Тьма на орбите

Гул пошёл по площади. В висках звенело.

«Скажи. Дай приказ. И всё кончится».

Но если я скажу — чей голос будет звучать? Мой? Или города или возможно тех других?

Толпа ещё дрожала от недавнего испуга, но страх у людей быстро таял, уступая место жадности. В глазах уже не было сомнения, только голод и ярость. Казалось, что их нутро зовёт сильнее, чем любые мои слова.

— Откройте! — закричал кто-то из глубины. — Там еда, там вода! Нам нужно жить!

И крик подхватили десятки глоток. Люди толкались, давили друг друга плечами, тянули руки к створкам. Я видела, как дрожат их губы, как у многих по щекам катились слёзы. Но это были не слёзы боли, а слёзы жадности.

Мик стоял рядом, вцепившись в мою ладонь, словно боялся потерять меня в этом гуле. Его пальцы были ледяными.

— Они нас не услышат, — прошептал он. — Сейчас ничто их не остановит.

И тут двери вздрогнули.

Гулкий, металлический звук раскатился по площади, заставив сердца пропустить удар. Люди замерли, переглянулись — а затем бросились вперёд, визжа и хрипя, будто стадо зверей, почувствовавших запах крови.

Створки разошлись сами.

Медленно, с мерзким скрежетом, будто кто-то сдирал кожу с металла, они раскрывались в стороны, впуская в темноту.

И оттуда пахнуло.

Запах был не просто затхлым. Он был сладковатым, густым, приторным, как будто внутри хранили не еду, а гниющие тела. В горле пересохло, желудок скрутило спазмом.

— Это ловушка, — выдохнула я, и голос дрогнул. — Не входите.

Но толпа не слушала. Люди уже тянулись внутрь, переступали через порог, и их лица светились не страхом, а восторгом. Как будто запах этот для них обернулся амброзией.

Огнар шагнул вперёд, поднял топор и рявкнул: — Стойте!

Толпа послушалась его лишь на миг, но в этот миг я почувствовала, как город смеётся. Смеётся в каждом эхе, в каждом скрежете, в каждой дрожи воздуха.

«Дай им. Пусть войдут. Пусть узнают, что значит моя милость».

— Лена — голос Мика дрогнул. — Сделай что-нибудь.

Воздух вокруг сгущался, становился вязким. Всё плыло перед глазами, словно мир утонул в тёмной воде. Толпа стояла на пороге, готовая рвануться в эту зияющую пасть.

Я подняла руки. Не было сил говорить громко, слова сорвались шёпотом: — Остановитесь.

Люди застыли, застыли даже в позах шага, с вытянутыми руками.

Но двери продолжали раскрываться.

И изнутри на миг мелькнул свет — бледный, пульсирующий, словно внутри били огромные живые сердца.

Я почувствовала, что они смотрят на меня. Не люди. Не племя. Не даже толпа. А то, что скрывалось за этими дверями.

«Войди», — прошептал голос. — «Войди и узнай».

Шаг за шагом двери разошлись до конца, и тьма перед нами стала звать так, будто внутри кто-то раскрыл объятия. Толпа хлынула вперёд, ломая строй, срываясь с места, как вода после прорыва плотины. Люди кричали, рвали друг друга за волосы, падали и поднимались снова, лишь бы успеть первыми.

Я почувствовала, как всё внутри сопротивляется — хотелось развернуться и убежать. Но ноги сами шагнули внутрь.

Первое дыхание воздуха внутри оказалось пыткой. Он был густой, сладковато-тяжёлый, как пар над гниющим фруктом. Запах липнул к горлу, будто хотел поселиться там навсегда.

— Здесь не еда, — прошептал Мик, прикрывая рот ладонью. — Это не похоже на склад.

И он был прав.

Внутри не было привычных стеллажей, металлических полок, контейнеров. Вместо этого — ряды тёмных стен, пульсирующих, словно в них текла кровь. Яркие полосы пробегали по ним, медленно перетекая, как огонь под кожей.

Толпа не замечала. Люди бросались к стенам, прижимались к ним, словно пили невидимую влагу. Их лица вытягивались, глаза закатывались. Кто-то начинал рыдать, кто-то смеялся. Слышался влажный чавкающий звук.

— Они сходят с ума, — выдохнула Тайра, и её голос дрожал.

Огнар рванул за руку мужчину, уже приникшего к стене. Тот огрызнулся, как зверь, вырываясь, и глаза его были пусты.

— Отойди! — взревел Огнар, но тот кинулся на него, царапая ногтями, визжа.

Топор сверкнул — и тело упало, подёргиваясь, будто в нём ещё жил чужой ток.

Толпа взревела. Часть ринулась к полкам, которых не было, хватая воздух, словно находили хлеб и мясо. Другие падали на колени, обнимая стены, будто это были матери, вернувшиеся из мёртвых.

И тут я увидела: то, что они «брали», исчезало в их руках. Куски хлеба растворялись, бутылки воды таяли, оставляя на ладонях слизь.

— Иллюзия, — прошептал Мик. — Они видят то, что хотят.

Я стиснула виски руками. Голоса стали громче, они били волнами, звали, манили.

«Ты тоже голодна. Ты тоже хочешь. Ты нужна мне. Войди глубже. Дотронься».

Кровь застучала в висках. Всё тело ныло от напряжения, но ноги вели дальше, к самому центру этого чёрного зала.

Там пульсировал свет. Бледное сияние, бьющее из пола, будто под тонкой коркой камня билось живое сердце.

Толпа металась, крики и смех сливались в дикий хор. Но в груди звучало только одно:

«Ты должна выбрать. Ты или они».

Толпа внутри склада уже не была людьми. Их лица искажались в звериные маски, голоса срывались на вой, а движения — на конвульсии. Они хватали воздух, рвали руками тьму, и им казалось, что они держат хлеб, мясо, бутылки воды. Но в следующий миг их ладони сжимали лишь слизь, которая капала между пальцев, оставляя на коже серые следы, похожие на ожоги.

— Это не еда! — закричала я, но меня никто не услышал.

Гул голосов Москвы стал громче. Он уже не шептал, а пел. В каждой стене, в каждом пульсирующем отблеске разливалась чужая музыка, ритм которой совпадал с биением моего сердца.

«Ты — часть меня. Дай им то, что они хотят. Ты можешь».

— Лена! — Мик дёрнул меня за руку, и его лицо мелькнуло в вихре хаоса, как единственный ясный островок. — Делай что-то! Сейчас!

Перед глазами вспыхнула сцена: мужчина из нашего племени, рыжебородый охотник, прижимал к стене женщину в сером городском комбинезоне. Она кричала, а он хрипел, словно пьян, и царапал руками по стене, сдирая с неё влажные куски и пытаясь их есть. Женщина завыла, как ребёнок, и в этот вой вплелся хохот других.

— Остановите его! — крикнула Тайра, но никто не двинулся.

Огнар бросился вперёд, ударил охотника рукоятью топора по лицу. Тот рухнул, но уже через миг вскочил снова, глаза его горели пустотой, рот был полон серой жижи.

— Это колдовство, — прорычал Огнар. — Это твой город, девка! Он их сводит с ума через тебя!

— Молчать! — Алаф оттолкнул его, подняв нож. — Ты не видишь? Она сама встанет против нас! Это не город, это она ведёт!

— Лжёшь, пес! — Огнар замахнулся топором.

И толпа, будто почувствовав искру, зашевелилась сильнее. Они ринулись друг на друга, не различая уже, где свой, где чужой. Крики и стоны переплелись, и тьма стала тесной от тел, запаха пота и крови.

Я шагнула вперёд. Слова сами сорвались с губ.

— Стойте.

Никто не послушал.

Тогда я подняла руки. Внутри всё горело, будто каждая жила воспламенилась от искрящегося тока.

«Используй меня. Дай им покой. Дай им приказы. Они — твои».

— Нет — выдохнула я, но тело само сделало шаг вперёд.

И крик сорвался из груди, больше не похожий на человеческий.

— Замрите!

Мир вздрогнул.

Толпа застыла. Люди остановились в тех позах, в которых были: кто-то с ножом у горла соседа, кто-то с обрывком стены у рта, кто-то с ребёнком, поднятым над головой. Их лица вытянулись, глаза расширились, но тела не двигались.

Мик стоял рядом, широко раскрытые глаза блестели от ужаса. — Лена ты что ты сделала?

Но я не могла ответить. Внутри было пусто, как после пожара. Голоса отступили, оставив лишь гул, и только стены продолжали пульсировать.

Я шагнула дальше, к центру зала, туда, где бился свет. Казалось, что это сердце города дышит под тонким слоем камня.

— Это ты, да? — прошептала я, и голос сорвался. — Ты играешь нами.

«Нет, — раздалось внутри. — Это ты играешь ими».

От этих слов кровь застыла в жилах.

Позади раздался крик. Один из замерших людей рухнул на пол. Его тело растворялось, будто в него всасывали невидимые щупальца из пола. Другой упал рядом, и с ним произошло то же самое. Их лица исчезли первыми, затем руки, ноги.

— Нет! — выдохнула я и вскинула руки. — Отпустите их!

И свет в центре зала вспыхнул ярче.

Толпа снова ожила — но не вся. Те, кого стены уже коснулись, исчезли бесследно. Остальные очнулись, завыли от ужаса и рванулись к дверям.

Я чувствовала, что это не мой приказ отпустил их. Город позволил, он так решил.

Огнар и Алаф стояли, тяжело дыша, и смотрели на меня с ненавистью, которой не было раньше.

— Видел? — прохрипел Алаф. — Она не просто оружие. Она — враг.

— Заткнись, — бросил Огнар, но в его глазах уже мелькнуло сомнение.

Я повернулась к ним, и голос сам сорвался с губ:

— Я — ваша царица.

Эти слова не были моими.

И когда они прозвучали, стены склада вздрогнули, и Москва засмеялась — моим смехом.