Шторм

Через десять минут они стояли в «серой», облачённые, при оружии, готовые к выходу. Семён, оставшийся в своём лёгком костюме, прильнул к перископу. Долго крутил, настраивал, вглядывался.

— Глянь, — позвал он, не оборачиваясь. — На землю у входа. Тут гости были. Недавно.

Петрович шагнул к нему, отодвинул плечом, приник к окуляру. Матвей видел, как напряглась его спина, как замерли руки на рычагах настройки.

Минута прошла. Две. Петрович выпрямился, лицо его под стеклом шлема было мрачным.

— Ты прав, — сказал он глухо. — Следы почти замело пеплом. Но те, что под навесом и прикрыты углом, видны. — Он обернулся к Матвею. — Надо глянуть ближе.

Матвей кивнул, хотя внутри всё сжалось.

— Открываю, — сказал он и шагнул к тяжёлой двери.

Петрович и Семён встали по бокам, вскинув обрезы, нацелив стволы на проём. Матвей навалился плечом, дверь со скрежетом поехала в сторону.

Снаружи было серо, пепельно, ветрено. Порывы бросали в лицо мелкую пыль, заставляли щуриться даже сквозь стекло шлема. Матвей шагнул наружу, пригнувшись, и сразу же ушёл в сторону, освобождая сектор обстрела. Петрович вышел следом.

Семён остался на пороге, перекрывая вход.

Метра через три Петрович остановился, присел на корточки.

— Вот, — ткнул он пальцем.

Матвей подошёл, нагнулся, чувствуя, как маска давит на скулы, а сердце уже колотится где-то в горле.

Под навесом, где пепел был чуть суше и ветер не так выдувал, действительно отпечатались следы. Несколько оттисков, ведущих от угла здания к стене и обратно. Чёткие, свежие — края ещё не успели осыпаться, ветер не успел загладить мелкую рябь.

Свежие. Очень свежие.

Матвей присмотрелся. Отпечатки подошв — не самодельные, не те грубые слепки, что оставляют их сапоги. Рисунок протектора был ровным, фабричным — симметричный узор, технологичный, незнакомый и оттого пугающий. Такие подошвы делают на заводах, для военных или для тех, у кого есть доступ к складам.

Военные? Или просто удачливые мародёры, нашедшие хорошую обувь?

— Смотри, — Петрович показал на один след, чуть глубже остальных. — Тот, кто здесь стоял, долго не двигался. Видишь, протоптал ямку. Наблюдал.

Матвей представил, как неизвестный стоит у стены, вглядывается в их дверь. Секунды, минуты, может, час. Смотрит, слушает, ждёт. Прикидывает, есть ли кто внутри, стоит ли пытаться войти, или лучше уйти и вернуться с подмогой.

— Сколько их? — спросил он, хотя ответ уже знал по количеству следов.

— Один, — ответил Петрович, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Один человек. Пришёл, постоял, ушёл.

Матвей выпрямился, оглядел окрестности. Пустые глазницы окон, груды битого кирпича, серая пелена пепла. Ни души. Только ветер гоняет мелкую пыль, заметая следы, стирая улики.

Он перевёл взгляд на стену подвала — туда, где у входа стоял ящик с инструментами, давно пустой, покрытый ржавчиной и пеплом. И замер.

На стене, возле ящика, виднелся второй знак.

Оттиск перчатки.

Не их грубой трёхпалой рукавицы из кожи и резины, а пятипалой, с аккуратным рельефом. След был на уровне плеча взрослого человека — тот, кто здесь стоял, опирался о стену, возможно, разглядывая дверь, возможно, просто отдыхая.

— Он опирался на стену, — сказал Матвей в рацию, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Петрович резко обернулся, подошёл, уставился на отпечаток. Даже сквозь стекло шлема было видно, как побелели его губы.

Матвей медленно провёл пальцем по краю отпечатка, не касаясь, будто тот мог обжечь. Пыль вокруг следа не была смазана — движение было осторожным, профессиональным. Человек не прислонялся в спешке, не искал опору в темноте. Он стоял здесь, спокойно, уверенно, и изучал их убежище.

Это была не поспешная пробежка. Это была инспекция.

— Что думаешь? — спросил Матвей, чувствуя, как металлический привкус во рту усиливается.

Петрович покачал головой. Медленно, тяжело.

— Не знаю, — ответил он. Голос звучал глухо, устало. — Может, «штыки» разведку ведут. Может, такие же, как мы, ищут место, где пересидеть. Может, тот тип в белом скафандре решил проверить, куда мы ушли.

Он помолчал. Ветер завыл в разбитых окнах, поднял фонтанчик пепла у их ног.

— Но то, что он нашёл нас — это плохо, — закончил Петрович. — Очень плохо.

Они ещё раз осмотрели место, запоминая каждую деталь. Следы на земле, отпечаток на стене, направление, в котором ушёл незваный гость — направо, туда, где на втором этаже торчала вентиляционная шахта.

Потом, стараясь не оставлять новых следов, вернулись к двери.

В «серой» их ждал Семён. Он сидел на своей скамье, сжимая обрез, и даже сквозь стекло противогаза было видно, как он напряжён.

— Ну? — спросил он хрипло.

Петрович стянул шлем, провёл рукой по мокрому лицу.

— Один человек. Был здесь. Стоял, смотрел, трогал стену. Потом ушёл в сторону вентиляции.

Семён крякнул, поднялся, припадая на культю, и направился к выходу в «жёлтую».

— Покажите.

Они вышли наружу уже втроём. Семён, облачённый в лёгкий костюм, присел у следов, долго рассматривал их, потом поднялся к стене, где темнел отпечаток перчатки.

Он не просто смотрел. Он изучал. Как охотник изучает след зверя, пытаясь понять его повадки, силу, намерения. Молча сравнил отпечаток с собственной рукой в грубой рукавице. Покачал головой.

— Не «дикие», — выдохнул он наконец. Голос его звучал хрипло, с той особенной ненавистью, которая появлялась только когда речь заходила о внешней угрозе. — У тех обувь — тряпки да кожаные обмотки максимум. И перчаток у них нет. И не «деловые» — те воняют химией и перегаром за версту, и поодиночке они не ходят, им компания нужна.

Он помолчал, вглядываясь в след, будто пытался разглядеть в нём самого человека.

— Чужак, — сказал Семён, и в этом слове прозвучала вся накопленная годами ненависть ко всему, что приходило извне. — Одинокий чужак. Самый опасный вид. Потому что непонятно, что у него в голове.

Он выпрямился, опираясь на самодельный костыль, и посмотрел на Петровича.

— Он знает, где мы. Он видел дверь. Если он вернётся — вернётся не один.

Ветер донёс очередную порцию пепла, заметая следы, стирая доказательства. Но они уже всё увидели.

— Возвращаемся, — скомандовал Петрович. — Будем думать.

Они зашли внутрь, закрыли дверь, задвинули засовы. Молча вернулись в «жёлтую», сбросили шлемы. Воздух здесь, привычно спёртый и тёплый, после уличной серости казался почти родным. Но никто не чувствовал облегчения.

Никто не говорил, но в воздухе висел один вопрос: «Что теперь?»

Петрович, не глядя ни на кого, вытер ладонью пыль со стола — старый, закапанный химией верстак — и положил на него шлем. Этот простой жест стал сигналом к совещанию. Стратегия выживания требовала немедленного пересмотра.

Матвей стоял, прислонившись к стене, и пытался унять дрожь в пальцах. Не от холода — от нервов. Металлический привкус во рту стал сильнее.

— А если всё же «Штыки»? — спросил он, хотя сам не верил в это. Но надо было проговорить все варианты.

И тут же сам себе ответил, ощущая, как ледяной комок в желудке становится тяжелее:

— Нет. Военные из «Нового Порядка» не стучатся. Они ломают. Подрывают. Им не нужно подглядывать. Они просто выломали бы дверь и вошли с автоматами.

Петрович включил фонарь, повертел его в руках, луч заметался по стенам, выхватывая из полумрака инструменты, баллоны, старые плакаты по технике безопасности. Потом выключил, снова включил. Нервный жест, которого Матвей раньше за ним не замечал.

— Это наш «друг» с балкона, — прошипел Петрович, и луч снова дёрнулся, упёршись в календарик на стене — наивный, с обнажённой красавицей и лицом какого-то киноактёра, улыбающегося с пожелтевшей бумаги. В свете фонаря его улыбка стала зловещей, почти обвиняющей. — Шарился тут. Тихий такой. Пока мы спали, грелись у печурки

Он замолчал, переводя дыхание. Лицо его в резком свете стало острым, как у хищной птицы, уловившей запах крови.

— Играет с нами.

Матвей закрыл глаза, и перед ним снова возник тот отпечаток. Чистый, чёткий, пятипалый. Он не был следом. Это был знак. И этот знак отменял последние два года его жизни. Перечёркивал всё, к чему он пришёл, — относительную безопасность, подобие дома, тепло, Семью. В один миг всё это стало позицией, которую надо оборонять от того, кто мог позволить себе стоять возле чужой двери и оставлять следы, не боясь быть замеченным.

— Он проверял дверь? — подал голос Семён. Он сидел на скамье у стены, сжимая обрез, и лицо его было каменным.

Петрович покачал головой:

— Не знаю. Замок не тронут. Но он знает, что мы тут. Знает, где вход. И наши ловушки не сработали. Он их просто обошёл.

Семён выругался сквозь зубы — долго, витиевато, но тихо, будто для себя.

Это меняло всё. Их подвал перестал быть тайной. Он стал проходным двором. Или того хуже — мишенью.

— Зовите Валеру, — сказал Петрович, надевая шлем обратно. — Пусть всё бросает и идёт сюда.

Матвей выскользнул в коридор. Валера сидел в гостиной, рядом с Верой Павловной и Иркой, и вид у него был такой, будто он ждал приговора. Увидев Матвея, вскочил.

— Идём, — только и сказал Матвей.

В «жёлтой» Валера выслушал всё молча. Кивал, хмурился, покусывал губу. А потом, не говоря ни слова, подошёл к стеллажу с инструментами и начал рыться в ящиках.

— Значит, так, — заговорил он, не оборачиваясь. — Есть у меня одна мысль.

Он извлёк моток проводов, старый автомобильный аккумулятор, лампочку от карманного фонаря и какой-то тумблер.

— Семён у нас глаз не смыкает, это понятно. Но человек — не железный. Рано или поздно задремлет. А нам нужна гарантия.

Он принялся за работу. Пальцы его, привыкшие к тонким механизмам, ловко скручивали провода, зачищали концы, припаивали контакты. Аккумулятор он подключил к тумблеру, тумблер — к ручке внутреннего засова на двери в «серую», а лампочку вывел отдельно.

— Смотрите, — бормотал он, не отрываясь от дела. — Система простая, как валенок. Если дверь открывают снаружи — засов двигается, контакт замыкается, лампочка загорается. Ни звука. Только свет. Семён и без того чуткий, а тут ещё и сигнал. Успеет и обрез схватить, и нас разбудить.

Семён, наблюдавший за ним, недовольно крякнул:

— Не нужна мне такая сигнализация. Я и так теперь глаз не сомкну. А эта твоя мигалка будет только нервы мотать.

— А ты не смотри на неё, — огрызнулся Валера. — Она для подстраховки. Если что — загорится, и ты сразу поймёшь, что не показалось.

Петрович поддержал Валеру:

— Действуй, Валера. Семён, это не замена тебе. Это подмога. У тебя глаза и уши, а у лампочки — медные провода. Вместе вы надёжнее.

Семён махнул рукой, но спорить не стал. Видно было, что идея ему не по душе, но он понимал: лишняя предосторожность не помешает.

Когда Валера закончил и проверил контакты, Семён подошёл к другому углу «жёлтой», где в стене темнел замаскированный лаз в вентиляционный коллектор.

— Раз уж пошла такая пьянка, — сказал он хрипло, — предлагаю ещё вот что. Этот лаз мы и так перед дождями закрываем наглухо. Но сейчас можно закрыть его раньше. Замуровать по-настоящему. Чтобы никто не пролез.

Петрович кивнул:

— Дело. А что ещё?

Глаза у Валеры загорелись.

— В химической комнате осталось полбочки раствора. Если в него залить химии всякой, то можно собрать такую штуку, которая костюмы защитные плавить будет моментально. Я уже про кожу человека молчу. Можно ловушек поставить тут, в «серой».

Он посмотрел на Семёна с Петровичем, затем перевёл взгляд на потолок.

— А протекать не будет? — поинтересовался Семён, который находился в «серой» дольше всех.

— Ну Если с умом сделать, то и не будет, — ответил Валера. Голос звучал неуверенно.

Петрович нахмурил лицо.

— Валера. Ты сделай этого раствора. Разлей по таре, и мы её вот здесь, в «жёлтой» хранить будем. Под рукой, так сказать. Чуть что, зальём «серую».

Валера кивнул.

— Ещё предложения будут?

Семён почесал затылок.

— Патроны для обрезов. Надо все перебрать, зарядить, разложить по карманам, чтоб под рукой были. И ещё — Он покосился на дверь в «серую». — Можно в «серой» растяжки сделать. Из лески, с консервными банками. Примитивно, но работает. Если кто войдёт — грохоту будет на весь подвал. Услышим даже сквозь сон.

Петрович слушал, кивал, прикидывал.

— Растяжки — хорошо. Лески у нас много. Банки Валера найдёт. Завтра с утра и займёмся.

— А ещё, — добавил Семён, глядя Петровичу прямо в глаза, — надо думать о новом входе. О запасном, о котором никто не знает. И когда построим новый — старый замуровать наглухо. Чтобы даже если найдут — упёрлись в стену.

Петрович вздохнул. Это было логично, но требовало времени, сил и ресурсов. И главное — людей. А людей у них было в обрез.

— Не сейчас, — сказал он. — Сейчас будем держать оборону здесь. Усилим дежурства. Ты сам-то как? Вытянешь?

Семён усмехнулся, показав жёлтые зубы:

— А куда я денусь? Вытяну.

— Тогда так, — подвёл итог Петрович. — С этой минуты — режим тишины. Ни звука снаружи. Валера, подготовь всё для растяжек. Семён — пока мы не ходим наружу — будем тебя менять на дежурстве.

— Матвей, ты завтра подменяешь, — кивнул Петрович.

Матвей слушал и чувствовал, как внутри нарастает странное, почти забытое чувство. Он не был новичком, он знал, что такое опасность. Но сейчас, когда они сидели в тесной «жёлтой» и планировали оборону, он вдруг понял: они не просто выживают. Они — армия. Маленькая, плохо вооружённая, но армия. И у них есть цель — защитить свой дом.

— Я готов, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Петрович посмотрел на него, кивнул. Он обвёл взглядом всех: Семёна с его вечным обрезом, Валеру, уже прикидывающего, где лучше протягивать провода, по какой таре разливать его химию.

— Всё. По местам. Семён — на пост. Валера — готовь банки. Матвей — отдыхай, готовься к дежурству.

Они расходились молча. В гостиной Вера Павловна, увидев их лица, ничего не спросила. Ирка, сидевшая рядом, подняла на него глаза и беззвучно спросила одними губами: «Всё будет хорошо?»

Матвей кивнул. Она не поверила. Но улыбнулась.

А Петрович тем временем пошёл разбирать и чистить оружие.

В Семье было два обреза. Один всегда находился в подвале у Семёна — старый, проверенный, с прикладом, отполированным ладонями до маслянистого блеска. У Матвея и Петровича был один на двоих — сваренный из двух стволов, грубый, но надёжный, и самодельный пистолет под патроны «нагана». Боеприпасов — меньше полусотни на всё. Каждый патрон был на счету, каждый хранился в промасленной тряпице, переложенный от сырости.

Стрелять было нельзя. Звук выстрела во время штиля в мёртвом городе разносился далеко, как колокол, созывающий всех голодных духов. Но держать в руках холодный металл было нужно. Для уверенности.

Петрович сидел в своей каморке — тесном закутке за фанерной перегородкой, где помещались только топчан, ящик с инструментами и пара полок. Отложив в сторону ветошь и разобранный обрез, он посмотрел на свои ладони.

Руки.

Мозолистые, потрескавшиеся, с намертво въевшейся в кожу копотью — будто не кровь, а сажа текла по его жилам. Руки строителя. Когда-то они клали кирпичи ровными рядами на мирных стройках, таскали мешки с цементом, пахнувшие не смертью, а будущим. Потом, когда будущее сгорело, эти же руки три года собирали этот подвал по кускам. Сваривали двери из обломков машин. Укрепляли стены всем, что попадалось под руку. Каждый шрам, каждый надрыв на этих ладонях был не раной, а страницей. Летописью его дома. Библией Убежища, написанной потом, болью и яростью выживания.

И теперь в этот дом, выстраданный каждой клеткой его тела, влез чужак.

Кто-то с другой жизнью за плечами. Чья-то, наверняка, чистая, не искорёженная трудом рука легла на его стену. Чужие, холодные глаза — может, через прибор ночного видения — изучали его дверь, высчитывая слабые места. Чужой, безликий ум уже прокручивал варианты: как обойти ловушки, как бесшумно проникнуть внутрь, как взять его людей.

Петрович медленно провёл взглядом по низкому, закопчённому потолку, по стеллажам с жалким скарбом, по металлической двери в комнату, по коридору, одним краем упиравшемуся в гостиную, в которой, во время холодов, спали все. Этот мир, тесный и убогий, был его миром. Его крепостью. Его смыслом после того, как все остальные смыслы рассыпались в прах.

Лицо его, обычно непроницаемое, как гранит, исказилось. Не страхом, не тревогой — чистой, концентрированной яростью. Яростью хищника, учуявшего на своей территории посторонний запах.

Он медленно сжал пальцы в кулак. Костяшки побелели, связки налились, будто готовые разорвать кожу. Рука сама собой поднялась, тяжёлая, как молот, и он ткнул этим живым оружием в потолок, в направлении того балкона, той крыши, туда, где притаилась опасность в виде встреченного ими чужака.

Жест был не просто угрозой. Это был древний, почти животный вызов.

— Вот она, моя сила. — Губы шевелились беззвучно. — Вот он, дом, который она защищала. И ты, кто за ним следит, — ты уже мёртв. Я ещё не знаю как и когда, но ты уже мёртв.

— Выкуси — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Слово вырвалось хриплым, сдавленным, пропитанным всей горечью беспомощности. Кричать он не мог — напугал бы своих. Действовать прямо сейчас — не мог, ибо не знал врага в лицо. Оставалось только это: сжатый кулак в темноте подвала и клятва, произнесённая в пустоту. Клятва человека, за которого уже всё сказали стены вокруг и шрамы на его руках.

Он тяжело опустился на табурет. Взгляд его уткнулся в обрез, но видел не его, а отчётливый, как ожог, отпечаток на стене у входа. Чужой перчатки. Пятипалой. Технологичной.

Петрович медленно сжал свои пальцы. Там, на улице, они были скрыты грубой тканью трёхпалой рукавицы. Каждый выстрел из этого обреза для него — процесс: неуклюже обхватить рукоять, нащупать спуск через толстый материал, побороть скованность. Лишние миллисекунды. В схватке — вечность. Чужак же, в своей гладкой, облегающей перчатке, сделает это за мгновение. Ловко, без усилий. Это преимущество. Маленькое, но смертельное.

Он взял обрез, привычным движением переложил его в руки. Вес холодного металла был успокаивающим, честным. Осмотрел ствол, потрёпанный приклад, самодельную сварку на месте разъёма — всё было в порядке. Чисто, готово к бою.

Но сейчас это утешало слабо. Оружие было продолжением его мира — грубого, выживающего. А противник пришёл из мира другого, где всё устроено иначе. Лучше.

Петрович вышел из комнаты, затворив за собой дверь.

В гостиной царил сонный полумрак, нарушаемый лишь потрескиванием углей в печи и тяжёлым дыханием спящих. Он перевесил обрез на привычный крюк на стене — на видное место, под руку. Затем подошёл к буржуйке, приоткрыл дверцу. Жар ударил в лицо. Он швырнул внутрь два полена из небольшого запаса, стоявшего у стены. Пламя с жадным шипением лизнуло новую пищу, и тени на стенах дёрнулись в странном танце.

Он постоял так ещё мгновение, вглядываясь в лица спящих: Ирка, прижавшаяся к Вере; Семён, дежуривший у двери; Валера, свернувшийся калачиком на своём матрасе; Матвей, уткнувшийся взглядом в потолок. Весь его мир, тихий и уязвимый.

Потом он погасил последнюю лампу и, сгибаясь под тяжестью новых мыслей, побрёл к своей койке.

Спать он не хотел. Но нужно было. Завтра снова предстояло выживать. И теперь — ещё и обороняться от тени с балкона.

Ночью Матвей не мог уснуть.

Тишина, непривычная после недель гула Шторма, давила на уши звоном собственной крови. Он лежал на железной койке, прислушиваясь к скрипу арматуры в потолке, и неотрывно смотрел в темноту. Туда, где тускло маячила лампочка сигнализации — примотанная синей изолентой к голому пруту, как пародия на новогоднюю гирлянду в забытом прошлом. Она не горела. Её стеклянный глазок был чёрным и слепым.

Он проводил взглядом Петровича, шедшего в свой отсек гостиной, и перевернулся на бок.

Темнота гостиной была не пустой. Она была густой, как смоль, и в ней плавали остаточные образы. Ярче всего — лицо Жоры в последние секунды его жизни. Не крик, а именно взгляд. Взгляд, полный понимания, мольбы и укора. Матвей до сих пор чувствовал, как через толщу перчатки скользил спусковой крючок, как отдача выстрела отдавалась в вывихнутом плече. Он сжимал и разжимал ладонь на одеяле, будто пытаясь стряхнуть с неё невидимую кровь.

Тогда казалось — он поступил правильно. Сейчас ему не становилось легче от того, что принятое решение было единственно верным.

«Всё правильно ты сделал, молодой. — голос Жоры был тихим. — Если бы сдох со мной, Семья могла бы и не оклематься после потери двоих. Спи давай.»

Матвей кивнул, перевернулся на бок. Закрыл глаза.

Тело ныло — старыми травмами, новым напряжением, глубокой усталостью, въевшейся в кости. В правой ноге, в той самой, что начинала поднывать всё чаще, пульсировала тупая, навязчивая боль. Первый звоночек. Он знал, что это. Все они знали. Но сейчас, в тишине, это знание обретало особенный, осязаемый ужас. Он представлял, как невидимые частицы, словно ржавчина, точат его изнутри, и ему хотелось вскочить, бежать, отряхнуться. Но бежать было некуда. Только в другие комнаты того же бетонного склепа. И это не помогло бы.

Из-за перегородки доносилось ровное, тяжёлое дыхание Петровича, временами переходящее в прерывистый храп. Валера ворчал сквозь сон что-то про заклинившую задвижку. Это были звуки жизни. Хрупкой, изношенной, но жизни. И теперь на неё, как и на слепую лампочку сигнализации, был направлен чужой, невидимый взгляд.

Матвей повернулся на другой бок, лицом к стене. Холодный бетон дышал сыростью и плесенью. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него приходило холодное, ясное понимание. Их маленькая вселенная дала трещину. Извне просочился свет чужой звезды. И теперь им предстояло сделать выбор: залатать дыру и снова погрузиться в спасительную тьму своего угла. Или посмотреть в эту щель. Увидеть, что там.

Уже засыпая, он решил, что лучше посмотреть в щель. Понять, что там, и принять решение, что с этим делать.

Лампочка сигнализации так и не зажглась. Но в полной темноте, перед самым рассветом, Матвею наконец удалось уснуть. И снилось ему, будто он стоит на крыше высотки, и ветер не воет, а тихо шепчет что-то на непонятном языке, и с неба падает не пепел, а тихие, холодные искры, которые не обжигают, а лишь оставляют на коже следы, похожие на звёзды. Он смотрит на них, и они в ответ мерцают. Загадочно переливаются.

А на соседней крыше стоит незнакомец в белом скафандре, машет рукой и зовёт к себе.