Шторм

Валера, вдохновлённый новостью о гараже с машинами, уже вовсю фантазировал вслух. Он придумывал, как подключит дополнительные аккумуляторы, как модернизирует электронные «мозги» для балансировки, зарядки и защиты. Глаза его горели, руки жестикулировали, расплёскивая остывший чай.

— А камеры! — воскликнул он, ткнув ложкой в сторону Семёна. — В машинах же везде камеры заднего, переднего вида! Если парочку таких раздобыть да понатыкать вокруг подвала — мы ж любого «дикого» за версту увидим! И «штыков» тоже!

Семён, дремавший до этого в своём углу, приоткрыл один глаз.

— Камеры, говоришь? — хрипло усмехнулся он. — Ты бы ещё «умный дом» предложил поставить.

— А что? — не понял Валера. — Технологии же работают!

— Работают, — согласился Семён. — Пока Шторм не придёт. Я когда в плену у «штыков» был, они тоже пытались всё электроникой обвешать. Датчики движения, камеры, сигнализации. — Он сплюнул в угол. — Первый же приличный Шторм всё это хозяйство к чертям сжёг. Там, говорят, радиация сквозь кремний прошивает так, что микросхемы просто... — он щёлкнул пальцами, — перегорают.

Валера замер с открытым ртом.

— Точно, — нахмурился он. — Я же сам читал, и сколько раций сгорело у нас. Обычные микросхемы с радиацией не дружат. Там специальные нужны, радиационно-стойкие. А их только для космоса и военных делали. И стоили они как самолёт.

Валера поник.

— Так... — начал он неуверенно, — а если на время Шторма камеры убирать? Внутрь заносить?

— Валера, — устало вмешался Петрович, до этого молча слушавший разговор. — Ты на ровном месте задачу усложняешь. Ставить, убирать, ремонтировать — для этого каждый раз наружу вылезать надо. А мы и так на счету, каждый выход как в бой идём. — Он покачал головой. — Я Семёну больше доверяю. И его системе паролей. Электроника сдохнет, или отключится не вовремя. А Семён не сдохнет. И его пароли надёжнее твоей электроники.

Валера окончательно приуныл, уставившись в пустую миску. Ложка застыла в руке, взгляд ушёл куда-то внутрь себя — в те тёмные закоулки сознания, где рождаются решения.

Прошло несколько секунд. И вдруг что-то изменилось в его лице.

— Идея! — прошептал он, и в этом шёпоте было столько электричества, что все за столом невольно подняли головы. — Я знаю, как сделать видеонаблюдение и не заморачиваться с постоянным обслуживанием!

Он заулыбался — той самой улыбкой, которая появлялась у него только в моменты настоящего озарения, когда сложная техническая задача вдруг находила своё элегантное решение.

— И радиация кремний бить не будет, и провода тянуть наружу не надо!

Петрович приподнял бровь. Это было высшей степенью заинтересованности.

— И будет Семён сидеть за пультом, в тепле, в безопасности, — размечтался Валера, уже видя перед собой готовую схему. — Не надо ему постоянно в «серую» нырять, у перископа радиацию хапать почём зря.

— Да не томи ты уже, — не выдержал Петрович. — Что за идея? Если и впрямь годная, да ещё и Семёну здоровье сбережёт — почему бы и нет. — Он обернулся к Семёну, на лице которого читался явный скепсис. — Правда ведь?

Семён промолчал. Все уставились на Валеру.

— Надо встроить в перископ, в окуляры, матрицу от зеркального фотоаппарата, — выпалил Валера, загибая пальцы. — Вы как-то принесли штук пять разных. И несколько сервоприводов, чтобы дистанционно управлять можно было. Снаружи ничего городить не надо — всё внутри. А если сломается — можно по старинке, самому к окуляру подойти.

Петрович задумался, представляя картинку: Семён сидит в гостиной, уставившись в монитор. Рядом — Вера, Ирка. Тоже смотрят. Хорошо это или плохо, он пока не решил, но то, что Семёну не надо будет сидеть в «серой» и ловить лишнюю радиацию, — это уже безусловный плюс.

— Ну — подал голос Семён, растягивая слог. — На случай если заболею, или ещё чего, и надо будет кому другому за дверью следить

Он тоже задумался. Представил себя в гостиной, с кружкой чая, перед монитором. Тепло, сухо, безопасно. И главное — он всё ещё на посту. Всё ещё страж.

— Я не против, — вынес он вердикт.

— Молодец, Валера! — Петрович хлопнул ладонью по столу. — Ты помозгуй, схемы набросай, чего понадобится — напиши. Попробуем натаскать!

Валера кивнул, и в его глазах уже горел тот самый огонёк, с которым он брался за любую работу.

— Будет сделано!

— Ладно, — сказал Петрович, меняя тему. — А что у нас по фильтрам для вентиляции? Надолго ещё хватит?

Валера поднял голову, и голос его утратил всякий энтузиазм:

— Месяца два-три. Может, четыре, если пепла много не будет, и экономить. — Он поскрёб ложкой по тарелке. — Их тоже... кровь из носу нужны. Я даже не знаю, что сейчас важнее: диоды, фильтры, аккумуляторы или что по электрике.

Петрович тяжело вздохнул и добавил последний штрих к общей картине уныния:

— И не забывайте, что нас недавно засёк незнакомец в белом скафандре. Прямо во время смены фильтров. Так что теперь каждая вылазка — как по минному полю. А ты — «камеры менять».

Обед окончательно превратился в гнетущее молчание.

Мысли о незнакомце, об изношенных фильтрах, о синих диодах, которых нет, о гараже с аккумуляторами, до которого ещё надо дойти и вернуться, — всё это висело в воздухе гуще дыма от буржуйки. Каждый думал о своём, но думали все об одном: как жить дальше.

Петрович отодвинул пустую миску и какое-то время сидел неподвижно, уставясь в стену. Потом резко поднялся, кивнул Матвею и жестом велел следовать за собой.

— Как закончишь, дуй в «жёлтую», — сказал он Матвею. — Есть дело для нас.

Матвей тут же вскочил, обернулся к Вере Павловне:

— Спасибо! Очень вкусно было!

И выбежал за Петровичем.

Вера Павловна посмотрела им вслед, покачала головой и принялась собирать пустые миски. Семён снова закрыл глаза, привалившись к стене. Валера остался сидеть, уставившись в одну точку.

Где-то за стенами выл ветер. А здесь, внизу, было тихо. Слишком тихо для того, чтобы это было просто спокойствие.

В «жёлтой» Петрович сказал надевать защитные костюмы. И после повёл Матвея не в «серую».

Они прошли мимо гудящих фильтров вентиляции — те тяжело вздыхали, как астматики, прогоняя сквозь себя отравленный воздух. Мимо бочек с конденсатом, собранным за долгие месяцы, — Валера называл эту воду «технической» и берёг пуще глаза. Чем дальше они уходили от жилого сектора, тем сырее становился воздух, тем гуще оседала на стенах плесень.

Петрович остановился у глухой бетонной стены. Матвей уже хотел спросить, зачем они сюда пришли, но тут старик нагнулся и, подсвечивая фонарём, указал на едва заметный проём в самом низу. Щель, не щель — скорее тёмный провал, скрытый в складках бетона.

— За мной, — коротко бросил Петрович и первым полез внутрь.

Матвей последовал за ним.

Тёмный коридор тянулся ещё метров двадцать — узкий, с низким потолком, заставленный какими-то ящиками и ржавыми трубами. Воздух здесь был спёртым, но без химической горечи — пахло только старой пылью и сыростью. Где-то в глубине отдавался звук ветра, и этот звук казался здесь единственным живым.

Коридор вывел их в заброшенную комнату.

Помещение было небольшим и полностью завалено старыми мешками с песком. Они громоздились вдоль стен, кое-где просевшие, лопнувшие по швам, рассыпавшие серые кучи. Сверху, на мешки, была навалена ржавая вентиляционная решётка — огромная, тяжёлая, с погнутыми прутьями.

На первый взгляд — просто куча хлама. Один из многих закутков подвала, куда никто не заглядывал годами.

— Помогай, — буркнул Петрович, уже ухватившись за край решётки.

Вдвоём они принялись растаскивать мусор. Мешки оказались тяжёлыми — песок намок и спрессовался за годы. Матвей пыхтел, обдирая руки о ржавые края, но молчал, понимая: это не просто так.

Когда последний мешок откатили в сторону, Петрович посветил фонарём вниз.

В полу открылся люк.

Небольшой, квадратный, сантиметров семьдесят. Металлический край почти сливался с бетоном — специально, чтобы не бросался в глаза. Петрович отошёл в дальний угол, пошуршал в куче какого-то старья и поднял длинный, самодельный ключ-трещотку. Продул его — пыль полетела во все стороны — и вернулся к люку.

— Смотри, — сказал он, подсвечивая.

В металле было едва заметное отверстие — щель, которую можно было принять за царапину или дефект литья. Петрович вставил ключ, налег всем весом и провернул.

Раздался звук.

Сухой, многослойный скрежет, от которого у Матвея по спине побежали мурашки. Будто открывался не люк, а старинный сундук с костями — медленно, со стоном, с визгом давно не смазанных пружин. Где-то в глубине механизма лязгнуло, щёлкнуло, и Петрович, кряхтя, приподнял крышку.

— Внутри не простой засов, — пояснил он, отдуваясь. — Тут механизм хитрый. Четыре стальных пальца, отходят в стороны, блокируют полотно люка со всех сторон. Без этого ключа не открыть.

Матвей заглянул в открывшийся проём.

Оттуда пахнуло холодом, сыростью и вековой пылью. Но не радиацией. Запах был знакомым, почти родным — так пахнут старые подвалы, заброшенные инженерные сети, всё то, что осталось от мира и не тронуто тленом.

— Запасной выход, — сказал Петрович негромко. — В коллектор. В случае пожара, завала или если «штыки» на пороге. Отсюда можно уйти далеко. Очень далеко.

Он замолчал, давая Матвею время осознать.

— Знают только я, Семён и Валера. — Петрович посмотрел ему прямо в глаза. — Теперь знаешь и ты.

Матвей смотрел на чёрный провал люка, на ржавые ступеньки, уходящие вниз, в темноту. Слушал, как где-то глубоко капает вода, и вдруг понял: ему только что открыли главную тайну убежища. Эту информацию не доверяют просто так. Это не просто «посмотреть». Это — посвящение.

Последняя, запасная артерия их маленького мира. Чёрный ход. Лаз для бегства, если основной вход будет перекрыт. Если «штыки» всё-таки найдут их нору и решат брать штурмом. Если случится то, о чём страшно даже думать.

Он кивнул. Молча. Твёрдо. Один раз. Он теперь не просто Матвей. Он теперь — хранитель тайны. Один из тех, кто знает. Один из тех, кто проведёт, если придётся бежать. Один из тех, кому доверяют жизнь.

— Спускаемся. — Петрович первым пролез внутрь, пролез за ним — Матвей.

Пространство за люком оказалось тесным вертикальным колодцем, метра три глубиной. К стене были приварены скобы — самодельный трап, ступеньки которого, казалось, намертво въелись в ладони через перчатки. Матвей спускался осторожно, нащупывая каждую опору, чувствуя, как под ногами скользит какая-то слизь.

На дне колодца их ждал ещё один лаз. Горизонтальный, уходящий в стену коллектора, затянутый чёрной, непроглядной тьмой. Петрович щёлкнул фонарём, и луч выхватил из мрака отполированный временем и бесчисленными телами бетон.

— Сюда, — сказал он и полез первым.

Его широкие плечи с трудом протиснулись в проём. Матвей услышал громкий скрежет ткани о бетон, звон свинцовой пластины на спине, задевшей за выступ.

— Тьфу, чёрт — донеслось из темноты. — Года два назад вползал как по маслу. Видать, обленились мы тут в тепле, обнаглели. Отъелись.

Матвей, протискиваясь следом, фыркнул прямо в шлем. Мысль о том, что в мире, где банка селёдки растягивается на неделю, а кошачий корм считается деликатесом, кто-то мог «объесться», была настолько абсурдной, что вызвала горькую, спазматическую усмешку.

— Не смейся, — донеслось из темноты. — Двигаться надо больше. На диване лежим в Шторм, норы свои редко покидаем. Мышцы дряхлеют, суставы затекают. Надо будет зарядку какую ввести в график. Или турник повесить. А то через год ты тоже не пролезешь.

Матвей ничего не ответил, но улыбка сползла с лица. В словах Петровича была своя правда. Выживание — это не только охота на «диких» и поиск еды. Это ещё и борьба с собственной плотью, которая, как назло, стареет, дряхлеет, разваливается.

Он выполз следом за Петровичем в коллектор.

Тоннель оказался невысоким, круглым, метра два в диаметре. Внизу, по дну, тянулась вонючая, но неподвижная жижа — всё, что осталось от подземной реки, когда-то бежавшей здесь. Воздух был тяжёлым, спёртым, с привкусом ила и ржавчины.

Матвей взглянул на запястье. Дозиметр лениво щёлкнул раз — и замер. Стрелка даже не дрогнула. Фон был в норме. Даже лучше, чем в их подвале.

Петрович поднял фонарь, осветил стены. Они были покрыты граффити — разноцветными, чёрными, оставленными кем-то из прошлой жизни. «Здесь был Колян», «Люся + Саша», «Цой Жив», «Нет войне», черепа, надписи, смысл которых давно стёрся. Вдоль стен тянулись толстые трубы коммуникаций, с которых свисали клочья изоляции, похожие на мохнатые щупальца.

— Надо ещё герметичность сливов проверить, — сказал Петрович, ворочая лучом фонаря. — Чтобы ни одна капля сюда не попала сверху. В последний раз мы всё битумом заливали. Валера сверху подавал. А я и Семён тут всё замазывали. Пришло время проверить, как оно тут всё.

Он подошёл к ближайшей стене, где из бетона торчали залитые чёрной смолой отверстия. Провёл пальцем по краю — смола держалась, не крошилась. Потом нагнулся, осветил снизу.

— Вроде цело, — пробормотал он. — А вот тут — Он показал на соседний стык. — Тут подтёки были. Сейчас поглядим.

Матвей подошёл ближе, подсвечивая себе. В тусклом свете двух фонарей стена казалась живой — разводы ржавчины, пятна плесени, старые трещины, залитые битумом. Он провёл рукой по одной из них — смола держалась крепко, но на ощупь была странно тёплой.

— Греется, — сказал он.

Петрович тут же насторожился, приложил ладонь.

— Точно. — Он выругался сквозь зубы. — Значит, там, с той стороны, что-то течёт. Нагревает стену. Если прорвёт — сюда польётся. И хорошо, если просто вода.

Матвей представил, что может течь по старым трубам. Химия. Кислота. Радиоактивная жижа.

— Перекрыть можно? — спросил он.

— Можно попробовать, — Петрович уже шёл дальше вдоль стены, освещая каждую трещину. — Надо сверху смотреть, откуда идёт. Но это потом. Сейчас просто проверим, где ещё такие места есть.

Они двинулись по коллектору, то и дело останавливаясь у залитых битумом стыков. Петрович объяснял, что в прошлый раз они с Семёном облазили всё вдоль и поперёк, замазали каждую щель. Но время, вибрация, перепады температуры делали своё дело.

— Вот, глянь, — Петрович показал на очередной шов. — Тут тоже тепло. И смола пошла трещинами. Надо будет переделывать.

Матвей кивнул, запоминая. В голове уже выстраивался план: принести битум, нагреть, заново залить. Но для этого надо было снова лезть сюда, таскать тяжести, возиться в этой духоте.

— Долго мы тут находиться будем? — спросил он.

— Ещё немного, потерпи, — ответил Петрович. — Пройдём до конца, посмотрим, что там. И обратно. — Он обернулся к нему. — Спешишь куда?

— Нет. Прикидываю, что можно сегодня успеть здесь сделать.

Петрович одобряюще кивнул.

Они пошли дальше. Где-то в глубине коллектора капала вода — мерно, как метроном. Где-то шуршало — может, крысы, может, просто ветер задувал в щели. Матвей ловил себя на том, что прислушивается к каждому звуку, но страха не было.

Был странный, почти забытый интерес. Как в детстве, когда залезаешь в подвал или на чердак и исследуешь неизведанное.

— А далеко этот коллектор ведёт? — спросил он.

Петрович остановился, обернулся. Луч фонаря на миг ослепил Матвея.

— Далеко, — сказал он. — К другим районам. К другим подвалам. К другим выжившим, если они там есть. — Он помолчал. — И к смерти, если не повезёт.

Матвей кивнул. Понятно.

Они двинулись дальше, и вскоре коллектор упёрся в завал. Груда битого бетона и ржавой арматуры перекрывала путь полностью. Дальше было не пройти.

— Здесь обрушение, — констатировал Петрович. — Давнее, ещё до нас. С той стороны, наверное, тоже кто-то жил. А может, и сейчас ещё живёт.

Он посветил в щели, но там было только чёрное, непроглядное ничто.

— Ладно, разворачиваемся.

Они пошли обратно. Обратный путь всегда кажется короче. Матвей уже не всматривался в стены, не прислушивался к звукам. Он просто шёл, считая шаги.

Петрович остановился, повёл лучом фонаря вглубь коллектора.

— Вон там, — он ткнул светом вправо, где тоннель уходил в плавный поворот, скрываясь во мраке. — Через триста метров — заброшенная насосная старого ЖЭКа. Там сухо, и есть вентиляционная шахта на поверхность. Можно пересидеть, если у нас в подвале «гости» устроят переполох.

Луч метнулся влево, в чёрную, зияющую бездну, уходящую в противоположную сторону.

— А вон там, через полкилометра — развилка. Один путь — на старую ТЭЦ. Но там давно «чёрная» зона, светится всё, даже воздух. — Он поморщился. — Другой — к реке. Но мосты рухнули, берега оползли. В общем, маршруты есть. Но

Петрович обернулся к лазу, из которого они только что выползли, и луч фонаря скользнул по его неровным, грубо обломанным краям.

— Но сначала в него надо влезть. И быстро. Не как сегодня, с матом и скрежетом. — Он почесал затылок. — Давай-ка померяем.

Он заставил Матвея несколько раз проползти туда-обратно, засекая время по старым часам с люминесцентными стрелками. Матвей пыхтел, царапал костюм о бетон, но лез послушно. Потом Петрович пролез сам, и это было зрелище.

Он кряхтел, чертыхался, как раненый медведь в капкане. Могучая грудина и свинцовый панцирь застревали на каждом сантиметре. Ему приходилось выдыхать, втягивать живот, извиваться ужом, чтобы протиснуться. Звук стоял ужасающий — скрежет металла о бетон, хруст, тяжёлое сопение, сдобренное отборным матом.

Когда он наконец вылез обратно, то сел на корточки у лаза, тяжело дыша, и вытер пот со лба грязным рукавом.

— Вот видишь? — выдохнул он. — Я — уже проблема. Ты — пока нет. Но через год станешь как я, если так и будем в норе сидеть.

Он постучал костяшками по краю лаза.

— Надо расширять. Сантиметров на десять вширь. Инструменты у Валеры есть. Но шума, Матвей, шума будет! — Он покачал головой. — Будто по этой трубе дьявол в чугунных сапогах пляшет. И свет. Придётся делать ночью, под шум Шторма. — Он тяжело вздохнул, и вздох этот прозвучал как стон. — Вопросов больше, чем ответов. Но делать надо. Потому что этот лаз — наша последняя ниточка. И она должна быть не ниточкой, а дверью. Чтоб даже я, старый жирный крот, пролез в нём без звука.

Он замолчал и щёлкнул выключателем фонаря. Абсолютная, давящая темнота поглотила их мгновенно. Только светодиоды на дозиметрах мерцали в такт — крошечные, зелёные глаза подземных жуков.

И тогда стали слышны звуки.

Где-то далеко, через несколько колен коллектора, мерно падала капля. Раз в полминуты.

Плюк.

Эхо разносилось по тоннелям, создавая жутковатую, размытую акустику. Казалось, что кто-то тихо шагает по воде в соседней галерее. Осторожно, медленно, крадучись.

Матвей замер, прислушиваясь.

— Слышишь? — прошептал Петрович, и его шёпот, многократно усиленный бетонным рупором, облетел вокруг них, вернулся с разных сторон.

— Слышу, вода капает. А может, не вода, — так же тихо ответил Матвей.

— И больше ничего не слышно, — сказал Петрович, и в голосе его прорезалась странная удовлетворённость. — И это хорошо. Значит, и правда, никто тут не шарится.

Он включил фонарь, подошёл к люку и потрогал массивный стальной засов на внутренней стороне — тот самый, что открывался уникальным ключом только изнутри.

— Этот замок его не взломать снаружи. Только выбить взрывом. А кувалдой бить — шума на весь район. — Он помолчал. — Так что пока тихо — мы в безопасности. Но

Он не договорил. Да и не нужно было.

«Но» означало появление незнакомца на балконе. «Но» означало, что тишина коллектора может в любой момент смениться не скрежетом взламываемой двери, а куда более страшным звуком. Лёгким, аккуратным скребком по металлу. Шёпотом в рации, от которого стынет кровь. Или просто тихими, уверенными шагами в этой самой темноте, в двухстах метрах от них.

Петрович в последний раз осветил фонарём тоннель в сторону насосной — будто проверял, не притаилась ли там уже беда. Потом резко кивнул на лаз.

— Ладно. Пока всё. Возвращаемся. И помни: это — про запас. О нём не говорят. Особенно сейчас. Каждый лишний знающий — слабое звено. — Он задумался на секунду, горько усмехнулся своим мыслям. — Хотя, осталось-то нас — раз, два, и обчёлся.

Они полезли обратно.

Процесс занял меньше времени — сказалась сноровка. Матвей уже знал, где надавить, где извернуться. Петрович всё так же кряхтел, но ругался уже не так густо — то ли устал, то ли привык.

Выбравшись в заброшенную комнату, они молча установили люк на место. Механизм лязгнул, пальцы ушли в стену. Потом навалили мешки, придавили решёткой, присыпали мусором.

Ревизия была завершена.

Они двинулись обратно — мимо бочек с конденсатом, мимо гудящих фильтров, назад, в тепло и свет.

Но в голове у Матвея теперь, помимо тревожного следа от чужой перчатки и белого скафандра незнакомца, жила ещё одна, физически осязаемая картина: тёмный, тесный лаз, в который его наставник едва мог протиснуться.

Ещё одна хрупкая нить, на которой держалась их жизнь, оказалась тоньше, чем они думали.

И усилилось понимание: даже их убежище, их крепость, нуждалось в постоянном, неустанном ремонте. Не только механическом — в «починке» собственных тел, ставших неожиданно проблемными. В мире, где они были худыми и голодными тварями, они оказались слишком «толстыми» для собственного спасительного лаза.

Парадокс, достойный горькой усмешки.

Но смеяться не хотелось. Хотелось думать, как расширить эту чёртову дыру, пока не поздно. Пока в дверь их подвала изредка раздавалось только три удара молотком.