Шутовской венец

— Тимми, — зову я тихо.

Он вздрагивает, роняет нож.

— Господин Аэлло

— Не бойся. — Я достаю из кармана краюху хлеба. — Держи.

Тимми смотрит на хлеб. Потом на меня. Потом снова на хлеб.

— Я я не могу. — Шепчет.

— Почему?

— Вы — он отодвигается. — Вы это вы убили?

Я замираю.

— Что?

— Я видел. — Тимми плачет. — В ночь убийства, в прачечной. Я не спал. Вышел воды попить. И увидел тень с колпаком и бубенцами. Я подумал это вы.

— Тимми, — я говорю твёрдо. — Это был не я. Я спал в псарне. Собаки бы залаяли.

— Не знаю — он всхлипывает. — Я только тень видел. И слышал звон. А у вас бубенцы залиты воском. Значит не вы.

— Значит, кто-то надел колпак с бубенцами. — Шепчу я. — И ходит по ночам.

Тимми сжимается.

— Не убивайте меня, господин Аэлло

— Я не убийца. — Я кладу руку ему на плечо. — Я хочу найти того, кто это делает. Помоги мне.

— Не могу. — Он вырывается. — Боюсь.

Он убегает.

Я остаюсь.

Тень с шутовским колпаком. Кто-то выдаёт себя за шута.

Я иду в псарню.

Друг встречает меня у двери, скулит, трётся о ноги.

— Я не убивал. — Говорю ему.

Пёс лижет мою руку.

Я ложусь на солому. Достаю два бубенца и кладу на ладонь. Они звенят — тонко, жалобно.

Ты не веришь в проклятия. Но что, если это — Луана?

— Нет. — Шепчу я.

Ты сам слышал: «Заприте дверь покрепче». Она знала. Она боялась себя.

— Не верю.

А зря. Проклятие Элианы — не выдумка. Оно живёт в дочери. Выходит по ночам. Мстит.

— Я поговорю с ней. — Я открываю глаза. — Сегодня ночью.

Ночь.

Замок затихает. Факелы в коридорах догорают, слуги разбежались по каморкам. Только стражники — у дверей, у ворот, у лестниц.

Я иду к башне. Не таясь. Иду как по делу — быстрым шагом, глядя прямо. Стражник у подножия лестницы — молодой, сонный.

— Эй. — Говорю я. — Король велел проверить, заперта ли дверь на верхней площадке.

— Что? — он моргает. — Мне никто не говорил.

— А мне сказали. — Я пожимаю плечами. — Может, забыли. Ты же знаешь Гарта — у него память дырявая, как мои штаны.

Стражник колеблется.

— Я сам проверю. — Говорю я. — Ты оставайся. Не пропускай никого.

— А ты?

— А я — шут. Я никто. Меня можно.

Я прохожу мимо, не дожидаясь ответа. Стражник не останавливает. Устал. Или поверил. Или ему всё равно.

Лестница. Я считаю ступени, чтобы не думать о том, что будет.

Я стучу тихо. Три раза.

— Луана. — Шепчу я. — Это я, Аэлло.

Тишина.

Потом — шорох. Шаги — босые, лёгкие. Она подходит к двери.

— Ты пришёл. — Голос — тихий, усталый.

— Я обещал.

— А стражник?

— Я сказал, что король велел проверить дверь. — Я улыбаюсь в темноту.

Я сажусь у двери. Она — с другой стороны. Между нами — дуб и железо.

— Зачем пришёл? — спрашивает она.

— За правдой.

Она молчит.

— В ночь убийства ты сказала стражнику: «Заприте дверь покрепче». Ты знала, что случится?

Молчание.

— Значит, знала. — Говорю я тихо.

— Не знала. — Её голос ломается. — Чувствовала. Это другое.

— Какая разница?

— Разница есть. — Она отодвигается от двери. Я слышу шорох платья по камню. — Когда знаешь — можешь предотвратить. А когда чувствуешь — только ждать.

— Чего ждать?

— Утра. — Шепчет она.

Я прижимаюсь лбом к холодному дубу.

— Луана. — Говорю я. — Ты должна мне рассказать всё.

— Не надо. — Она отодвигается ещё дальше. — Пожалуйста. Не заставляй.

— Я не заставляю. Я прошу.

— Просишь? — она почти смеётся. — Шут просит принцессу рассказать, не убила ли она двух девушек?

— Я прошу Луану. — Поправляю я. — Не принцессу. Просто Луану. Ту, которая смотрит на звёзды и разговаривает с призраками.

— Ты не боишься призраков? — она вдруг спрашивает.

— Я боюсь только одного. — Говорю я. — Остаться в неведении.

Она молчит.

Я жду.

Слышу, как она дышит — часто, поверхностно. Как пальцы её скребут по камню — нервно, мелко.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — говорит она наконец.

— Сказку?

— Да.

— Хочу.