Шутовской венец
— Я спросил, — принц улыбается. — Король разрешил.
— Тогда садитесь, — она отворачивается.
Принц садится и поворачивается к ней. Близко. Слишком близко.
— Вы сегодня прекрасны, — говорит он. — Ваше платье как снег. Ваши волосы как ночь.
Луана молчит.
— Я читал стихи, — продолжает принц. — О любви. О красоте. О...
— Ваше Высочество, — перебивает она. Голос — кроткий, — Вы умеете говорить о погоде?
— О погоде?
— Да. О дожде и ветре. О том, что завтра может быть солнце.
Принц моргает.
— Я я не понимаю, Ваше Высочество.
— Это неважно, — она улыбается печальной улыбкой. — Говорите о чём хотите. Я буду слушать.
— Вы будете слушать? — он оживает.
— Я умею, — она складывает руки на коленях. — Я много слушаю. Дождь, огонь, ветер. Они говорят интереснее, чем люди. Но вы вы говорите. Я постараюсь не отвлекаться.
Принц краснеет. Не знает — обижаться или смеяться.
— Вы вы шутите?
— Нет, — Луана качает головой. — Шутит вон тот, в колпаке, — она кивает на меня. — А я не умею. Я только смотрю и слушаю.
Принц замолкает. Смотрит на неё — растерянно, как нашкодивший пёс.
— Ваше Высочество, — говорит он наконец. — Я хочу сделать вам предложение.
— Какое? — она поднимает бровь.
— Руки и сердца.
Луана долго смотрит на него. Потом переводит взгляд на короля — тот пьёт, не обращает внимания.
— Вы уверены? — спрашивает она. — Вы знаете, кто я? Что я?
— Вы — принцесса, — говорит принц. — Красивая. Благородная. Ваш отец — король. Мой отец — король. Это хороший союз.
— Союз, — Луана кивает. — Шерсть, железо и двадцать бочек вина. Я слышала.
— Я не про...
— А я про это, — она смотрит ему в глаза. Голубо-серые — в голубые. — Вы приехали не за мной. Вы приехали за землями. За портами и армией. Я — приданое.
Принц бледнеет.
— Ваше Высочество...
— Не обижайтесь, — она наклоняет голову. — Я не хочу вас обидеть. Я просто говорю правду. Вы же хотите правды? Или вы хотите, чтобы я врала?
— Я... я не знаю, — он отводит взгляд.
— Вот, — Луана кивает. — Вы не знаете, а я знаю. Я знаю, что вы не любите меня. И не полюбите.
Я смотрю на неё.
Боги, — думаю я. — Какая же она красивая.
Король пьян. Придворные пьяны. Послы пьяны. Принц пьян — но не вином, обидой.
Я стою у колонны, смотрю на Луану. Она не смотрит на меня.
— Эй, шут, — голос за спиной.
Я оборачиваюсь. Женщина в фиолетовом. Та, с кошачьими глазами.
— Вы, — говорю я.
— Я, — она улыбается. — Меня зовут леди Сильва. Я — советница короля Артура.
— А я — шут, — кланяюсь я.
Сильва кивает на Луану.
— Она тебе нравится?
— Ваше сиятельство, — я делаю лицо дурачка. — Мне нравятся пирожные. А принцесса — это не пирожное.
— Хороший ответ, — она щурится. — Но я видела, как ты смотрел на неё. Как на пирожное.
Я молчу.
— Не бойся, — она кладёт руку мне на плечо. — Я не донесу. Мне просто интересно. Ты думаешь, она выйдет замуж за нашего принца?
— Я думаю, — говорю я, — что принцесса сама решит.
— Сама? — леди Сильва смеётся. — Принцессы не решают сами. Решают отцы и политика.
— Тогда зачем вы спрашиваете?
Она смотрит на меня. Долго.
— Потому что я любопытная, — говорит она и уходит бесшумно.
Луана сидит в окружении пьяных, сытых, равнодушных.
Ты не выйдешь за него, — шепчу я. — Не выйдешь. Потому что ты — не для него. Ты — для...
Я не договариваю. Шут и принцесса. Это смешно. Сказка, которая никогда не кончается хорошо.
Вечером, когда гости разъезжаются, я прячусь за колонной.
Не специально — просто ноги сами принесли. Или любопытство. Или то, что я не могу оторвать взгляд от Луаны.
Её уводят двое стражников — те, что помоложе, покрепче. Идут по бокам, не касаясь. Боятся.
Она идёт так же, как пришла — прямо, медленно, не глядя по сторонам. Белое платье светится в темноте коридора. Волосы — как чёрный водопад на белой спине.
Я выглядываю из-за колонны. Слышно плохо — зал гудит, придворные договаривают тосты, кто-то орёт песню.
Принцесса останавливается перед дверью. Поворачивается к стражнику — тому, что справа.
— Сегодня полнолуние, — говорит она. Голос — тихий, спокойный. — Заприте дверь покрепче.
Стражник бледнеет и отступает на шаг.
— Ваше Высочество
— Не открывайте до утра. Никому.
Луана входит. Дверь закрывается.
Я слышу, как лязгает щеколда. Как скрипит ключ в замке.
— Чего она сказала? — спрашивает второй.
— Полнолуние, — первый плюёт на пол. — И чтобы не открывали дверь.
Я отхожу от колонны. Иду в псарню.
«Полнолуние, — думаю я. — Заприте дверь покрепче».
Она боится. Или не она. Или то, что внутри неё.
Не думай об этом. Иди спать.
Я не сплю.
Лежу на соломе, смотрю в потолок. Друг рядом вздыхает, иногда поскуливает во сне. Хром храпит на скамье. Чёрный пёс скребёт лапой пол — ему тоже не спится.
Луна за окном — огромная. Такая же, как в моём сне.
Полнолуние.
Я закрываю глаза.
Крик.
Я просыпаюсь не от лая — от крика. Женского. Высокого. И — обрывающегося.
Друг вскакивает, лает — один раз, коротко. Чёрный рычит. Серый даже не шевелится.
Хром просыпается и смотрит на дверь.
— Слышал? — спрашиваю я.
— Слышал, — он встаёт, накидывает плащ. — Сиди здесь.
— Я с тобой.
— Сиди, — он поднимает плеть. — Это не твоё дело.
Он уходит. Дверь захлопывается.
Я остаюсь. Собаки — со мной.
Минуты. Десять. Двадцать. Я считаю удары сердца. Друг положил голову мне на колени — не спит, прислушивается.
Шаги. Много шагов. Бегут. Кричат. Где-то далеко — в замке, во дворе, в коридорах. Голоса — испуганные.
— Кто? Кто?
— Молчи, сейчас Гарт придёт
— Короля не будить!
— А принцесса?
— Принцесса в башне. Заперта.
— Боги...
Дверь открывается. Хром. Бледный.
— Вставай, — говорит он. — Иди смотри, раз ты не спишь.
— Что случилось? — я уже на ногах.
— Служанку убили, — он отворачивается. — В прачечной. Лицом в лохани.
— Убили? Кто?
— Никого не было, — Хром сплёвывает на пол. — Иди, смотри. Может, заметишь что-то. Ты — глазастый.
Прачечная — в подвале. Сыро, холодно, пахнет мылом и чем-то кислым. Факелы на стенах горят тускло, тени прыгают.
Она лежит лицом вниз. Лицом в лохани. Вода — красная. Не от крови — от чего-то другого. Пена, мыло, грязь.
Тело — синее. От холода? От удушья? Я не знаю.
На шее — следы пальцев. Пять сверху, один снизу — большой палец. Кто-то держал. Кто-то давил. Кто-то держал её голову в воде, пока она не перестала дышать.
— Кто она? — спрашиваю я.
— Не знаю, — Хром пожимает плечами. — Служанка, лет пятнадцати.
Я смотрю на тело.
Пятнадцать. Столько же, сколько Милли. Такая же худая. Такие же руки — тонкие, с обкусанными ногтями. Волосы — русые, свалявшиеся, прилипли к щекам.
Ты видел смерти. Эшафот, верёвки, три тела, раскачивающиеся на ветру. Эта ничем не хуже и не лучше. Её убили. Тихо. Ночью. В подвале.
— Говорят, никого не было рядом, — говорит кто-то из стражников — Михель, кажется. — Соседки спали в той же комнате. Никто не входил. Никто не выходил.
— Как же её убили? — спрашивает другой.
— Призраки, — шепчет кто-то. Я узнаю голос — поварёнок Тимми. Он стоит в углу, белый, как стена. — Это призраки. Они выходят в полнолуние. Из башни. Из...
— Молчать! — рявкает советник Гарт.
Он вошёл тихо — я не заметил. Стоит в дверях, серый, злой.
— Никаких призраков. Никаких башен. Убийцу найдут. А кто будет молоть чушь — получит плети. Или ещё хуже.
Он смотрит на меня. Пристально.
— Ты, шут. Что ты здесь делаешь?
— Я — я делаю лицо дурачка. — Я пришёл стирать колпак. Он у меня грязный. А тут...
— Вон, — цедит Гарт.
Я выхожу.
Но перед выходом бросаю взгляд на тело.
Синее. Мокрое. Молодое. На шее — следы пальцев. Как будто кто-то держал.
Полнолуние. Заприте дверь покрепче.
У Луаны тонкие руки. Белые. Длинные пальцы. Могла ли она? Нет. Она взаперти. Ключ у стражника. Даже если бы она захотела — не вышла бы.
Но призраки?
Её мать — ведьма.
Сожжённая королева, которая вернулась в дочь.
Не думай. Не думай...
Глава 9. Полнолуние
Король Зерван в ярости.
Я никогда не видел его таким. Сейчас он — зверь. Красное лицо, выпученные глаза, кулаки сжаты. Он кричит на советника Гарта, на стражников, на послов — на всех, кто оказался рядом.
— Найти! — орёт он. — Обыскать замок! Каждую щель! Каждый подвал! Каждый чердак! Убийца здесь! Он не мог уйти!
Придворные разбегаются. Кто-то крестится, кто-то шепчет молитвы. Женщины плачут — не по убитой. Боятся ведь следующей жертвой могут стать они.
Я стою у стены, прижавшись спиной к холодному камню. Друг рядом — я взял его с собой. Хром не разрешал, но я ослушался. Пёс скулит.
Ты боишься? Правильно. Бойся. Убийца среди нас. Или не среди нас. Или над нами.
Я смотрю на винтовую лестницу, которая ведёт к Луане.
Обыск идёт весь день. Стражники ломятся в каждую дверь, переворачивают сундуки, заглядывают под кровати. Нашли старого поварёнка, который прятал краденое мясо — его выпороли и выгнали. Но убийцу не нашли.
Я жду вечера.
Когда стражники устают, когда факелы горят вполнакала, когда коридоры пустеют, — я иду один.
Друг остался в псарне — Хром запер дверь, сказал: «Собак не выпущу. Не хватало ещё, чтобы их убили или они убили».
Я крадусь по знакомым проходам. Прачечная — в подвале. Туда ведёт узкая лестница, ступени скользкие от мыльной воды. Факелы погасли — кто-то не зажёг новые. Я иду на ощупь, держась за стену.
Пахнет сыростью, мылом и чем-то ещё. Сладковатым. Как тогда, на эшафоте.
Запах смерти.
Дверь в прачечную — приоткрыта. Никто не охраняет. Зачем? Убийца ушёл. Тело унесли. Здесь только пустые лохани, мокрый пол и тишина.
Я вхожу.
Факел на стене — единственный, догорающий. Тени пляшут, как безумные.
Следов крови нет. Тела нет. Только лужа на полу — вода, смешанная с мылом, — и брошенная тряпка.
Но я смотрю на пол. Внимательно. Опускаюсь на корточки.
Они есть.
Едва видные. Почти стёртые. Но есть.
Следы. Босых ног.
Маленькие. Узкие. Женские.
Они ведут от лохани — туда, где лежало тело, — к стене. К шкафу.
«Не может быть, — думаю я. — Она была мертва. Её убили. Как она могла оставить следы? Или»
Или убийца оставил их. Убийца, который ходил босиком.
Я подхожу к шкафу. Старый, деревянный, с облупившейся краской. Дверца приоткрыта. Я тяну на себя.
Скрип.
Внутри — пусто. Только полка. На полке — ничего. Пыль, паутина, какой-то старый башмак.
Но я смотрю на дверцу. С внутренней стороны.
Вижу каракули, начертанные углём и рисунок.
Человечек в длинном платье. С распущенными волосами. Над головой — корона. И подпись: «принцесса».
Я вглядываюсь. Уголь местами стёрся.
Кто рисовал? Кто прятался в этом шкафу? Кто оставил следы?
Я опускаю взгляд на полку.
Там — бубенец.
Медный. Маленький. С язычком внутри. Я беру его в руку — холодный, тяжёлый. Встряхиваю. Он издаёт звук — тонкий, жалобный, как писк мыши.
Бубенец. От колпака.
Я сжимаю его в кулаке.
Мой колпак — от Фесса. Бубенцы залиты воском, не звенят.
Этот — звенит.
Чей он? Чей это бубенец?
Я прячу его в карман и выскальзываю из прачечной, как тень. Никто не видел.
Псарня. Ночь. Хром спит — или делает вид. Друг тычется носом мне в ладонь. Я глажу его, но не чувствую.
Я сажусь на солому, достаю бубенец и верчу его в пальцах.
Ты нашёл следы, шкаф, рисунок. И бубенец. Что это значит? Убийца — кто-то маленький? Женщина? Ребёнок? Служанка? Или
Или принцесса.
Луана.
Она была заперта. Стражники говорят — дверь не открывалась. Ключ у них. Но они могли врать. Или их могли заставить.
Полнолуние. Заприте дверь покрепче.
Она знала. Она предупреждала.
Ты нашёл улику. Принёс в псарню. И что? Что ты с ней сделаешь? Пойдёшь к королю? Скажешь: «Ваше Величество, я нашёл бубенец в шкафу, и ещё рисунок, и следы босых ног»? Король спросит: «А ты что делал в прачечной ночью, шут?»
Я смотрю на свои башмаки. Мокрые. Я ходил по луже. В прачечной была вода. Мои следы — тоже есть. Если стражники найдут их рядом с теми, женскими
Я — подозреваемый.
Нет. Не может быть.
— Я не убивал, — шепчу я. — Я не мог. Я спал.
Друг поднимает голову. Смотрит на меня.
— Ты видел? Я спал рядом с тобой. Ты бы почуял, если бы я вставал?
Пёс наклоняет голову. Не отвечает. Но я знаю: собаки чуют всё. Друг не лаял, не скулил, не метался. Значит, я не вставал.
Или ты вставал, а он спал? Хром тоже спал. Все спали. А ты ты мог ходить во сне.
Лунатизм.
Я слышал о таком. Один актёр в труппе — старик Филипп, нет, другой, его звали неважно — он вставал ночью, ходил, говорил, даже играл на сцене. А потом просыпался и ничего не помнил.
Мог ли я?
Вспоминаю. Ночью — сны. Кошмары. Лестница, Луана, мама, считалочка. Я просыпался в поту, с криком. Но чтобы встать, выйти, спуститься в подвал, утопить девушку в лохани
— Нет, — говорю я громче. — Не мог.
А что, если это была не ты? А что, если кто-то надел твой колпак? Или бубенец — не твой. У тебя воск в бубенцах. А этот — звонкий. Чей же он?
Я не знаю.
И это хуже всего.
На следующее утро замок гудит по-другому. Не радостно, не празднично. Гул — испуганный, придавленный.
Советник Гарт собрал стражников. Спрашивает каждого: кто где был, что видел, что слышал. Я стою в очереди — меня тоже вызовут.
Но вызовут не скоро.
Потому что в коридорах появляется король.
Зерван идёт быстрым шагом. За ним — двое стражников, Гарт и ещё кто-то из послов — леди Сильва. Король бледен. Глаза — бешеные.
— Где она? — рычит он.
— В башне, Ваше Величество, — отвечает стражник. — Заперта. Как вы приказали.
— Отпирай.
— Но Ваше Величество
— Отпирай, я сказал!
Стражник дрожащими руками достаёт ключ.
Я крадусь следом. Лестница — винтовая, знакомая. Ступени — каменные, стёртые. Каракули — цветы, домики, «папа».
Король поднимается быстро. Я — за ним, держась в тени.
Дверь с львиной головой. Лев улыбается. Криво. Как и тогда.
Стражник вставляет ключ. Поворачивает. Щеколда лязгает.
Король входит.
Я прижимаюсь к стене. Слышу.
— Ты! — голос Зервана — сорванный, хриплый. — Ты говорила стражнику! Про полнолуние! Про дверь!
Тишина.
— Отвечай, проклятое отродье!
— Говорила, — голос Луаны. Тихий. Спокойный.
— Знала? Знала, что убьют?
— Знала, что может случиться, — она не повышает тона.
— Ты ведьма! Как твоя мать! — король срывается на крик.
— Я — её дочь, — Луана молчит секунду. — Она не была ведьмой. Её сожгли за то, чего она не делала.
— Молчать! — топот. Король бьёт ногой. Или кулаком по стене. — Ты будешь сидеть здесь! Пока я не выдам тебя замуж! А если не найдётся такого — сгниёшь! Слышишь? Сгниёшь в этой башне!
— Я уже сгнила, — Луана смеётся. — Вы просто не заметили.
— Замолчи!
— Зачем вы пришли, Ваше Величество? — она спрашивает спокойно. — Убить меня? Так убейте. Легче будет.
— Не искушай! — король задыхается. — Не искушай, я
— Что — вы? — голос Луаны — ледяной. — Побоитесь? Или не сможете? Как тогда, с матерью? Вы стояли и смотрели, как её жгут. А теперь будете смотреть, как гнию я?
Звук. Пощёчина. Или удар.
Я слышу, как Луана падает.
— Не смей, — шипит король. — Не смей говорить о ней. Она предала меня. Ты — её проклятие в моём доме.
— Я — ваша дочь, — Луана поднимается. Я слышу шорох платья. — Я — плоть от плоти. Кровь от крови. Если я проклята — то и вы прокляты.
— Молчать! — король кричит так, что голос срывается на петушиный фальцет.
— Заприте её! И не выпускайте! Пусть сгниёт здесь!
Ключ поворачивается. Щеколда лязгает.
Король уходит. Стражники — за ним. Тяжёлые шаги глохнут внизу, на винтовой лестнице.
Я остаюсь.
Прижимаюсь спиной к холодной стене, сползаю на ступени. Камень ледяной — даже сквозь штаны. Колено ноет. В груди — пустота.
А за дверью — она.
Я слышу.
Сначала — молчание. Потом — всхлип. Один. Короткий, словно она его проглотила. Потом — другой. Третий. Они становятся чаще, громче. Она плачет.
Не так, как плачут при всех — тихо, стыдливо. Она плачет так, как будто никто не слышит. Как будто она одна в целом мире.
Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.
Скажи что-нибудь. Пошути. Рассмеши её. Это же твоя работа — смешить.
Я открываю рот.
Ни звука.
Ну же, Аэлло. Ты — шут. Твой язык — как бритва. Одно слово — и она улыбнётся. Даже сквозь слёзы.
— Луана, — шепчу я. Едва слышно.
Плач стихает. На секунду.
— Кто это? — голос из-за двери. Сорванный, мокрый.
— Я — шут, — говорю я. — Аэлло.
Тишина.
— Шут, — повторяет она. Голос — тихий, удивлённый. — Тот самый, который...
— Который жонглирует факелами и падает на ровном месте, — я улыбаюсь в темноту. — Да, Ваше Высочество. Тот самый.
— Не называй меня так, — она всхлипывает, но уже не плачет. — Я не Высочество. Я — узница. Игрушка. Приданое.
— Тогда просто Луана, — шепчу я.
Она молчит.
— Просто Луана, — повторяет она, пробуя на вкус. — Давно меня так никто не называл.
Мы сидим. По разные стороны дуба и железа. Я чувствую её дыхание — сквозь щели в двери. Тёплое, прерывистое.
— Почему ты пришёл? — спрашивает она.
— Потому что вы ты плакала, — говорю я. — А я не умею проходить мимо слёз.
— Шут, который не умеет проходить мимо слёз, — она почти смеётся. — Это смешно.
— Это грустно, — поправляю я.
— Ты странный, — шепчет она.
— Я знаю.
Я сижу у двери, пока она не засыпает. Слышу, как дыхание становится ровным, глубоким. Она спит. Прислонилась к дубу с другой стороны. Я прислоняюсь к своей — лбом к холодному дереву.
— Спи, Луана, — шепчу я. — Завтра я приду снова.
Спускаюсь по лестнице. На стенах — каракули. Я провожу пальцем по детским буквам.
— Я здесь был, — шепчу. — И останусь.
Псарня. Ночь. Друг спит, положив голову мне на колени. Хром храпит. Я достаю уголёк и рисую на обрывке доски.
Сначала — линию плеч. Потом — изгиб шеи. Волосы — чёрные, падающие на спину. Лицо — бледное, с большими глазами.
Я рисую её такой, какой запомнил: у окна, в лунном свете. Белое платье светится. Волосы текут, как вода.
Глаза.
Я рисую глаза дольше всего. Голубо-серые, как небо перед грозой. В них — пустота. Но в этой пустоте — целый мир. Который никто не видит. Кроме меня.
Ты влюбился. Влюбился, Аэлло. В принцессу, которую не можешь коснуться. В девушку, которая не выйдет за тебя никогда. Зачем?
Я откладываю уголёк, смотрю на рисунок.
— Красивая, — говорю я вслух.
Друг поднимает голову, смотрит на меня, потом на доску. Вздыхает и кладёт голову обратно.
— Ты согласен? — спрашиваю я пса.
Пёс молчит. Но я знаю: согласен.
Утро. Криспин трясёт меня за плечо.
— Вставай, соня. Ты что, не спал?
— Спал, — бормочу я, открывая глаза. Уголёк прилип к щеке.
— Спал? — он смотрит на стену. На рисунок. — Это что?
— Это... — я не успеваю соврать.
— Принцесса, — Криспин усмехается. — Красиво. Очень. Только дурака не валяй. Ты влюбился, Аэлло. Я вижу.
— Я...
— Не ври, — старик садится рядом. — Другой шут тоже любил. Один раз. Её убили. Не спрашивай как. Это другая история и она не кончилась хорошо.
Он встаёт.
— Твоя тоже не кончится. Я не буду отговаривать, это бесполезно. Только будь осторожен. Любовь при дворе — это оружие. Им можно убить. Или убиться.
Он уходит.
Я смотрю на рисунок.
— Убьюсь, — шепчу я. — Но сначала узнаю правду.
Утром я выхожу из псарни, иду на кухню за похлёбкой — и слышу. Стражники у ворот шепчутся. Михель — красномордый, бледный. Гюнтер — тощий, трясётся.
— ...вторая...
— ...в винном погребе...
— ...лицо в осколках...
Глава 10. Следы
Я замираю.
— Кто?
— Служанка. Лину звали. Светленькая. Красивая была.
— Когда?
— Ночью. — Гюнтер крестится. — Спустилась за вином для послов. И не вернулась. Утром нашли. Лежит между бочками. Голова в крови, лицо — в осколках. Разбитая бутылка рядом.
— А следы? — я делаю шаг вперёд. — Следы были?
Михель смотрит на меня подозрительно.
— Ты что, шут, в сыщики записался?
— Просто спрашиваю. — Я делаю лицо дурачка. — Любопытно. А вдруг это призраки?
— Не смей. — Гюнтер пугается. — Не смей говорить про призраков. Услышит кто — плети получишь.
— Уже получал. — Пожимаю плечами. — Не привыкать.
Стражники уходят. Я остаюсь. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
Вторая. За одну ночь — вторая.
Вода. Лохань. Бочка с вином. Кто-то топит их. Кто-то с лицом, которое не видно в темноте. Кто-то босой. Кто-то маленький. Женщина? Ребёнок?
Или не человек?
Я трясу головой. Нет. Не верю в призраков. Нужно проверить погреб.
Погреб под кухней — как отдельный мир. Сырой, холодный, с низким сводчатым потолком. Бочки с вином — огромные, выше меня. Между ними — узкие проходы. Факелов почти нет — только один, у входа, чадит.
Я пробираюсь вглубь. Там, где убили Лину.
Уже убрали. Тела нет. На полу лишь лужа — тёмная и липкая. Тянет вином, кровью и ещё чем-то. Тем самым сладковатым душком, что я учуял тогда в прачечной.
Я смотрю в пол.
Ни следа. Вообще. Ни босых ступней, ни мокрых подошв. Только лужа да осколки стекла, которые ещё не смёли.
Как? — думаю я. — Как можно убить, оставить тело и не оставить следов?
Убийца летал?
Я иду вдоль стен. Ощупываю пальцами камень.
Ничего. Только пыль и паутина.
И вдруг — на полу, в двух шагах от лужи, под бочкой — блестит что-то маленькое, медное.
Я наклоняюсь. Достаю.
Бубенчик.
Маленький, медный. С язычком внутри. Я встряхиваю — он звенит. Тонко, жалобно.
Второй.
Я сжимаю его в кулаке. Холодный, тяжёлый.
В прачечной был один. В погребе — второй. Два убийства — два бубенца. Это не может быть совпадением. Кто-то оставляет их нарочно. Как подпись.
Я оглядываюсь. Темно, сыро. Я один.
— Кто ты? — шепчу я в пустоту.
Никто не отвечает.
Прячу бубенец в карман — к первому.
Я выхожу во двор. Нужно думать.
Сажусь на каменный край колодца, шершавый от сырости. Внизу, в чёрной глубине, застыла холодная вода. Смотрю в неё, точно в тёмное зеркало.
Два убийства. Две девушки. Обе в воде. Одна — в лохани. Вторая — в бочке с вином. Обе — лицом вниз. Обе — тихие, беззащитные.
Кто это делает? И зачем?
Я поднимаюсь.
Надо спрашивать.
Первая — старуха у ворот. Торгуется со стражником из-за корзины с гнилой репой.
— Бабушка, — подхожу я. — Можно спросить?
Она оборачивается. Глаза — маленькие, злые.
— Шут? Чего тебе?
— Вы слышали про убийства? Про девушек?
Она крестится — мелко, суетливо, будто отгоняет мух от лица.
— Нечисто здесь. — Шепчет. — Проклятие Элианы. Королевы той, которую сожгли. Она вернулась. Мстит.
— Элиана была ведьмой? — я наклоняю голову.
— Молчи! — Старуха зажимает мне рот своей морщинистой ладонью. От неё пахнет луком и старостью. — Не смей произносить её имя. Услышит — придёт за тобой.
Она отдёргивает руку, быстро крестится и уходит.
Проклятие Элианы. Вот оно что. Люди боятся не убийцы. Боятся призрака. Боятся сожжённой королевы.
Но я не верю в призраков.
Вторая — служанка у колодца. Молодая, с красными руками. Черпает воду.
— Слышала про Лину? — спрашиваю я.
Она вздрагивает.
— Ох — она крестится. — Вы меня напугали.
— Не бойся. Ты её знала?
— Знала. Хорошая была. Тихая.
— Кто мог её убить?
— Не знаю. — Она оглядывается. — Говорят, это проклятие. Королева Элиана по ночам ходит. Ищет тех, кто её обидел.
— А кто её обидел?
— Все. — Служанка всхлипывает. — Теперь она мстит.
— Ты видела что-то в ночь убийства?
— Господин. — Она хватает меня за рукав. — Не лезьте в это.
Она убегает.
Третий — поварёнок Тимми.
Я нахожу его на кухне, в углу. Чистит картошку. Руки дрожат.