Тьма на орбите

Пол под ногами дрогнул. Камень растрескался, и из трещин сочилась густая чёрная жидкость. Она расползалась, превращая землю в вязкое болото. Каждый шаг засасывал, оставляя липкий след.

Мы шли всё быстрее, но коридор будто вытягивался, становился бесконечным. Свет за спиной не отставал, он поднимался выше, заливал стены, и в этом свете проступали силуэты. Лица — знакомые и чужие. Я видела мать, её руки, протянутые ко мне; отца, с искажённым, плачущим взглядом. Я видела детей из племени, их улыбки, но улыбки были пустыми, зубы слипались в жуткие маски.

— Это ложь! — крикнула Тайра, ударив посохом по стене. — Не смотри! Оно взывает к твоей крови!

Но я не могла не смотреть. Слишком ярко, слишком живо. Казалось, что ещё шаг — и я войду в их объятия, растворюсь, и больше не будет боли.

Мик резко дёрнул меня вперёд, прижал к себе. Его дыхание было тяжёлым, горячим, и это дыхание спасало от иллюзий.

— Держись за меня, Лена! — его голос гремел в ушах. — Всё остальное — ложь!

Мы рванулись дальше.

Стен стало меньше — они отступали, и вскоре коридор превратился в зияющий туннель. Его края были не каменными и не металлическими, а словно из живой плоти: мягкие, скользкие, дышащие. Они сжимались и разжимались, будто вели нас прямо в сердце чудовища.

Свет усилился. Я слышала его голос уже не в голове — он бил прямо из земли:

«Сюда. Ты пришла домой».

Я закричала, чтобы заглушить его. Но тут увидела — на стене, между этими живыми тканями, была метка. Выцарапанная чем-то острым, простая, но явная: круг с крестом.

Ирина вцепилась в мою руку, глаза её горели.

— Это знак! Архивисты оставляли такие! Здесь путь!

Тайра вскинула голову.

— Значит, мы ещё не потеряны. Вперёд!

Мы бросились вглубь, следуя за меткой. Но стены вокруг сомкнулись, и туннель стал узким, давящим. Воздуха почти не осталось, он был густым, тёплым, и пах кровью.

Свет Сердца рванул за нами. Его щупальца потянулись, касаясь пола, стен, и всё, чего они касались, превращалось в прозрачную ткань, где внутри извивались тени.

Я бежала, спотыкаясь, и каждый шаг отзывался болью в груди. Голоса не смолкали. Они обещали всё: бессмертие, силу, власть, избавление. Но я чувствовала — если остановлюсь, то исчезну.

Коридор сжался, и воздух стал горячим, влажным, как дыхание чудовища. Стены шевелились, их пульсация била по глазам, и каждый удар отзывался в моём сердце. Я знала: оно ведёт нас, оно не отпустит.

Мик шагал впереди, держа меня за руку. Его кожа была мокрой от пота, пальцы дрожали, но хватка не ослабевала. Тайра прижимала посох к груди, и зелёное свечение от него било в стены, заставляя их отступать хоть на миг. Ирина шла позади, прижимая ладонь к виску, словно пыталась удержать голову от разрыва.

И вдруг я увидела — не глазами, а будто изнутри — картину: Мик стоит передо мной, но не живой, а мёртвый. Его глаза пусты, кожа бледна, кровь течёт по губам. Он протягивает руки и говорит:

— Ты меня погубила.

Я вскрикнула и отшатнулась. Но рука в моей ладони осталась живой, тёплой, и Мик обернулся.

— Лена! Что?! — его глаза горели страхом.

Я не ответила. Потому что в ту же секунду услышала стон Ирины. Она застыла, глядя в стену, и лицо её побледнело.

— Мама… — прошептала она, вытянув руки вперёд. — Я иду…

Я рванулась к ней, схватила за плечо. Её глаза были пустыми, зрачки расширены.

— Это не она! — закричала я, но голос мой тону в гуле.

Тайра подбежала, ударила посохом по стене. Из стены вырвалось облако тьмы, шипение, словно воздух сам выдохнул яд, и Ирина рухнула мне в руки, тяжёлая, как мешок. Она задыхалась, но ещё жила.

— Держи её! — приказала Тайра. — Оно играет каждым из нас!

Свет за спиной рванул ближе. Щупальца, сияющие и прозрачные, касались стен, и там появлялись лица. Огромные, искажённые, без глаз. Они открывали рты и кричали беззвучно.

Я чувствовала, как голоса проникают глубже. Они показывали всё: смерть Мика, предательство Тайры, гибель племени. В каждом видении была я — виновница. Я знала, что это ложь. Но сердце билось всё чаще, и каждая картинка резала, как нож.

Мир становился вязким, как сон. Ноги тонули в полу, будто я бежала по воде. Дыхание стало рваным, горло горело, глаза заслезились.

Мик тянул вперёд, крича мне в лицо:

— Смотри на меня! Только на меня!

Я попыталась. Его глаза были единственным якорем, живым, настоящим. В них было всё — страх, гнев, любовь. Я ухватилась за это и сделала шаг. Ещё шаг.

Стенки тоннеля дрожали, кровь стекала по ним, капала на нас, горячая, липкая. В каждом капле отражалось моё лицо — искажённое, чужое.

— Оно пытается сломать тебя, — прорычала Тайра. — Но это только оболочка. Верь себе!

Я кивнула. И пошла вперёд.

Мы рвались вперёд, но тоннель за спиной начал закрываться, словно гигантская глотка. Стены сомкнулись, и свет Сердца влился туда, как лавина. Я услышала, как он хлестнул по пустоте, как живое дыхание чудовища.

Ирина в моих руках застонала. Её тело было слабым, она дрожала, как лист на ветру.

— Мама… — шептали её губы, и я прижала её к себе, едва не потеряв равновесие.

— Она ещё с нами, — сказал Мик, оборачиваясь. — Держись, Лена!

Тайра шла впереди, и зелёный свет её посоха теперь казался крошечным в этой вязкой тьме. Но каждый его удар в землю отражался эхом, которое не принадлежало только камню. Казалось, что весь тоннель стонет вместе с нами.

Потолок понизился, и пришлось пригибаться. Воздух стал густым, пах кровью и железом. Каждый вдох давался с болью, будто мы дышали сквозь угольную пыль.

Я слышала удары. Не шаги, не камень — удары сердца. Сначала глухие, далёкие. Потом ближе. Каждый удар был тяжёлым, как молот. Стены дрожали в такт, пол вибрировал, и я чувствовала, что мы идём прямо к источнику.

— Ты чувствуешь? — Мик посмотрел на меня. Его лицо было бледным, пот блестел на коже. — Оно зовёт тебя.

Я не ответила. Потому что знала: он прав. Каждая клетка тела откликалась на этот ритм.

Ирина застонала снова. Её глаза открылись, но в них ещё был свет. Не живой, человеческий, а белый, чужой. Я встряхнула её, закричала:

— Это не ты! Вернись!

Секунду она смотрела пусто, и вдруг глаза её наполнились слезами. Она разрыдалась, и в этих слезах снова была она — хрупкая, уставшая, но живая.

— Я… я больше не выдержу… — прошептала она.

— Выдержишь, — сказала Тайра. — Мы все выдержим.

И в тот момент коридор открылся.

Перед нами раскинулась огромная камера. Потолка не было видно, стены уходили вверх в бесконечность. Воздух здесь был влажным, горячим, и с каждым вдохом я чувствовала, что вдыхаю не воздух, а кровь. В центре камеры клубился туман, красный и пульсирующий.

Каждый его толчок отзывался в груди.

Я знала: это дыхание Сердца.

******

Мы шагнули в камеру. Воздух сразу стал другим: густым, тяжёлым, наполненным влажным теплом, от которого хотелось задыхаться. Казалось, мы вошли внутрь огромного тела, где стены дышат, а каждый вдох и выдох звучит, как грохот лавины.

Туман, клубящийся в центре, был не просто туманом. Он жил. В его складках двигались тени, и каждая тень имела человеческий облик. Они вытягивали руки, тянулись к нам, но при этом не издавали ни звука. Лишь дыхание Сердца гремело в камере, тяжёлое, ритмичное.

— Оно здесь, — прошептала Тайра, и её голос дрогнул впервые. — Мы в самой его утробе.

Мик держал меня за руку, его пальцы были ледяными, хотя лицо блестело от пота. Он смотрел вперёд, и в его глазах отражался красный туман.

Ирина едва держалась на ногах. Она опиралась на моё плечо, губы её дрожали.

— Оно… оно внутри меня… я слышу его… — прошептала она. — Оно обещает… обещает, что боль уйдёт…

— Ложь! — отрезала Тайра, ударив посохом по полу. — Ты слышишь лишь то, что оно хочет, чтобы ты слышала.

Туман пошевелился, и из него вынырнула фигура. Она была похожа на человека, но расплывчатая, словно сотканная из дыма. Лицо не имело черт, лишь провалы там, где должны быть глаза и рот.

Фигура протянула руку ко мне.

«Елена…» — прозвучало внутри. Голос был мягким, тянущимся, как песня, и он звучал только во мне. — «Ты наша. Ты — свет. Приди».

Я сделала шаг вперёд, будто против воли.

— Лена! — крикнул Мик, рванув меня назад. — Не смей!

Я очнулась, тяжело дыша. Руки дрожали.

Но фигуры в тумане множились. Они выходили одна за другой: мужчины, женщины, дети. Все они протягивали руки ко мне. В каждом была знакомая черта — глаза, губы, улыбка. Я видела здесь племя. Я видела мать. Я видела отца.

«Мы твои, — сказали они. — Мы всегда были твоими. Не бойся».

Я зажмурилась и прижала ладони к вискам. Сердце гремело всё громче, и каждый его удар отзывался в рёбрах. Я чувствовала: ещё миг — и я сорвусь.

Тайра встала передо мной, её посох загорелся сильнее.

— Держись! Это не они! Это твой путь — и только твой!

Мик обнял меня, прижимая к себе, словно закрывая от тумана.

Но туман двинулся ближе. Фигуры шагали к нам, растворяясь и возникая снова, и вся камера дрожала в такт дыханию.

Туман не рассеивался — напротив, он сгущался, будто сама камера сжимала нас, превращая в узников гигантских лёгких. Казалось, мы оказались внутри живого организма, и каждая его стенка дышала вместе с нами. Воздух тянулся липкими клубами, отдавал железом, влажной землёй и чем-то горьким, похожим на запах старой крови.

Фигуры множились. Они заполняли пространство вокруг, смыкались кольцом. Тени, сотканные из дыма и шёпота, становились всё более чёткими, и вот уже невозможно было различить, где кончается иллюзия и начинается воспоминание.

Передо мной стояла мать. Лицо её было светлым, как в тех далеких снах, когда я ещё не знала, что значит изгнание. Губы тронула мягкая улыбка, и глаза — такие же карие, как у меня, — блестели теплом. Она протянула руки.

— Леночка, — её голос был таким знакомым, что сердце сбилось с ритма. — Ты устала. Я заберу твою боль. Доверься мне.

Я шагнула вперёд. Словно сама собой.

Мик резко рванул меня назад, пальцы впились в плечо, оставив боль.

— Это не она! — его голос звучал хрипло, отчаянно. — Это ловушка!

Но мать всё равно смотрела на меня, и её взгляд разрывал сердце. В этом взгляде была любовь — та самая, о которой я мечтала все годы.

А за её плечом возник отец. Артём, сильный, уверенный, с тем же обрывком бороды, который я видела в обрывках памяти. Он кивнул мне, словно подтверждая: «Это я. Всё верно».

— Мы не оставили тебя, — сказал он. — Мы всегда были рядом. Всегда будем.

Ноги дрогнули. Сила тянула меня к ним.

Где-то за спиной Тайра ударила посохом по полу, свет разлетелся кольцами, но фигуры не исчезли. Наоборот, они стали ярче, отчётливее.

— Ложь! — закричала она. — Это не они! Это маска!

Но в тумане за матерью мелькнула другая фигура — Мик. Такой же, как рядом со мной, только чище, светлее, идеальнее. Он протянул руку:

— Лена, доверься мне. Я всегда хотел только одного — быть с тобой. Но этот я — настоящий. Тот, кто рядом с тобой, — всего лишь тень.

Я резко обернулась. Настоящий Мик, бледный и дрожащий, стоял рядом. Его глаза расширились, когда он увидел двойника в тумане.

— Не слушай! — закричал он. — Я здесь! Я настоящий!

Но голос второго звучал мягче, глубже, теплее. Он был совершенством. И я почувствовала, как сердце моё дрогнуло, будто узнало в нём то, чего никогда не получало от реальности.

Ирина, шатаясь, прижалась к стене. Глаза её закатились, и губы шептали:

— Они прекрасны… они зовут меня… они мои дети… мои братья… — и тут же сорвался крик, полный боли. Она вцепилась в голову, падая на колени.

Туман дрогнул. Из клубов выползла ещё одна фигура — огромная, без лица, с руками, длинными, как щупальца. Она склонилась над Ириной и, едва коснувшись её плеча, заставила её застыть в неестественной позе.

— Отпусти её! — закричала Тайра и обрушила посох на туман. Свет вспыхнул, но мгновенно погас, будто поглощённый.

Я не могла оторвать глаз от матери и отца. Они были слишком реальны. Слишком живы. И они оба тянулись ко мне.

«Елена, — звучало в голове. — Ты наша. Ты создана для этого. Не сопротивляйся. Стань целым с нами».

Гул Сердца стал громом. Каждый его удар отдавался в рёбрах, в черепе, в коже. Казалось, оно бьётся не под полом, а во мне самой.

Я упала на колени, вцепившись в виски. Голоса множились. Мать, отец, Мик, другие голоса — все они кричали одновременно, требуя, уговаривая, обещая. Вокруг шумел хор, от которого хотелось выть.

Мик схватил меня за лицо, заставил смотреть ему в глаза.

— Слушай только меня! — его голос был резким, как пощёчина. — Это всё не они! Это всё купол! Это сердце Москвы! Оно играет тобой!

Я задыхалась, не понимая, где правда.

И вдруг в тумане вспыхнул образ Алисы. Она была такой же, как тогда, в городе: хрупкой, с глазами, полными странного света. Она не протягивала руку. Она только смотрела. И сказала одно:

— Ты знаешь, кто ты. Решай сама.

Туман загудел. Сердце грохнуло так, что пол задрожал. Все фигуры в один миг наклонились ко мне, и их голоса слились в единый крик:

— ВЫБИРАЙ!

Глава 15. Город в хаосе. Часть 6

Часть 6

Крик в голове оборвался внезапно, словно невидимая ладонь сорвала невидимую маску. Все фигуры — мать, отец, двойник Мика, даже Алиса — одновременно расплылись, исчезли, оставив после себя чёрные тени на стенах. Они стекали вниз, словно копоть от выстрела, и превращались в узоры, которые дышали и менялись прямо у нас на глазах.

Туман отступил, и стало видно, что мы стоим в гигантском зале, круглым, как глаз. Стены переливались то металлическим блеском, то живой тканью, словно сотканной из мышечных волокон. И каждый их изгиб пульсировал в такт биению, которое я уже знала — биению Сердца.

Гул больше не звучал как эхо города. Это было что-то древнее, тяжёлое, как удары крови в венах самой Земли. Казалось, Москва — лишь оболочка, а внутри всегда скрывалось нечто иное.

Мик держал меня за руку, его пальцы дрожали, но он не отпускал. Тайра, тяжело опираясь на посох, шептала молитву или заклинание — её слова путались с гулом, и я не знала, слышит ли их кто-то ещё, кроме неё самой.

Ирина, бледная как полотно, вжималась в стену и глотала воздух рваными вдохами. Огнар стоял на коленях опершись на копье и смотрел как будто в пустоту.

— Оно… смотрит, — хрипел он. — Оно всегда смотрело.

И в ту же секунду стены заговорили.

Не голосами множества, не шёпотом матери или отца, не криком иллюзий. Один-единственный голос. Холодный, низкий, древний. Он не звучал в ушах — он вибрировал внутри костей, в черепе, в груди.

— Ты… дитя сбоя.

Я зажала уши ладонями, но это не помогло.

— Ты — то, что мы искали, и то, что не должно было выжить. Но выжило. И теперь пришло.

Мик, не понимая, что происходит, прижал меня к себе. Но голос не обращался к нему. Только ко мне.

— Сердце города — это не машина, не плоть. Это канал. Мы — не город. Мы — глубже. Мы — те, кто пришёл до.

С каждым словом стены дрожали, их узоры менялись, превращаясь в картины: горящие города под куполами, толпы людей, послушных экранам, и над всем этим — чёрные силуэты, висящие в небе, похожие на корабли.

— Небесные, — выдохнула Тайра, будто узнала их.

Голос ответил:

— Небесные — лишь часть. Мы — корень.

Я почувствовала, как браслет-память на руке нагрелся, словно откликнулся на этот зов. Металл впивался в кожу, и на его поверхности пробегали знаки, которых раньше не было.

— Выбор близок, — сказал голос. — Ты можешь закрыть дверь. Или открыть её настежь.

Сердце грохнуло так, что у меня в глазах потемнело.

И тут в воздухе передо мной прорезался свет — тонкий, как трещина в стекле. Он рос, расширялся, превращаясь в сияющий разлом, за которым клубилась тьма, не похожая на обычную. Она была густой, вязкой, и из неё тянулись силуэты, которые не принадлежали ни людям, ни машинам.

— Войди, — сказал голос. — Или умри вместе с ними.

Тайра ударила посохом, но свет не исчез. Мик закричал:

— Лена, не слушай! Это хочет тебя сожрать!

Но сердце билось в унисон с моим собственным. И я знала: если не сделаю шаг, всё рухнет. Если сделаю — может рухнуть ещё быстрее.

Ирина, прижав ладони к стене, закричала так, что её голос прорезал гул:

— Оно врёт! Оно всегда врало!

Но тьма за трещиной зашевелилась.

И я почувствовала: решение неизбежно.

******

Разлом распахивался медленно, как рваная рана, прорезающая плоть реальности. Свет его не был светом — скорее, это была мёртвая белизна, от которой становилось больно глазам, но невозможно было отвести взгляд. За ним шевелилась тьма, и в этой тьме плавали очертания, похожие на тела, но слишком искажённые, чтобы принадлежать людям.

Тонкие руки, словно вытянутые кости, пересекали пространство, скользили в белизне. Иногда их очертания складывались в силуэты, напоминающие человеческие фигуры, но стоило моргнуть — и они растворялись, оставляя лишь пятна.

Мик держал меня за руку так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

— Не смей туда идти, — шептал он, голос его дрожал, но в этой дрожи было больше ярости, чем страха. — Ты не обязана. Слышишь? Ты не обязана!

Тайра стояла чуть позади, сжимая посох. Её лицо, морщинистое и усталое, казалось высеченным из камня.

— Это не дверь, — произнесла она низко, почти шёпотом. — Это пасть.

Ирина, напротив, словно обезумела. Она шагнула ближе к разлому, вытянула руки, пальцы дрожали.

— Я вижу их… — прошептала она. — Они зовут… они всегда звали меня. Это истина! Это начало!

Туман вокруг трещины ожил. Он вздыбился клубами и превратился в множество глаз — сотни, тысячи, все они смотрели на меня. Одни были огромными, налитыми жёлтым светом, другие — крошечными, тёмными, как точки в пустоте. И все они моргали в такт биению Сердца.

Голос снова заговорил, но теперь он звучал не только внутри меня, он заполнял весь зал, трещины в стенах, сам воздух.

— Ты — не ошибка. Ты — ключ. Они пытались избавиться от тебя, но ты проросла, как семя в камне. Мы ждали тебя.

— Лена! — закричал Мик, встряхивая меня, стараясь вернуть обратно. — Смотри на меня! Не туда, только на меня!

Я всматривалась в разлом, и вдруг увидела там мать снова. Но теперь её образ не был тёплым и живым, как раньше. Лицо вытянулось, глаза стали чёрными пустыми дырами, а губы растянулись в мёртвую улыбку.

— Мы гордимся тобой, — сказала она голосом, который хлестал холодом. — Сделай шаг, и мы снова будем вместе.

Отец появился рядом с ней. Его лицо было таким же чужим, кожа серела, как пепел, а руки тянулись, будто высохшие ветви.

Мик вцепился в меня сильнее, словно боялся, что шагну сама.

— Нет! — выкрикнул он. — Ты обещала себе, что не станешь их куклой. Держись!

Тайра подняла посох, и его конец вспыхнул. Свет её силы прорезал часть тумана, разогнав глаза.

— Не верь, — закричала она. — Это паразиты! Они питаются нашим страхом!

Ирина в тот же миг закричала от боли, упала на колени, зажимая голову. Словно связь с тьмой обожгла её изнутри.

Но голос Сердца не стих.

— Это не паразиты. Это истина. Вы — всего лишь тени, отражения. Она — оригинал. Она — дверь.

И тогда браслет на моей руке вспыхнул ярким светом, ослепительным и резким. Из него вырвались знаки, сложились в круг, и я поняла: это не просто память родителей. Это ключ. Код.

Разлом отозвался на свет браслета. Он задрожал, тьма внутри зашевелилась сильнее, и из неё проступил силуэт. Чёткий, ясный, огромный. Высокий, с руками, длинными, как копья, и лицом, скрытым под гладкой маской без черт. Он наклонился вперёд и, не открывая рта, произнёс тем же голосом:

— Войди. Тогда узнаешь всё.

Сердце билось в унисон. Я чувствовала: оно и я — единый ритм. И этот ритм тянул меня вперёд.

Мик, отчаянный, прижал меня к себе. Его губы почти касались моего уха, и он хрипел:

— Если пойдёшь — я пойду с тобой. Даже если это конец.

И я знала: выбора больше не отложить.

Разлом тянул к себе, как воронка, и воздух вокруг густел, будто каждая частица стала вязкой и липкой. Шаг вперёд — и всё решено. Шаг назад — и шанс узнать правду потерян. Это ощущение было таким отчётливым, что дыхание перехватывало.

Мик держал меня так крепко, что, казалось, сломает кости. Его руки дрожали, но он не отпускал. В его глазах отражалась трещина — белая, холодная, как шрам по самому миру.

— Я не дам им забрать тебя, — хрипел он. — Пусть город сгорит, пусть весь мир рухнет, но я не отдам тебя туда.

— Он — иллюзия. Ты — больше, чем связь. Ты — узел. Откройся — и станешь целым.

Тайра, опираясь на посох, выдвинулась вперёд. Лицо её иссечено морщинами, глаза полны огня.

— Не верь! — закричала она. — Это не выбор, это подмена! Они всегда так делают — предлагают, но на самом деле отбирают!

Разлом дрожал, и фигуры внутри становились отчётливее. Я видела теперь не только родителей, но и других. Людей из племени, которых я знала. Руну, Латта, охотников, погибших на вылазках. Их лица были такими живыми, что горло сжимало от боли.

— Мы скучали по тебе, — произнесли они в унисон. — Вернись к нам. Всё будет, как прежде.

Мик закричал, отчаянно:

— Это ложь! Они мертвы! Ты же знаешь!

Но образы шагали ближе, их глаза сверкали мягким светом. И этот свет был слишком похож на надежду.

Ирина, всё ещё ползшая ближе к трещине, вдруг замерла. Её руки вцепились в пол, лицо застыло в судороге.

— Они… они обещают мне покой, — шептала она. — Я не могу больше. Я устала…

И тьма внутри разлома протянула к ней руку. Длинные пальцы коснулись её лба. Ирина вскрикнула и обмякла, падая на пол, словно выжата до капли.

Я вздрогнула, сердце сжалось.

Голос грохнул снова:

— Ты видела. Это не смерть. Это возвращение.

Свет браслета на моей руке усилился, лучи резали тьму. Разлом трепетал, и тени внутри извивались, словно не могли выдержать сияния.

— Лена! — снова Мик. Его глаза блестели от слёз, но голос был твёрдым. — Я — настоящий. Они — нет. Смотри только на меня.

Я всмотрелась в него, и в этот миг разлом ожил ещё сильнее. Всё пространство задрожало, стены зала покрылись трещинами, потолок застонал. Сердце било так громко, что казалось, оно сейчас прорвёт землю и вырвется наружу.

И вдруг тьма внутри трещины сменилась. Там проступил не силуэт людей, а нечто большее. Огромная фигура, чёрная, вытянутая, с бесчисленными руками и лицами, сменяющими друг друга, как маски. Оно наклонилось к разлому, и воздух стал горьким, как ржавчина.

— Войди, — произнесло оно. — Только так ты узнаешь правду.

Я шагнула. Нога зависла над линией трещины. Сердце билось так, будто моё и чужое слились в одно.

Мик вцепился в меня, рванул назад, закричал:

— Нет! Ты потеряешься!

И в этот миг послышался новый звук. Сквозь гул Сердца пробился другой ритм. Тонкий, как стук часов. Сначала тихий, потом всё громче. Он исходил не из зала и не из разлома. Из браслета.

Часы. Тиканье. Мамины часы, которые я слышала в детстве, засыпая на её руках.

Это тиканье прорезало всё. И голоса в разломе зашипели, словно их обожгли. Фигуры отпрянули, а тьма заколебалась.

— Это невозможно… — загремел голос Сердца.

Я смотрела на браслет, который светился ярче, чем когда-либо. И знала: это не просто ключ. Это — защита.

Тиканье становилось громче. Сначала — лёгкий отзвук, потом — удары, такие явственные, что каждый звук будто разрывал пространство. «Тик. Так. Тик. Так». Словно весь зал превратился в гигантские часы, и каждая их стрелка отсчитывала не время, а последние секунды иллюзий.