хорошо — и главное, никакой дурацкой подушки на спине. Поверх накинула тёплую шаль — дождь за окном хоть и перестал, но сырость чувствовалась даже в комнате.

Меланья уже держала наготове туфли — те самые, на высоких шпильках, в которых Тоня ездила в совет.

— Нет, нет, — Тоня покачала головой. — Принеси-ка другие, попроще и пониже. А то на этих я себе шею сверну, ещё до Академии не доеду. С платьями-то я разобралась, теперь про обувь надо подумать. Вчера было не до того — волновалась, торопилась, а сегодня можно и спокойно собраться.

Экономка принесла туфли на низком устойчивом каблуке. Тоня надела их, прошлась по комнате. Ну слава богу, намного лучше. Вот теперь она чувствовала себя почти человеком, а не манекеном, которого нарядили на выставку.

Экипаж ждал у крыльца, лошади нетерпеливо перебирали копытами, от их шкур поднимался пар. Пахло мокрой кожей, сеном и ещё чем-то неуловимым. Тоня забралась во внутрь, кутаясь в шаль, и они тронулись.За окном поплыли улицы Звениграда — старые дома с черепичными крышами, вывески на местном языке, редкие прохожие в тёмных пальто, с зонтами.

Тоня смотрела на проплывающие улицы и думала. У себя в мире она хотя бы понимала, где находится, что читать, кому верить. А здесь — ни буквы не разобрать, ни людей не понять. Разве вот сейчас, по дороге к профессору, к механизмам, к тому, что она хоть немного понимала, она чувствовала себя чуть увереннее. Техника — она же везде техника.

Академия Маготехники оказалась старым зданием из серого камня, с узкими стрельчатыми окнами и массивными дубовыми дверями, окованными железом. Внутри пахло сыростью, мелом и ещё чем-то кисловатым — может, реактивами, а может, просто запустением. Тоня вспомнила вокзал — там было шумно, многолюдно, пахло углём и потом. И здание совета — чинное, богатое, с кожаными креслами и запахом дорогого табака. А здесь чувствовалась настоящая рабочая атмосфера, без аристократического лоска, и это Тоне даже понравилось.

Она уже собралась искать, куда идти дальше, когда из-за угла вынырнул молодой человек в заляпанном лабораторном халате. Увидев Тоню, он остановился, вытаращил глаза, потом спохватился, поклонился, попутно утопив взгляд в Тонином декольте.

— Вы, наверное, Кира Петровна? — спросил он, и в голосе послышалось откровенное любопытство. — Профессор Яр просили встретить, сказали, что вы придёте. Я провожу.

Пока шли по коридору молодой человек молчал, и то и дело косился на неё, задерживая взгляд на груди. Тоня внутренне усмехнулась: «Вот кому до лампочки, что я гений».

Он даже руку подал, когда они подошли к узкой винтовой лестнице в подвал, и помог спуститься, придерживая за локоть дольше, чем требовалось. Довёл до двери лаборатории, посторонился, пропуская вперёд, и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, когда из глубин помещения вдруг донеслось громогласное:

— Кира Петровна?! Это вы? Идите сюда! Скорее! Я здесь!

От звука профессорского голоса лаборант дёрнулся, и, бросив на Тоню испуганный взгляд, быстро зашептал:

— Я пойду, я там... у меня дела...

И исчез наверху, едва не споткнувшись на первой же ступеньке.

Внизу, в подвале, стояла жара — не та, приятная, от камина, а какая-то удушливая, техническая. Пахло окалиной, озоном и ещё чем-то сладковатым, похожим на горелое масло. Здесь явно что-то постоянно искрило, и в воздухе висела мелкая металлическая пыль, которая оседала на одежде и скрипела на зубах.

— Кира Петровна! — Ярослав Ильич выскочил навстречу из-за массивной конструкции, напоминающей паровой котёл, но с какими-то дополнительными трубами, артефактами и мерцающими кристаллами по бокам. Учёный выглядел так, будто не спал всю ночь — под глазами залегли тени, волосы торчали во все стороны, очки сидели на самом кончике носа, галстук съехал набок. Но глаза горели таким бешеным огнём, что Тоня невольно улыбнулась. — Идите сюда! Смотрите! Смотрите!

Профессор подхватил её под локоть, даже не спросив разрешения, и подвёл к механизму. Рука у учёного оказалась горячей и немного дрожала — от волнения, от кофе, от бессонницы.

— Я изменил угол лопастей, как вы сказали! И добавил второй контур! — Ярослав Ильич дёрнул за рычаг, и механизм загудел, зашипел, выпустил облачко пара, а потом заработал ровно, без перебоев, с таким мерным урчанием, что Тоня невольно заслушалась. — Смотрите! Сорок процентов! Сорок!

Тоня присвистнула, и свист получился громким, даже чуть неприличным для барышни. Она подошла ближе к механизму, чувствуя, как от него исходит жар, как вибрируют трубы под пальцами. Артефакты по бокам мерцали синим светом, и в этом свечении было что-то живое, почти разумное.

— Мощность выросла на сорок процентов! — кричал учёный, перекрывая шум, и его голос отражался от каменных стен. — А расход топлива сократился вдвое! Вы гений! Настоящий гений! Я говорил коллегам, никто не верил, а вы — и вот!

— Да я просто книжку читала, — отмахнулась Тоня, но внутри приятно защемило — всё-таки приятно, когда тебя хвалят, даже если хвалят за то, что ты случайно ляпнула на вокзале.

Они проговорили больше часа. Ярослав Ильич показывал чертежи, разложенные на длинном столе, испещрённые непонятными символами и формулами. Объяснял принципы работы, тыкая пальцем в разные узлы механизма, жаловался на отсутствие финансирования, на то, что управляющий логистикой вечно режет сметы, на то, что молодые стажёры не хотят работать руками, а только шарами магическими. А Тоня слушала, вникала, задавала вопросы — иногда такие точные, что Яр замирал и смотрел на неё с восхищением.

— Ну надо же, — сказала Тоня, рассматривая один из чертежей. — А я думала, у вас тут всё на магии держится. А вы, оказывается, нормальные поршни используете.

— Магия — это только усилитель, — пояснил профессор, поправляя очки. — Основа — физика, механика. Магия просто помогает преодолеть ограничения материалов.

— Как в старых добрых паровозах, — хмыкнула Тоня. — Там тоже всё на физике держалось, и ещё немного на магии ремонтников, чтобы вся эта... старость не развалилась.

— Кира Петровна, — сказал Ярослав Ильич наконец, вытирая пот со лба засаленным платком. — А почему вы раньше не интересовались наукой? С вашими способностями... вы могли бы сделать карьеру, открыть что-то своё...

— Раньше я дурой была, — отрезала Тоня, и в голосе её прозвучала такая уверенность, что учёный даже поперхнулся воздухом. — Теперь вот умнею на старости лет. Поздно, но лучше поздно, чем никогда.

В ответ Яр рассмеялся — неожиданно звонко, по-молодому, и в этом смехе не слышалось ни капли фальши. И это было приятно.

То, что в дверях лаборатории возникла тень, Тоня скорее почувствовала, чем увидела, и обернулась. Там прислонившись к косяку стоял тот самый управляющий логистикой, и улыбался мерзкой елейной улыбкой, которая не касалась глаз. Его острый, ищущий взгляд скользнул по механизму, по профессору, по Тоне, задержался на чертежах, а потом снова вернулся к ней.

— Кира Петровна, какая приятная неожиданность, — пропел он голосом, текучим как патока. — Интересуетесь наукой? Я, признаться, не ожидал вас здесь увидеть. Решил заглянуть к старому знакомому, а тут вы.

Тоня внутренне напряглась, но виду не подала. Она выпрямилась, одёрнула платье и ответила спокойно, даже с лёгкой усмешкой:

— Интересуюсь всем, что касается отцовского наследства. А наука, между прочим, часть этого наследства. Или вы, Аристарх Викторович, считаете иначе?

— Похвально, похвально, — управляющий вошёл в лабораторию, обошёл механизм, разглядывая его с видом знатока, хотя Тоня готова была поклясться, что он ничего в этом не понимает. — А я вот решил навестить Ярослава Ильича. Вроде как давно не виделись.

Учёный заметно скис — побледнел, перестал улыбаться, даже как-то сжался, словно хотел провалиться сквозь землю. Аристарх Викторович, похоже, заметил это, но ничего не сказал, только улыбнулся ещё слаще.

— Но не буду мешать вашему общению, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Удачи вам, Кира Петровна. Уверен, ваше рвение приведёт к замечательным результатам.

Он вышел так же тихо, как появился, и только тогда профессор выдохнул, шумно, облегчённо.

— Фух, — сказал Яр, вытирая платком уже не пот, а нервную испарину. — Я думал, не уйдёт.

— Он часто так? — спросила Тоня, подходя ближе.

— В последнее время — часто, — профессор почти с ненавистью посмотрел на дверь, за которой скрылся управляющий. — Я ему не доверяю, Кира Петровна. Совсем не доверяю.

И Тоня его отлично понимала.

— Ладно, Ярослав Ильич, мне пора, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за экскурсию. Думаю, мы ещё поработаем вместе, я обязательно буду к вам заглядывать.

Профессор расплылся в улыбке, закивал, засобирался её провожать, но Тоня махнула рукой и пошла к лестнице сама.

В экипаже всю дорогу женщина прокручивала в голове встречу. Он появился слишком вовремя, слишком неслучайно. Явно следит за профессором. А может, и за ней. Вопрос — зачем? Что ему нужно? Разработки? Или он действует по поручению дяди Власа?

Вернувшись в особняк, Тоня первым делом прошла в кабинет. Меланья уже ждала, принесла обед.

— Барышня, вы ж не ели с утра, — суетилась экономка. — Только кофе хлебали. Я вот вам супчик приготовила...

— Хорошо, Меланья, — Тоня опустилась в кресло. — Только надеюсь, это что-нибудь лёгкое. Сказать по чести, есть совсем не хочется.

— А вы, барышня, завтра с Демидом Фёдоровичем на заводы ехать? Он утром заезжал, справлялся, когда вам удобно. Я сказала, что вы у профессора, а он просил передать, что заедет завтра к десяти.

— Да, — Тоня кивнула. — Надо ехать. Мастеров посмотреть, производство.

— Правильно, барышня, правильно. — экономка присела напротив. — Батюшка ваш всегда говорил: чтобы дела знать, надо своими глазами видеть. Он, бывало, сам в цехах пропадал.

Когда девушка поела, Меланья отнесла посуду, а вернувшись устроилась на краешке стула, и взяла очередную папку.

— Ну, начнём, — Тоня подвинула к себе ежедневник. — Вчера я врала про усталость, а сегодня — правда устала. Но до вечера надо хоть что-то сделать.

Меланья начала читать. Тоня слушала, записывала, иногда переспрашивала. К её удивлению, информация в этот раз укладывалась в голове лучше, чем вчера — может, сказалась утренняя встряска у профессора. Она даже начала улавливать связи между разными документами, запоминать имена, даты, суммы. Кое-что уже не требовалось записывать — откладывалось само.

Так прошёл час, может, полтора. Веки отяжелели, слова экономки начали сливаться в сплошной гул, и Тоня поймала себя на мысли, что клюёт носом.

— Всё, Меланья, — сказала она, растирая лицо ладонями. — Хватит на сегодня. Поездка, корсет, этот профессор со своим мотором... я, кажется, больше не выдержу.

— А как же ужин, барышня? — удивилась экономка, поднимаясь. — Я пойду приготовлю. Вы пока отдохните.

Меланья вышла, и Тоня осталась одна.

Она откинулась в кресле, прикрыла глаза. В голове вертелись обрывки фраз, цифры, имена. И почему-то всё время всплывала улыбка Аристарха Викторовича, омерзительная в своей слащавости.

Тоня взяла ежедневник, перелистала записи. Цифры, даты, имена — всё перепутано, записано вразнобой. Нужно будет потом навести в этом порядок, проследить: кто, что, куда, когда. А пока... Она открыла чистую страницу и написала:

ВРАГИ

Дядя Влас — хочет заводы. Будет мешать, подставлять, искать слабые места.

Изольда — ядовитая, при ней что-то знает. От глупости и злобы может натворить дел.

Аристарх Викторович — управляющий логистикой. Следит за профессором. Появился слишком вовремя.

И ниже:

ВОПРОСЫ

— Что ищет Аристарх Викторович в лаборатории?

— Заодно ли с дядей Власом?

— Кто ему докладывает?

Она отложила карандаш, посмотрела на свои записи. Вчера она знала совсем немного — только имена, да «цвета опасности», которыми она сама их пометила, чтобы лучше запоминать. А сегодня уже получилось что-то добавить. Так шаг за шагом, крупица за крупицей, она разберётся во всей этой паутине.

Тоня подняла голову и посмотрела через комнату на портрет, висевший на стене. Хозяин кабинета смотрел с холста усталыми добрыми глазами.

— Пётр Ильич, — проговорила она тихо. — Что ты знал об этих двоих? Меланья говорила, ты с Аристархом осторожно держался. Значит, чуял что-то. И дядя Влас — ты же не просто так его наблюдателем оставил, а? Знал, что он не подарок.

Портрет молчал. Тоня вздохнула и снова взяла карандаш, открыла новую страницу. И записала план на завтра. Коротенький, в три пункта: заводы, список, что задумал тарантул.

Когда закончила, в кармане халата завибрировал сфер-шар. Князь.

— Кира Петровна, — голос звучал устало, но по-прежнему ровно. — Прошу прощения за задержку. Список готов. Сейчас отправлю.

— Спасибо, — Тоня выдохнула с облегчением. — А то я уж думала, вы забыли.

— Нет, просто проверял информацию. Всего доброго, Кира Петровна.

— Спокойной ночи, — отозвалась Тоня, и шар погас.

А через минуту в шаре появилось сообщение — несколько строчек, написанных знакомыми закорючками. Десять строчек непонятных знаков.

Тоня посмотрела на них, потом на часы, вздохнула и закрыв ежедневник, убрала его в ящик стола. Встала, подошла к окну. Дождь перестал, в разрывах туч показались первые звёзды. Природе было всё равно на проблемы людей.

Женщина горько усмехнулась. Сидит в чужом мире, в чужом теле, не умеет читать местные буквы, а уже строит планы расследования. Как в старом добром архиве, только вместо бумаг — живые люди, и вместо пыли — корсет, который душит.

Вернулась к столу, села в кресло, поджала ноги. Камин потрескивал, разбрасывая искры, и Тоня сидела в кресле, глядя на огонь, и думала о том, что завтрашний день принесёт новые ответы. Или новые вопросы. А ей лишь остаётся быть готовой ко всему.