Шутовской венец

Глава 11. Сказка

В тёмном лесу, где деревья прятали свои листья от солнца, жила ведьма по имени Гризельда. Она скрывалась среди кривых ветвей, избегая дневного света, словно тень. Но Гризельда не была злобной, как думали люди. Она была одинокой. Её изгнали, потому что её сила пугала тех, кто не понимал её.

Пару лет назад Гризельда была обычной девушкой по имени Грета. Она жила в небольшой деревне на краю леса и работала травницей. Грета знала всё о целебных травах и помогала жителям деревни, когда те болели. Её знания передались ей от матери, которая тоже была знахаркой. Люди приходили к ней за помощью, и она дарила им здоровье и надежду.

Но однажды в деревню пришла беда — эпидемия, которая унесла жизни многих. Несмотря на все усилия, Грета не смогла вылечить каждого. Страх и отчаяние охватили жителей. Люди начали винить её, думая, что именно её магия привлекла болезнь. Они говорили, что её знания — колдовство, и что её помощь была проклятием.

Однажды ночью, когда страх и злоба достигли своего пика, толпа пришла к её дому. Они выгнали Грету из деревни, обвиняя её в несчастьях, и предупредили, чтобы она никогда не возвращалась. Оставшись одна, потеряв всех, кому помогала, Грета ушла в лес, где нашла убежище среди деревьев, которые стали её единственной семьёй. Она изменила своё имя на Гризельду и решила, что больше не будет пытаться завоевать любовь людей, которые её отвергли.

Каждый вечер она шептала заклинания, надеясь, что кто-то услышит её голос, поймёт её боль и найдёт путь к её сердцу, не боясь. Её сила, которая когда-то приносила исцеление, теперь стала инструментом её защиты от мира, который не принял её.

Однажды в лес вошёл мальчик по имени Кай. Он был смелым, но его сердце всё же было ранимым. Он искал путь домой, но запутался среди деревьев, что казались бесконечными. Когда наступила ночь, луна едва освещала тропинку, и вдруг Кай услышал странный, но нежный голос, зовущий его по имени.

«Кай... Кай... Не бойся, иди сюда», — звучал голос, словно дуновение ветерка. Это был голос, полный тоски и грусти, голос, который не хотел зла.

Кай пошёл на звук. Он не сразу заметил, как корни деревьев начали двигаться, словно приглашая его ближе. Но внутри его сердца было ощущение покоя, будто этот лес хотел ему что-то сказать.

«Кто здесь?» — с трепетом спросил Кай, вглядываясь в темноту.

«Не бойся, милый мальчик», — ответила Гризельда, стараясь звучать мягче. Её сердце вдруг замерло от долгожданного присутствия другого человека.

«Я здесь, чтобы помочь тебе найти дорогу домой. Ты заблудился, но я могу показать тебе путь.»

Из-за деревьев вышла ведьма. Её глаза светились зелёным светом, но это был не холодный свет угрозы, а тёплый, словно огонёк в зимнюю ночь. Она улыбнулась.

Кай увидел её и понял, что перед ним не чудовище. «Кто... кто вы?» — голос мальчика дрожал, но в его глазах был интерес, а не страх.

«Я? Я — лишь та, кто слишком долго была одна», — ответила Гризельда. Она протянула к нему руку, надеясь, что этот невинный мальчик сможет увидеть в ней что-то хорошее, что-то, что было скрыто глубоко внутри.

Кай почувствовал, как корни вокруг его ног вдруг ослабли, словно лес перестал держать его взаперти. Вместо страха он почувствовал сострадание к ведьме, которая стояла перед ним. «Ты... тоже заблудилась?» — тихо спросил он, не убирая взгляда от её зелёных глаз.

Гризельда кивнула, и её глаза заблестели от слёз, которые она давно не позволяла себе пролить. «Да... Я заблудилась в этом лесу, в своей боли и одиночестве. Может быть, ты сможешь помочь мне?»

Кай улыбнулся, и его доброта пролилась на ведьму, как свет. Он взял её за руку, и на мгновение все чудовищные корни и тени исчезли. Лес вдруг стал казаться менее страшным, и даже деревья, склонившиеся к ним, будто слушали, как Кай и Гризельда обменивались словами, пытаясь понять друг друга.

«Пойдём домой», — сказал Кай. — «Ты можешь пойти со мной.»

Гризельда не могла поверить своим ушам. Она чувствовала, как что-то тёплое и давно забытое снова начало пылать в её груди. Она кивнула, и вместе они пошли сквозь лес, туда, где свет луны освещал тропинку, показывая им дорогу. Ведьма больше не была одинокой, а мальчик нашёл себе друга.

Но с каждым шагом начинал разрастаться её страх. Гризельда боялась, что её сущность, её тёмное прошлое, может навредить мальчику. Этот страх рос, как чёрная тень в её сердце, пока они шли всё дальше. Страх Гризельды стал самоисполняющимся пророчеством. Она не могла отпустить мысль, что её прошлое проклятие вернётся и разрушит всё хорошее, что сейчас происходило.

Они дошли до края леса, и перед ними показалась деревня. Кай радостно указал на светлые огоньки вдали, но ведьма остановилась. Она не могла пойти дальше. Страх того, что люди вновь отвергнут её, был слишком силён. Её тело вдруг начало дрожать, и корни под ногами Кая вновь начали двигаться, как будто лес сам пытался удержать их обоих от выхода в реальный мир.

Кай почувствовал, как корни снова оплели его ноги, и его лицо стало бледнеть. «Что происходит?» — крикнул он, смотря на ведьму.

«Я... не могу... Мне страшно», — прошептала она. Её неуверенность и боль, накопленные годами одиночества, не давали ей свободы. В тот момент ведьма поняла, что не сможет справиться с собой, и её тёмная сущность вновь овладела ею. Корни, словно отражение её внутренних страхов, захватили Кая, не оставляя ему шанса на побег.

«Отпусти меня! Ты чудовище!» — крикнул он. Слёзы катились по щекам Гризельды, когда она понимала, что её боль стала неизбежной угрозой для любого, кто решился бы её понять и полюбить.

Лес замер, поглощая крики мальчика и оставляя ведьму одну. Гризельда опустилась на колени, понимая, что она обречена на вечное одиночество, так как её страхи всегда будут разрушать всё хорошее в её жизни. Её проклятие — это её неспособность принять себя, её невозможность отпустить свою боль и позволить кому-то по-настоящему приблизиться.

И в ту ночь никто не смеялся, и не раздавалось детских голосов. Только лес, глубокий и мрачный, укрывал в себе страхи ведьмы, которые стали её настоящими врагами. Гризельда поняла, что её одиночество стало её наказанием, которое она должна нести до конца своих дней.

— Видишь, Аэлло? Гризельда хотела быть хорошей. Но страх людей сделал её чудовищем. Кай испугался — и правильно сделал.

— Но Кай не виноват, — говорю я в темноту. — Он ребёнок. Дети боятся того, чего не понимают.

— А взрослые? Взрослые тоже боятся. И тоже не понимают.

— Я понимаю, — шепчу я.

Тишина.

Я слышу, как она дышит. Как её пальцы скребут по камню.

— Нет, — говорит она наконец. — Не понимаешь.

— Расскажи, — я прижимаюсь лбом к холодному дубу. — Я не Кай. Я не испугаюсь.

— Все говорят, что не испугаются, — она почти смеётся, — а потом бегут и кричат: «Ведьма! Она проклята!»

— Луана, — говорю я. — Я сижу с другой стороны двери, потому что король приказал тебя запереть. Не потому, что я боюсь.

— А если бы не приказал? — она подходит ближе к двери — я слышу шорох платья. — Если бы ты мог войти? Вошёл бы?

— Вошёл, — говорю я без раздумий.

— Дурак, — шепчет она.

Я улыбаюсь в темноту.

— Я шут. Это моя работа — быть дураком.

Она молчит.

Потом — вздыхает. Глубоко, как перед прыжком в воду.

— Хорошо, — говорит она. — Ты хотел правду. Получи.

Слышу, как она садится — прислоняется к двери с другой стороны. Теперь нас разделяют только доски и железо. Я чувствую тепло её спины? Или кажется?

— Я вижу мёртвых, — говорит она.

Я замираю.

— С детства, — продолжает она. — Сначала я думала — это воображение. Мать бледнела, когда я говорила ей: «Мама, за тобой стоит дедушка». Но не ругала.

— Кто был дедушка? — шепчу я.

— Её отец. Умер задолго до моего рождения. Я никогда его не видела.

— Их много? — спрашиваю я.

— Достаточно, — она усмехается. — Замок старый. Здесь много кто умер. Слуги, стражники, придворные. Дети. Все они здесь. Ходят по коридорам. Сидят на ступенях. Иногда пытаются говорить.

— О чём?

— Жалуются, — она вздыхает. — На боль, на страх, на то, что их забыли. Или просят передать весточку родным. Я пыталась. Несколько раз. Это было... страшно. Для живых.

— Они тебя не боятся? — я сглатываю.

— Мёртвые не боятся, — она шепчет. — Они уже ничего не боятся. Они просто... есть.

— Ты хочешь знать, почему я такая? — её голос вдруг становится чужим. — Почему я вижу мёртвых? Почему меня называют проклятой?

Я молчу.

— Это началось не с детства, — говорит Луана. — Это началось с моего рождения. Вернее — с того, что ему не было радо.

— Кому — ему? — шепчу я.

— Королю. Моему отцу Зервану.

Я слышу, как она дышит — медленно, будто каждое слово даётся ей через силу.

— Он хотел наследника. Мальчика. Для трона, для армии, для продолжения рода. Но у него не получалось. Годы шли, а королева — не та, моя мать, а первая — не рожала. Потом и вовсе умерла от лихорадки. Зерван женился снова. Потом — ещё раз. Ничего. Детей не было. Врачи разводили руками. Знахарки шептали заклинания. Бесполезно.

— Он бесплоден, — тихо говорю я.

— Да, — Луана усмехается. — Король, который правит землями, не может произвести на свет наследника. Смешно, правда?

Она делает паузу.

— Тогда он обратился к ведьме, которая жила в болотах на границе королевства. Её звали Морана. Говорили, она умеет возвращать мёртвых и дарить жизнь бесплодным.

— И что она сказала?

— Сказала: «Я помогу тебе, король. Но не за деньги. За цену, которую ты узнаешь потом». Зерван согласился. Он был молод. Глуп. И очень хотел сына.

Луана вздыхает.

— Морана дала ему зелье. Сказала выпить и жениться на её дочери.

— Твоя мать, — шепчу я. — Элиана.

— Да, — Луана кивает — я слышу, как волосы шуршат о дерево. — Моя мать была дочерью Мары. Зерван женился на ней. Через год родилась я. И когда он увидел, что я — девочка, он чуть не задушил меня в колыбели.

— Но не задушил.

— Не задушил, — она горько смеётся. — Потому что побоялся проклятия. Морана сказала: если ты убьёшь ребёнка — умрёшь сам. И королевство рухнет. Зерван поверил. Или испугался. Он оставил меня. Но никогда не любил. И до сих пор ненавидит.

— А твоя мать? — я сжимаю пальцы.

— Её сожгли, — голос Луаны становится ледяным. — Через четыре года после моего рождения. Зерван хотел избавиться от неё. Чтобы забыть, что его наследник — не сын, а проклятая дочь, которая видит мёртвых.

— Но ты осталась.

— Я осталась, — она шепчет. — Потому что я — единственный ребёнок. Единственный наследник. Если я умру — королевство перейдёт к дальним родственникам, а Зерван не хочет отдавать власть. Он лучше будет держать меня в башне, чем выпустить трон из рук.

Король бесплоден. Луана — его единственная надежда и проклятие одновременно. Он не может её убить. Но и любить не может. Держит взаперти, как зверя в клетке.

— Теперь ты знаешь, — говорит Луана. — Почему я не принцесса. Я — ошибка. Эксперимент. Расплата за грехи отца.

— Ты не ошибка, — говорю я. — Ты — человек.

— Человек, который видит мёртвых, — она почти смеётся. — Человек, которого боятся даже те, кто должен защищать.

Она замолкает.

Я слышу, как где-то внизу скрипит лестница — стражник? Или ветер?

— А в ночь убийства... — говорю я осторожно. — Ты видела кого-то?

Глава 12. Гостья, которую не ждали

Солнце ещё не взошло, но я уже не сплю.

Я сижу на подоконнике, подобрав под себя босые ноги. Камень холодит кожу даже сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Скоро взойдёт солнце. Скоро мне исполнится восемнадцать лет.

Я смотрю на свои руки. Тонкие, бледные, с голубыми прожилками вен. Пальцы длинные, как у матери. Я помню её руки — они пахли лавандой. Она гладила меня по голове и говорила: «Ты особенная, моя звёздочка. Не слушай тех, кто говорит иначе».

Её сожгли, когда мне было четыре.

Я помню костёр и как я стояла у окна. Она не кричала.

Я знаю лицо матери только по старым портретам — тем, что ещё не успели сжечь по приказу отца. Они висели в дальнем крыле, куда мне иногда удавалось пробраться в детстве. На портрете она улыбалась. У неё были мои глаза. Мои скулы. Мои волосы — чёрные, как вороново крыло.

Когда портреты нашли, их сожгли тоже. Теперь у меня не осталось ничего, кроме воспоминаний.

С тех пор я не люблю дни рождения. Особенно этот.

Я встаю с подоконника на холодный каменный пол.

Сегодня банкет, отец позвал послов. Я услышала, как служанка говорила про какое-то заморское королевство. Меня хотят выдать замуж.

Я усмехаюсь. Замуж. За человека, который никогда меня не видел. Который не знает, что я разговариваю с теми, кого уже нет. Который, возможно, испугается и сбежит в первую же ночь. Или не сбежит — потому что ему нужны земли и союз, а не я.

Я подхожу к двери и прикладываю ладонь к холодному дубу.

Мёртвые — они не такие, как живые. Они не помнят всего. Некоторые бормочут одно и то же годами. Некоторые просто стоят и смотрят. Некоторые злятся — особенно те, кто умер не своей смертью.

Их много в этом замке. Слишком много. Убитые слуги, казнённые предатели, замученные пленники. Они приходят и уходят. Некоторые говорят со мной. Некоторые просто смотрят.

Но есть одна, кто не пришла ни разу.

Моя мать.

Я ждала её. Как я ждала её. Каждую ночь, когда луна поднималась над башней, я сидела у окна и тихо её звала про себя, чтобы никто не услышал. «Мама. Приди. Пожалуйста. Я так скучаю». Но она не приходила. Ни разу за четырнадцать лет. То ли она не хочет меня видеть, то ли её душа ушла так далеко, что даже мой дар не может до неё дотянуться. Не знаю.

Я отхожу от двери и сажусь на край кровати. Жёсткий матрас, соломенная подушка. Никаких кружев и балдахинов. Отец не тратится на мою комнату. Зачем? Я всё равно отсюда не выйду.

— Луана.

Я вздрагиваю.

Она стоит у двери. Молодая девушка — лет пятнадцати, не больше. Русые волосы растрёпаны, платье простое, порванное на спине. Не просто порванное — исполосованное. Я вижу тёмные рубцы на коже, которые проступают даже сквозь призрачную плоть. Как будто кто-то долго бил её плетьми, а потом... на шее — синяки. Кто-то держал её за горло.

Я кажется, видела её раньше. Она крутилась у кухни, носила горшки и смеялась. У неё были веснушки. Да, точно. Я видела её из окна. Она была живая, румяная, и всё время прятала что-то за пазухой — наверное, краденые пирожки.

— Ты кто? — спрашиваю я тихо.

Она не отвечает. Только смотрит на меня. Глаза у неё — как у всех мёртвых: пустые.

— Ты умерла, — говорю я.

— Да, — отвечает она. — Меня убили.

Я закрываю глаза. Ещё одна. Сколько их уже? Я теряю счёт.

— Зачем ты пришла?

— Предупредить, — она делает шаг ко мне. — Сегодня полнолуние, принцесса.

— Я знаю.

— Ты не всё знаешь, — она качает головой. — Я видела. Там, за гранью. Там, где мы все. Я видела, что будет.

— Что? — я открываю глаза.

— Убийства, — шепчет она. — Череда убийств начнётся сегодня в полнолуние. И закончится я не знаю, когда. Может быть, никогда.

Я смотрю на неё. Она реальна — настолько, насколько могут быть реальны мёртвые. Я вижу каждую веснушку на её носу, каждую слезинку в её глазах. Она боится. Даже мёртвые боятся.

— Кто? — спрашиваю я. — Кто будет убивать?

— Не знаю, — она качает головой. — Я не видела лица. Только тень и звон.

— Шут? — я хмурюсь.

— Не знаю, — повторяет она. — Но ты должна быть осторожна. Ты должна запереть дверь. Ты должна

— Я всегда запираю дверь, — перебиваю я. — Меня запирают. Зачем ты предупреждаешь меня? — я подхожу ближе. — Я не могу остановить это. Я даже не могу выйти из комнаты.

— Ты можешь, — она поднимает на меня глаза. — Ты — дочь Элианы. В тебе течёт кровь Мары. Ты сильнее, чем думаешь.

— Я не ведьма, — говорю я.

— Нет, — соглашается она. — Но ты видишь нас. Ты слышишь нас. Ты — мост между живыми и мёртвыми.

Я молчу.

Милли подходит ещё ближе. Я чувствую холод, исходящий от неё. Как от могильной плиты.

— Сегодня, — говорит она, — когда солнце сядет и взойдёт луна, начнётся охота. Кто-то умрёт.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что ты не боишься, — говорит Лина. — Меня. Нас. Ты не боишься.

Я смотрю на её руку. Протягиваю свою. Наши пальцы встречаются — и я чувствую лёд.

Она тает. Как утренний туман, как дыхание на стекле. Вот она была — и вот её нет. Только холод остаётся в воздухе.