Трон Смуты
Когда шесть лет назад я оказался здесь с грамотой лекаря Иоганна из Голландии, внешность и возраст почти совпали с моими. Сорок лет. Темно-русые волосы до плеч, серые глаза. Высокий рост, два аршина и десять вершков или метр восемьдесят пять. Выбивался из среднего формата. К счастью, все, с кем дружил и работал, оказались довольно высокими.
Теперь я гораздо больше походил на голландца. Хотя не совсем. Почти белые с жемчужным блеском волосы до плеч. Кристально-прозрачные глаза. Белая кожа. Да, я получил способности, о которых и не мечтал, заплатив дорогую цену. И рассказать об этом никому не мог. Даже бывшим друзьям.
Боль сдавила левую сторону груди. Что же мне теперь делать?
– Не больно-то молодой для лекаря? – процедил из угла Палецкий.
Ну вот приехали. Наблюдательные все, как я посмотрю. Возраст был второй проблемой. После возвращения из Сибири, в поместье братьев промышленников Строгановых на Урале я впервые увидел собственное отражение. В большом венецианском зеркале, что висело в большой горнице.
Изменились не только глаза и волосы. Разгладились морщины, я выглядел лет на тридцать, даже чуть моложе. Лицо стало совершенно другим.
Вначале я просто радовался, что могу вернуться и больше не прятаться. Выписавшие смертный приговор адепты темного ордена не смогут меня опознать. Вот только своим я как теперь докажу, что я – тот самый лекарь, который подарил передовые технологии и организовал круг Креста?
– За какой надобностью ты под стенами Кремля-града Московского блуждал? – Колычев хорошо держал допрос, не срываясь на эмоции.
Ох, как сложно-то говорить со своими, как с чужими. Я так привык, что мы были по одну сторону. Всегда говорил свободно, не контролируя каждое слово. Откуда же я мог знать, когда уходил, что все закончится вот так?
Прошел почти месяц после моего возвращения в Москву. Тяжелые картины стояли перед глазами. В путешествии было легче. Внешность никого не удивляла, необычную речь всегда списывали на иностранную. Подумаешь, белые волосы и кристальные глаза. Чужестранец, кто тех немцев разберет?
– Я приплыл в Москву с архангельскими купцами, – начал я рассказ, строго следя за собственными эмоциями. – Первый раз Москву увидел с реки.
Промолчал, что по прибытии в столицу поразила необычная тишина. К моему прибытию в Москву прошла всего неделя со смерти государя, Ивана Грозного. Потом три недели я провел в каземате, ожидая смерти.
– На стенах Кремля было много ратников, вооруженных пищалями, – проговорил медленно. – Целый отряд, полностью готовый к обороне.
Я прекрасно знал, что говорить. Боковым зрением заметил, как Хворостинин, Палецкий и Крапивин сделали непроизвольно шаг вперед.
Усмехнулся про себя. Любые разведывательные данные на вес золота.
– На пристани у Всехсвятского моста была застава, – продолжал я спокойно. – Проверяли всех, купцов, товар, грамоты. Допрос был очень тщательным. Спросили кто я, откуда и куда еду? Я показал лекарскую грамоту. Все проверили. Пропускали дальше только тех, кто был в списках.
Разговаривать на языке этого времени я не научился, хотя старался. Окружающие понимали, что я говорю, переводя незнакомые обороты на свой манер. Сейчас иноземная речь, правда, была наименьшей моей проблемой.
Глубоко выдохнул. Как же тяжело сортировать информацию.
– Москва сильно изменилась, по сравнению с тем, как я запомнил в пять лет назад, – сказал в общем-то правду, постаравшись скрыть основное.
– Что сейчас диковинное увидел, лекарь? – Колычев умело вел допрос.
– В этот раз на улицах практически не было людей, – сказал я совершенно искренне. – Столица напоминала кладбище. Редкие прохожие смотрели строго в землю, никто не останавливался, не разговаривал.
Когда я сошел с пристани, шок и правда был сильнейший. В какой-то момент показалось, что Москва на строгом режиме. Хотя и на траур было не особо похоже. В воздухе буквально витал леденящий страх и тревога.
На похоронах государя Руси я не присутствовал в силу того, что находился в палате, приговоренный к смертной казни. Как-то не пришло никому в голову пригласить убийцу на траурную церемонию.
– Кремль напоминал гробницу, – сказал я медленно. – Когда подошел к Спасским воротам, увидел множество охраны, не только на стенах. Два ряда пеших стрельцов стояли с зажженными фитилями у пищалей, почти столько же стояло у Архангельского собора. Ворота в кремль никому не открывали, пройти можно было только через узкую цель под прицелом десятков пищалей.
Заметил злорадную ухмылку на лицах Хворостинина и Палецкого.
Под смертным приговором не сильно думалось. Осознание приходило только сейчас. Я понимал, что нахожусь в зоне «малого правления» страны, которое теперь было в оппозиции «большому» во главе с Годуновым.
«Темный орден торжествует, – со злостью подумал я. – Сына удалось спасти, но отца все же убили. Что за неведомое адское зелье-то применили?».
Тот факт, что Борис Годунов пытался всеми силами угодить ордену, я знал наверняка. Зря что ли три года играл в опасную двойную игру, выдавая себя за члена ордена? Зато мог спокойно доносить сведения своим.
«Иван Иванович, по сути, законный наследник, – пронеслось в голове. – Хвала вселенной, жив, но вынужден скрываться от Годунова и прихвостней».
Рассуждения прервали. Неожиданным совершенно заявлением.
– Грамота лекарская, тобою явленная, подложная, – сказал вкрадчиво Колычев, наклонившись ко мне. – Скажи, откуда бумага сия у тебя?
Меня словно током ударило. Я уставился на Колычева, не в состоянии отвести взгляд. Святые угодники! Так вот в чем дело! Идиот, что тут сказать.
Как можно было попасться на собственной грамоте! Знал же, что выгляжу по-другому! Столько грамот подделывал, мог же и себе выписать любую бумагу. Зачем в Москве старую-то показал? Ученый называется.
С одной стороны, было приятно. Я понял почему меня выдернули с каземата. Находящиеся в комнате знали, что чужеземец невиновен в убийстве государя. И догадывались, кто убил. Однако дело было не только в этом.
Судя по паролю, люди верные «малому правлению», были везде. Тайному сыску быстро донесли, что какой-то молодой иностранец разгуливает с грамотой лекаря Иоганна, которого Колычев прекрасно знал. Лично. Глава сыскных дел и грамоту мою видел неоднократно. Быстро выявили подлог и привезли ложного лекаря, то есть меня. Неплохо тайный сыск наладили.
С другой стороны, как мне теперь выкручиваться-то?
– Отвечай, чужеземец, грамота сия как к тебе попала? – не ожидал что вступит Крапивин, который подошел к лавке и смотрел сверху вниз.
Ситуация опасная, почти такая же как с обвинением в убийстве.
Нет, ну надо же было столько пройти и попасться на такой мелочи!
В грамоте на обратной стороне было написано: «власы русы, очи серы», собственно, русые волосы, серые глаза. Сейчас же на лавке сидел слишком молодой лекарь, с белым почти волосами и ледяным прозрачным взглядом.
Ни разу не похоже. Дурак, других слов не было. Грамота из пропуска превратилась в улику. Паспортов не было в шестнадцатом веке, поиск преступников работал по приметам. Несоответствие было страшнее, чем отсутствие документов. Теперь нужно доказать, что я не шпион. Что еще хуже, нужно убедить всех, что я не колдун, умеющий менять внешность.
«Второе не так уж далеко от правды, – пронеслась мысль. – Я и есть колдун, изменивший внешний облик. Правда, не могу рассказать, как».
– Грамота моя, выдана для службы государевой на Руси, – вздохнул я.
Вести дальше игру сил не было. Сознание медленно гасло. Разум сдавался от отчаяния, боли и усталости. Не хватало еще быть убитым своими, с кем прошел нечеловеческие испытания и образовал секретный круг.
– Я лекарь Иоганн, прислан из Голландии, – повторил я привычное.
– Ты не истинный лекарь! – в голосе Крапивина послышалась угроза.
Я вжался в лавку, лихорадочно соображая, что же мне теперь делать? Боль усилилась. Вместе с возмущением в голосе боярина прозвучала настоящая боль. Которая легко передалась мне. Я не знал, сколько продержусь. Скрываться от близких людей оказалось тяжелее, чем я думал.
– Нельзя быть истинным или ложным лекарем, – непроизвольно вырвалось. – Можно быть умным или глупым. Я, как видно, из второй партии.
Раньше на подобную фразу я услышал бы бархатистый веселый смех Крапивина, всегда источающего тонны жизненной энергии. Шутить он умел намного лучше меня. Сейчас же боярин дернулся как раненый сокол.
– Сознайся, что убил лекаря и взял его грамоту! – выкрикнул Крапивин, который сделал еще шаг ко мне, пронзая гневным взглядом.
Он никогда не отличался такими качествами, как сдержанность. Одного удара хватило бы, чтобы я месяцами потом лечился. Сильное и натренированное конной ездой тело против тщедушного, худого лекаря.
Ну вот приехали! Сейчас обвинят в убийстве меня самого.
– Да я и есть тот самый лекарь! – прокричал я в ответ, вскочив резко с лавки, сорвавшись от бессилья, отчаяния и захлестнувшей злости.
Можно ли в крик вложить последние оставшиеся силы? Конечный прорыв. В глазах резко потемнело. Я судорожно вдохнул, думая только о том, чтобы не упасть в обморок. Некрасиво будет при всем честном народе.
Все. Теперь можно выдохнуть. Пусть лучше рубят голову. Дурацкая игра получается, вообще без правил. Не смогу я постоянно притворяться.
Удивился странной тишине. Оглянулся по сторонам. Пока шла наша перепалка с Крапивиным, все подошли ближе. Смотрели на меня и молчали.
Говорят, именно голос подделать невозможно. Наверное, что-то показалось знакомым. Тишина стала буквально звенящей.
Мутным взглядом я обвел комнату. Хворостинин напрягся, наклонившись вперед и сжав скулы. Палецкий пристально смотрел, не отводя взгляд. Колычев в задумчивости прищурился. Крапивин осматривал меня сверху донизу цепким взглядом. Я же думал только о том, как не упасть.
– Какие доказательства предъявишь? – первым также отреагировал Крапивин, уставившись на меня горящими глазами с неприкрытой угрозой.
Глава 3
Вот и начался разговор. Хотя бы сразу не ведут голову рубить. Я физически ощущал, как ледяной ком в середине груди начинал медленно таять. Все остальные молчали, включая главу тайного сыска Колычева.
– Тебе доказательства нужны? – усмехнулся я, выравнивая дыхание и пристально посмотрев в глаза боярина. – Не переживай, есть у меня.
Крапивин слегка отклонился назад, продолжая осматривать меня с ног до головы, словно редкое насекомое огромного размера. В глазах боярина плескалось сомнение. Меня же снова пронзила боль. На вязкой почве отчаянной надежды мелькало: «а вдруг?». Сердце сжалось от дикой тоски.
Я медленно вытащил из-под рубахи за плотный шнур большой серебряный крест, который никогда не снимал. Необычный. Размером один вершок, пять сантиметров, полностью квадратный. Все четыре стороны широкие и равные по размеру. Вся поверхность лучей была испещрена выпуклыми серебристыми линиями, похожими на витиеватые узоры. На самом деле секретные алхимические символы. Такое не подделать.
– Эка невидаль, лекаря спровадил, крест нательный и прикарманил, – проговорил хрипло Крапивин, не сводя глаз с уникального украшения.
Хорошая попытка. Три года назад не я, профессиональный химик, но именно Крапивин увидел символы на конце каждого луча. Алхимические знаки четырех очень редких элементов. Что и позволило мне позже создать бесценный раствор. Точнее сказать, всего было пять элементов.
В центре креста была необычная капсула, похожая на запаянное стекло. Внутри переливалась густая темно-рубиновая жидкость. Кровь.
– Я никого не убивал, Крапивин, – устало сказал я, эмоций оставалось все меньше. – Крест мне подарил блаженный отрок, Елисей, сын купца Петра.
Что-то промелькнуло в синих глазах. Как сильно он хотел поверить!
– Помнится мне, однажды я держал этот самый крест прижатым к твоему простреленному насквозь животу, – решился я на последний шаг, подойдя вплотную к Крапивину и пристально посмотрев в глаза. – В Ревельской крепости у лазарета. Шансов выжить у тебя не было. Только ты встал на следующий день. Живой и здоровый. Про бабку свою рассказал, что была сильно худой, с белыми волосами и прозрачными глазами. Помнишь?
Тело Крапивина натянулось, как струна. В темно-синих глазах заметался огонь, волны боли стали физически ощутимыми. Но я не отвел взгляд.
Что-то мелькнуло. В самой глубине. Слабая искра. Он продолжал смотреть. У меня же и выбора другого не было. Сейчас или никогда.
Блеск в глазах Крапивина достиг апогея. Конечно, настоящий лекарь мог рассказать мне все это перед смертью, если я его убил. К моему счастью боярин всегда верил своему сердцу больше, чем разуму. Это меня и спасло.
Как много могут сказать скупые мужские объятия! Крапивин сделал шаг и крепко обнял. Целое море отчаяния и боли исчезли в одно мгновение.
– Лекарь! – прошептал Крапивин, не сводя с меня глаз.
– Кости только не переломай, – отшутился я, с трудом сдерживая слезы.
Вот, наконец, и тот самый заливистый хохот. По которому я так скучал.
– Все твои лекарские штучки? – прищурившись насмешливо спросил Крапивин, пристально оглядывая переливающиеся перламутровым блеском волосы, доходившие до плеч, и сильно помолодевшее мое лицо.
– О да, Крапивин, те самые лекарские штучки, – невольно улыбнулся я.
Все это время остальные молчали. Я знал про всех, стоящих в комнате. То, чего даже перед смертью ни один человек не рассказал бы. Не успел бы.
Справа почти вплотную подошел Палецкий. Уж с ним я был знаком практически с первого дня. Не раз он спасал меня от смерти. Как и я его.
– Однажды я видел, как горел труп бесовского лекаря, Бомелия, – начал я тихо, повернувшись и посмотрев прямо Палецкому в глаза. – Хотя он и заслужил собачью смерть. Пытался отравить государя Руси ртутью. Почти получилось. И про планы ордена черных алхимиков с гордостью рассказывал, как они жаждут уничтожить царский род и разрушить Русь до основания.
Палецкий сделал короткий шаг и порывисто обнял. Теплая волна медленно растапливала ледяной ком льда. Все переживания последних дней постепенно таяли в коротких, но искренних объятиях друзей.
Я никому так и не сказал, даже своим, что именно Палецкий пристрелил адского колдуна Бомелия. Носившего на руке печать «черного солнца». Той темной зимней ночью мы вместе стояли, пока огонь полностью не уничтожил мерзкий труп. Сохранив общую тайну. Про убийство без суда и следствия.
Я медленно переводил взгляд на Колычева, на Хворостинина, на Шевригина. Перед глазами замелькали самые ужасные картины, которые я пережил в этом времени. Холодный ужас поднялся вверх по позвоночнику.
Торжественный прием. Награждение ратников в Грановитой палате после победы. Падающий царевич, который отпил из отравленного кубка.
– Помню, как мы бежали в Крестовую палату, – я намеренно чеканил каждое слово. – Когда мы захлопнули дверь, царевич уже не дышал.
Гробовая тишина сопровождала мой необычный рассказ. Как будто это было вчера. Мерцающий свет от восковых свечей, тяжелое дыхание Палецкого и Крапивина, которые бегом несли уже неподвижного царевича.
«Царевич не дышит!» – пронесся в голове отчаянный крик.
Такое я не забуду никогда. Пространство палаты сжалось до одной точки. Я принимал самое сложное решение в своей жизни. Сейчас могу снова подтвердить, что другого выбора не было. Я сделал то, что должен был.
– Тогда я и достал сосуд, – продолжал я намного тише. – Мы влили каплю в горло молодому государю, и он быстро оправился от смертельного яда. Каждый из нас сделал небольшой глоток. Вы поверили мне тогда. В отчаянии мы поклялись стоять до самого конца, защищать свою страну до последнего вздоха от врагов извне и от предателей внутри.
Реакции я и не ждал. Болью отдавалось каждое слово.
В той палате мы и встали в круг. Измотанные походами и постоянной борьбой с мощнейшим орденом «черное солнце». Сил оставалось все меньше.
Мы не знали, кто из своих в следующий раз воткнет нож в спину. Адепты были повсюду, в том числе среди руководителей государства и русской армии. Я физически и морально был истощен двойной игрой. Пытаясь разведать планы темного ордена, я расплачивался собственным рассудком.
– Не все испили живой воды, но чаша не опустела! – четким голосом проговорил воевода Хворостинин, не сводя с меня глаз.
Я слегка улыбнулся. Воспоминания одновременно наполняли и болью, и радостью. В Крестовой палате, предотвратив страшное убийство, я и принял решение. Мне удалось сделать редчайший эликсир, за которым гонялись все силы мира. Смешно, что черные алхимики окружали все это страшной тайной. Не было никакой мистики, чистая наука. Сложнейшая процедура. И только мне удалось раздобыть пятый элемент – кровь редкого северного народа.
– Мы тоже создадим свой круг, – повторил я в точности, что сказал тогда. – Если враги создали сильный орден, чтобы уничтожить Русь, мы создадим нерушимый круг Креста. И посвятим все силы, чтобы противостоять на равных. Мы будем бороться за свою страну до последнего вздоха!
– Да пребудет с нами сила Креста! – сказал я громко и четко.
– Да пребудет с нами сила Креста! – среди хора знакомых голосов услышал глубокий мелодичный баритон.
Резко обернулся. В палату, пока я рассказывал свои истории, зашел наследный государь, молодой Иван Иванович. Царевич знал, что три года назад «тот самый лекарь» спас ему жизнь, и вместе со всеми дал вечную клятву защищать свою страну. Убедить бы еще царевича, что это я и есть.
– Ты, лекарь, жизнь мне спас, и Отечеству многими делами послужил, – голос молодого государя разливался по палате мелодичным звоном. – Достоин великой чести. Весьма рад, что воротился живой и невредимый.
Вот не ожидал. Иван Иванович быстро подошел, пристально посмотрел и протянул руку, которую я в полном недоумении пожал. Огромная честь по законам того времени. Я ошеломленно поклонился, не зная, что сказать.
Я имел честь наблюдать Ивана Ивановича в военных походах. Великая доблесть и непоколебимая храбрость. Невольно поежился. Все это сейчас работало против меня. Царевич отступил шаг назад и продолжал наблюдать.
Стальной взгляд ясных глаз молодого государя пронзал насквозь. Не хотел бы я оказаться царевичу врагом. Люди с такой внутренней силой все отдадут за друзей. Врагов же сравняют с землей и не задумаются.
Подошел Хворостинин, и также как Палецкий порывисто обнял.
– Слава Богу милостивому и вправду жив, – проговорил воевода.
Колычев встал с лавки, когда еще произносил секретный пароль. Сейчас подошел и пожал руку, продолжая при этом внимательно изучать. Хотел спросить, что не так, но тут подошел Шевригин и протянул руку.
– Мы все от того сосуда испили дивного зелья, но не переменились, как ты, лекарь, – Крапивин редко обращал внимание на нормы и правила.
– Изменения внешности и не должно быть, – спокойно ответил я. – Мои перемены не имеют отношения к зелью, которое все выпили.
– Какие тогда перемены зелье дает? – немного разочаровано спросил Крапивин, продолжая пристально меня осматривать с головы до ног.
Вопрос задел за живое. Тогда у меня не было времени объяснить, после исцеления царевича, все поверили мне на слово и сделали глоток.
– Ну, во-первых, мы не можем заболеть никакой заразой, – сказал я уверенно то, что знал наверняка. – Есть и другие последствия.
– Какие, лекарь? – серьезно спросил Палецкий.
Что же мне везет так на сложные ситуации? Только что выпутался от смерти, вроде бы доказал своим, что я – это я. Надо же грамотно ответить. Чтобы не поволокли сразу сжигать на костре, как злостного колдуна.
– Я долго изучал бумаги царского лекаря, Бомелия, – начал я издалека. – Много беседовал с монахом Старицкого монастыря, блаженным Корнелием.
– Брось, лекарь, круги точить, – импульсивный Крапивин быстро высказал мнение остальных. – Полно отнекиваться. Что зелье то дает?
– Точно не знаю, – покачал я головой. – Я нашел все части рецепта и самый редкий элемент. Зелье защищает тело, лечит от всех болезней.
– Ох ты Господи, да я триста лет проживу! – воскликнул удивленный Крапивин. – Диво дивное! Будто сказочный завороженный!
Улыбнулся даже сдержанный Шевригин. Я покачал головой, скрывая улыбку. Крапивин в общем-то был самим собой. Веселым и жизнерадостным.
– Про триста лет ничего не могу сказать, – покачал я головой. – И никакое зелье не поможет, если тебя саблей проткнут или пулей прошьют. Раствор помогает лечить ранения, как тогда в Ревеле, но не спасет, если тебя на части изрежут. Или голову отрубят. Нужно быть осторожным!
При упоминании отрубленной головы сам вздрогнул. Буквально сутки назад я был уверен, что не выберусь, и меня казнят, как цареубийцу.
– Зелье сие от всякого недуга спасает? – переспросил Шевригин.
– Думаю, что да, – перестал я выкручиваться.
Раствор вовсе не был мистическим. Но объяснить точнее я не мог. Если мозга профессора медицины с трудом хватало, что уж говорить про остальных.
– К сожалению приготовить зелье второй раз не получится, – посмотрел я на Шевригина. – Понимаю, что раствор можно выгодно использовать. Но нужных частей больше нет. Я не смогу сделать напиток еще раз.
– И пожалуйста, все это должно держаться в строжайшей тайне! – я слегка повысил голос. – Члены ордена «черного солнца» при одном упоминании о том, что у меня возможно получилось, будут гоняться за нами вечно. Сейчас и так проблем достаточно, чтобы еще и от этих крыс бегать.
Обвел глазами стоящих вокруг. Хворостинин высказался за всех.
– Перед Богом и государем поклялись тайну хранить, – серьезно проговорил воевода. – Никто никогда не проведает, меж нами останется.
Я удовлетворенно кивнул. Устал я смертельно, но было много вопросов. Главное чего я не понимал, так это почему после смерти Ивана Грозного наследный государь прячется в Старицком монастыре? Пусть и укрепленном.
Сильно хотелось узнать, что вообще происходит. Помешал Крапивин.
– Лекарь, да ты нынче красавец писаный! – все это время боярин не сводил с меня глаз, теперь же еще и обошел вокруг, окидывая взглядом, как породистую лошадь. – Словно с иконы сошел. Девки следом ходить будут!
Я не выдержал и громко расхохотался. Боярин в своем репертуаре. Рассмеялись все, даже царевич. Наверное, всем нужна была такая передышка, когда можно было просто подурачиться, и не думать об опасности.
– Крапивин! – попытался изобразить возмущение.
– Чего? – удивленно вскинул брови Крапивин. – Смотри, какой молодой! Как с картины сошел. Очи девичьи, что светоч, слепить будешь!
– Завидуешь? – боярину я всегда отвечал так же, с иронией.
– Ха! – хмыкнул Крапивин. – Я и сам молодец хоть куда! Не хуже твоего.
Кстати, это было правдой. Кроме лихой удали и сильного ума, Крапивин отличался потрясающей красотой. Темно-синие сверкающие глаза, блестящие черные волосы, идеальная фигура от постоянных конных тренировок. Да, выигрывал явно боярин, я же напоминал бледную тень настоящего светила.
– Не волнуйся, твоих барышень не буду переманивать, – вздохнул я. – Куда мне с истинным красавцем тягаться? Переживу как-нибудь.
Веселье казалось коротким, как вспышка пламени. Но даже и этого оказалось достаточно, чтобы хоть немного согреться. Таковы были законы круга. В центре разверзшегося ада, убийства государя Руси и захвата власти, мы создавали маленький островок, где можно было хоть немного передохнуть. Невысказанный вопрос – что же мы будем делать дальше, висел в воздухе.
– До того переменился, что ни роду, ни племени не сыскать, – прервал веселье серьезный голос Колычева, который тоже меня рассматривал. – Преобразился так, что свои не признали. Чужие и подавно не распознают.
Шевригин кивнул. Сказано было явно не с целью похвалить. Липкий холодок пополз по спине и вонзился в левую лопатку. О нет! Ни за что. Только не все сначала. Выглядел может я и молодо, только в душе нес столько боли, тревоги и отчаяния, что хватило бы на древнего измученного старика.
Видно, неподдельный ужас отразился на моем лице, потому что Колычев промолчал. Однако я знал, что это временная отсрочка. И понимал, что предложат. Такое уникальное стечение обстоятельств грех было не использовать. На пользу страны. Самое странное, я знал, что соглашусь.
Несмотря на постоянный страх и ожидание провала.
Сейчас просто не хотел об этом еще думать. На удивление руководители государства в сложнейшей ситуации обладали природным тактом.
– Лекарь с плахи смертной снятый, от казни уцелел да в пути-дороге изможден вконец, – проговорил обеспокоенно Палецкий. – Вон из сил совсем выбился, на ногах едва стоит. Надобно отдохнуть, после вести разговоры.
«Спасибо!» – внутренне возликовал я. Силы и правда были на исходе.
Все закивали, соглашаясь с Палецким. Наверное, я производил удручающее впечатление. В глазах и правда уже двоилось. Столько эмоций да за такой короткий срок. Я даже не помнил, когда последний раз ел.