Когда желания - плут
Проклятье не пришло с грозой. Не оставило чёрного знака на небе. Оно проникло в её жизнь тихо. Как вор, который знает, где спрятаны ценности. Началось всё с желания, такого простого и чистого, что даже сейчас, спустя годы, Кэс не могла вспоминать о нём без тошноты.
Ей было шестнадцать лет. Старая яблоня никак не хотела плодоносить. Она рассматривала её, думая искренне, всем сердцем: «Пусть этот сад всегда живёт и ничто в нём не увядает». Желание защиты, сохранения красоты. Рок, что тогда уже слушал её с извращённым вниманием, кивнул. Решив, что жизнь можно сохранить только одним способом: забрав её у других.
В тот же год караваны начали ломаться. Попадали в полосы неудач, которые казались слишком закономерными, чтобы быть случайностью. Корабли тонули в штиль. Повозки теряли оси на ровной дороге. Партнёры находили причины разрывать контракты. Золото, текшее в дом рекой, стало утекать сквозь решето. Уильям старел не по дням, а по часам. Кэс очень хотела, чтобы он оставался сильным. И именно это желание, вероятно, отнимало у него силы быстрее, чем любая болезнь.
Она видела, как меняется его лицо, как глубокие морщины прорезают лоб. Как гаснет блеск в глазах, когда он изучал счета. Молилась: «Пусть справится, найдёт выход. Пусть не сдаётся». Каждая молитва становилась ударом кнута для его судьбы. Для неё «хорошо» означало катастрофу для тех, кого она любила.
Кэс верила в отца слепо, с той абсолютной верой, которая бывает только у детей, не знающих, что родители смертны и уязвимы. Думала: если желать его успеха достаточно сильно, рок не посмеет коснуться. Не понимала, что она и есть та жестокая судьба. Тот яд, что пустили в дом, не зная об этом.
Разорение не пришло постепенно. Обрушилось в один день, как крыша, подточенная древоточцами, которая держалась только до первого серьёзного ветра. Кредиторы, вчера бывшие друзьями, сегодня стояли у ворот с требованиями, которые невозможно было выполнить. Уильям закрылся в кабинете. Кэс очень хотела, чтобы он вышел, сказал, что всё решено, что это были временные трудности. Но дверь не открывалась. Когда её выбили, нашли графа висящим на балке. Верёвка была той самой, которую он использовал, чтобы подвязывать её розы.
Она не знала тогда, что это из-за неё. Что его отчаяние было усилено её желанием, чтобы он «справился». Мир решил, что единственный способ справиться с долгами, которые невозможно отдать — уйти из жизни, оставив долги неоплаченными. Осознание пришло к Кэс позже. Медленно, как холод, проникающий в кости зимой. Когда пришло — грызло изнутри, как червь, поедающий яблоко, оставляя кожуру целой.
Мать умерла вскоре после этого. Не от болезни, от тишины, воцарившейся в доме. Кэс очень хотела, чтобы они справились с этим горем. Поддержали друг друга. Чтобы мать не угасала. Поэтому мать угасла. Желание было законом, который всегда исполнялся наоборот. Когда она осталась одна в большом доме, который теперь принадлежал ростовщикам, поняла, что не может остаться. Если захочет, чтобы дом остался её, он должен сгореть.
Поджог не был местью. Это было актом отчаяния. Попыткой обмануть рок, загнавшую в угол. Стояла на холме, наблюдала за тем, как пламя пожирает светлый камень, плющ, сад. Хотела, чтобы огонь погас. Хотела закричать, чтобы спасли розы. Огонь разгорался сильнее. Пожирал прошлое, ставшее слишком тяжёлым, чтобы нести его дальше. В том огне сгорела леди Кассия Маргарет Энн Миллфилд. Осталась только Кэс. Девушка без дома, без имени и без права на желание.
Потом были годы скитаний. Пыталась сделать их нормальными. Обмануть проклятие, выбирая пути, которые казались безопасными. Сначала решила стать пекарем, потому что хлеб — жизнь. Он нужен всем. Очень хотела, чтобы её хлеб был лучшим в городе, чтобы люди любили её выпечку, чтобы у неё было своё дело. Пекарня сгорела через неделю после открытия. Хозяин сказал, что она принесла несчастье, выгнал, не заплатив ни медяка.
Ушла в монастырь. Там желания не имеют значения. Там молятся о чужих душах. Очень хотела найти покой в тишине молитв. Чтобы мысли перестали влиять на мир. Монастырь сгорел тоже. Не от огня. От чумы, которая пришла вслед за ней. Настоятельница обозвала дьяволом. Кэс знала: она просто девочка, которая хочет быть хорошей, но не может.
С каждым годом она осознавала всё глубже: не кредиторы убили отца. Не горе убило мать. Её любовь и забота. Её желание защитить сработало как яд. Вина стала её неотъемлемой частью. Как шрам, что не заживает. Возненавидела разговоры о Миллфилдах. В них всегда лгали: «Граф не справился, на него навалилось слишком много. Времена стали лихими, серебро оскудело». Кэс знала: на него навалилась только она сама. Она была тем камнем, что утянул его на дно. Никогда не могла признаться вслух. Это было выше её сил. Кэс боялась, если скажет «это я убила его», мир воскресит его, чтобы продолжить её страдания. Ярость при упоминании родителей не сдерживала никогда. Не могла. Когда кто-то начинал рассказывать историю о разорённом графе, не выдержавшем давления, её глаза темнели, руки сжимались в кулаки.
Затем стала разбойницей, частью «Весёлых Мертвецов». Это было не выбором, а единственным возможным путём. Это было то, чего она не хотела. Абсолютно, глубоко, всем существом своим не хотела быть бандиткой, грабить и видеть кровь. Мир оставил её в покое, позволил жить в этой роли. Единственное желание, которое исполнилось правильно: она не хотела, поэтому это случилось.
Грег и Борода не спрашивали о прошлом. Видели, как она работает ножом. Видели, что удача всегда на их стороне, пока она рядом. Не знали, что эта удача куплена ценой её ненависти к самому процессу. Смеялись, пили, рассказывали грубые анекдоты. Кэс смеялась вместе с ними. Внутри была той девочкой в саду, которая хочет, чтобы яблоки созрели, хотя знает: они сгниют на ветке.
Носила вину в себе, как второй скелет. Иногда ночью, когда Грег храпел, а Борода курил у костра, доставала свой свёрток и чистила зубы. Действие было якорем, держало в реальности. Напоминало: она всё ещё человек. У неё есть рот, зубы, вкус, есть прошлое, где её учили опрятности. Где мать говорила: «открой рот, милая», в эти минуты не была проклятой, не была разбойницей, не была убийцей, она была просто Кассией. Делающей то, что положено делать девочкам из хороших семей.
Но утро наступало всегда. Солнце вставало, проклятие снова включалось. Теперь Кэс должна была желать, чтобы день был плохим, чтобы они не попали в засаду, чтобы у них была еда. Шептала про себя «пусть мы голодаем» — чтобы получить хлеб. «Пусть нас поймают» — чтобы остаться на свободе. Жизнь превратилась в бесконечный танец на лезвии ножа, где каждый шаг должен быть рассчитан наоборот.
Когда встречала людей, которые говорили о справедливости. О том, что добро вознаграждается, а зло наказывается, смеялась. Смех был злым. Знала правду, которая была хуже любой лжи: добро наказывает тех, кто его желает. Зло вознаграждает тех, кто его отвергает. Она была живым доказательством этого закона. Ходячим изгоем, которая должна была сгореть. Но не сгорала, потому что очень хотела сгореть.
В глубине души, там, где никто не мог слышать, даже чтец дум вроде Лиама, надеялась. Однажды встретит ведьму, которая сможет снять проклятие. Или убить её. Или сделать так, чтобы её желания наконец совпали с реальностью. Хоть на один день. Хотя на один час. Чтобы могла пожелать: отец жив. Он вышел из кабинета, сказал: «всё хорошо». Сад цветёт, мать печёт хлеб. Никто бы не умер.
Но пока шла по дороге. В пыли, в компании мертвецов, что были живы. Чистила зубы после еды. Ненавидела себя за каждое спасение, за каждое убийство, что она совершала. За каждое слово, что она говорила. Все они были ложью, которую диктовал ей рок. Пленница собственной воли, работавшей как неумолимый круговорот. Разрушала всё, к чему прикасалась. Оставляла нетронутым только то, что презирала.
Это было самое страшное наказание. Хуже смерти. Хуже ада. В аду ты страдаешь за грехи, а она страдала за добродетели, любовь и надежду. Знала: если действительно полюбит кого-то — убьёт его желанием защитить. Поэтому не позволяла себе любить. Не позволяла себе желать. Пустая оболочка, движущаяся по привычке. Только зубочистка в кармане напоминала: когда-то она была полной. Была целой и настоящей.
***
Кэс оглядела товарищей. Грязные, зубастые, довольные. «Могло быть хуже», — подумала она. И тут же почувствовала, что воздух вокруг стал тяжелее. Птицы замолкли. Ветер перестал шелестеть в кронах. Она совершила ошибку. Подумала, что может так жить. Для Кэс мысль «хочу, чтобы это продолжалось» была равносильна мысли «прошу прямо сейчас уронить на нас огромный камень».
— Стоять, — настороженно рявкнула она.
— Что? — Грег натянул поводья.
— Как-то странно пахнет, — Кэс втянула носом воздух, огляделась. Медь, пот и что-то сладковатое, как гниющие яблоки. Лес стал слишком тихим. Даже мухи перестали жужжать. — Давайте назад.
— Ты с ума сошла? — Борода оскалился. — Мы почти у тракта. Там добыча ходит.
— Я не хочу добычи. Хочу в свою нору. Есть сухари и пить воду.
— Вот и сидела бы в своей дыре, — фыркнул Грег. — А с нами пойдёшь за золотом.
За поворотом стояла карета. Тяжёлая, кованый ларь на осях, запряжённый четвёркой вороных. Дверца выбита. Вокруг неё уже месились люди: наёмники в стёганых куртках и стражники с герцогскими перевязями. Кто-то начал резню. Сталь звенела о сталь. Крики, хрип, топот. Кровь уже впитывалась в пыль, делая её липкой и тёмной.
Грег присвистнул.
— Чужие почистили охрану, осталось только подобрать кости. Кажется, сегодня мы станем знатью.
— Не надо! — возразила Кэс. — Это ловушка. Или проклятие, — последнее она проговорила одними губами.
— Это золото, девочка, — Грег выхватил меч. — В атаку!
Разбойники рванули с места. Кэс осталась сидеть на коне. Она не хотела крови. Значит, её будет по колено. Очень не хотела терять друзей. Значит, они умрут. Кэс не хотела оставаться одна. Рок любил выбирать наименьшее из зол. Обычно это было то зло, которого она боялась больше всего.
Она спешилась. Выхватила кинжалы. Не хотела убивать. Целилась в руки, ноги, в стремена. Крутилась между телами, стараясь не задеть никого смертельно. Но проклятье работало как закон: чем сильнее она отталкивала смерть, тем ближе та подходила. Клинок соскальзывал с рёбер, стрелы пролетали мимо, распарывая воздух в дюйме от щеки. Враги спотыкались о корни, натыкались на мечи соратников. Кэс двигалась сквозь бойню как призрак. Живая, потому что отчаянно хотела умереть. Неуязвимая, потому что не хотела побеждать.
Грег закричал. Ему разрубили плечо. Он тут же получил копьё в горло. Борода рухнул, простреленный тремя арбалетными болтами. Кровь хлестала на сухую землю, впитываясь мгновенно, жадно.
Кружилась в вальсе со смертью, чувствуя, как подступает тошнота. Она намеренно подставляла бок, шею, спину. В глубине души там, где даже её собственная воля боялась шептать, она умоляла: «Ударьте. Хоть один. Положите конец». Но клинки разили мимо. Стрелы ломались. Она была проклята выживать.
— Убейте меня! — крикнул кто-то в гуще свалки. Странник в потёртой броне появился из пыли, как вырвавшийся из ада. Лицо в шрамах, глаза безумные. Он не защищался. Подставлялся под удары, смеялся, когда лезвие рассекало кожу. Стражники и наёмники косились на него с ужасом. Этот человек не боялся смерти. Он её звал. Он врезался в бой, как ураган. Наёмников добивал, стражников калечил. Ему было всё равно, чья кровь оросит его меч. Но и ему, по злой иронии, не хотелось и капли крови Кэс.
Вскоре всё кончилось. Лесная поляна превратилась в бойню. Тела лошадей смешались с телами людей. Карета лежала на боку, колесо медленно вращалось, словно прощаясь с миром.
Кэс сидела на корточках посреди тишины. Она была одна. Из «Весёлых Мертвецов» не осталось никого. Она очень хотела, чтобы Грег встал. Грег лежал с открытыми глазами, в которых застыло удивление. Она очень хотела, чтобы это был сон. Но запах кишок и железа был слишком реален.
— Чёрт, — сказала она в пустоту. — Вот же сукины дети.
Она пошла к карете. Внутри никого не было. В этот же момент из-под обломков колёс послышался шорох. Кэс напряглась. Очень не хотела добивать выживших.
Из-под телеги выбралась девушка. Белое платье испачкано грязью и чужой кровью. Лицо бледное, спокойное. Никакого страха. Никаких слёз. Отряхнула подол, будто вышла из экипажа на бал, а не из мясорубки.
Девушка посмотрела на Кэс. В её глазах не было ничего. Ни мольбы, ни угрозы. Пустота.
Кэс почувствовала, как внутри закипает злоба. Не справедливая, не героическая. Просто тупая, человеческая злоба. «Почему ты? — подумала она. — Почему все мои сдохли, а ты, холодная рыба, вылезла из этой кучи?»
Она очень хотела убить эту девушку. Просто чтобы восстановить баланс. Чтобы кто-то заплатил за смерть друзей. Кэс сжала рукоять кинжала. Прицелилась. «Умри».
Кинжал сорвался с пальцев. Полетел точно в горло. Кэс улыбнулась. Наконец-то. Наконец-то её желание сработает. Наконец-то
В этот момент из-за груды тел рывком поднялся странник. Весь в крови, но двигался легко. Он не увидел летящий кинжал ровно, пока тот не вошёл в его грудину. Глубоко. По самую рукоять. Цели достиг, но не той. Может, рок пнул его под зад, поэтому странник оказался на пути.
Он даже не поморщился. Взглянул на кинжал, торчащий из него, затем поднял глаза на Кэс. Губы тронула слабая улыбка, в которой, как показалось девушке, таилась издёвка. В уголках стекли два тонких ручейка.
— Точно в яблочко. Румяное, красное и бесполезное, как и вся — он закашлялся, выпуская кровавое море. Глаза невольно закатились. Сам он обмяк и свалился на землю.
Кэс ещё какое-то время тупо смотрела на него, не до конца понимая, что чувствует из-за увиденного. Ей удалось прийти только к одному единому мнению — она не станет забирать кинжал. Без него ей явно не будет хуже, но если она заберёт его после такой «жертвы» Такой, первой на её памяти, кто знает, как рок извратится над ней на сей раз.
Когда все соображения по поводу путника у неё иссякли, Кэс дёрнулась, судорожно оглядываясь по сторонам. Вспомнила о девушке. Её уже и след простыл. Девица воспользовалась шансом. Растворилась в лесу, не оставив ни звука, ни направления.
Кэс очень хотела провалиться сквозь землю. Земля осталась твёрдой. Посмотрела на тела друзей. На разбитую карету. На кровь, впитывающуюся в почву.
Очень хотела заплакать. Слёз не было. Глаза оставались сухими, как пустыня. Рок отбирал даже горе.
— Чёрт, — выругалась она снова. — Чёрт, чёрт, чёрт.
Подошла к своей кобыле. Лошадь стояла целая и невредимая. Даже не вспотела.
— Ну конечно, — пробормотала Кэс, забираясь в седло. — Тебя-то зачем беречь?
Мертвецы помнят, кто был жив вместе с ними. Кэс вернулась к тому, с чего начала. Мертвы те, с кем она хотела быть рядом. С ней только гнетущие воспоминания о том времени, когда они были живы. Бесцельная жизнь, под ней кобыла, которую она не хотела, и путь в никуда по дороге без возврата.
Заячья удача и львиный страх
Дождь лил уже неделю. Это была не зима Гранитхолда. Там снег ложился ровным саваном, хрустел под сапогами и скрывал изъяны мира под одеялом мёртвой тишины. Здесь же зима оборачивалась вязкой, липкой жижей. Небо не укрывало землю — оно смывало её. Копыта коня всасывались в грязь с хлюпающим звуком, похожим на последний вздох утопленника. Каждый шаг напоминал: земля не держит живых. Она лишь ждёт, когда можно будет поглотить.
Плащ насквозь промок, вода стекала по спине холодными ручьями, забивалась под ворот, холодила шею, но Мартин не чувствовал стужи. Чувствовал только усталость. Кости тяжелели, веки тёрли глаза до рези. Моргнуть — словно поднять жёрнов. Он ехал сгорбившись. Дороги не было. Только инстинкт коня, который тоже устал, тоже чуял: они заходят слишком далеко. Туда, где карты обрываются, и начинаются легенды. А легенды обычно пахнут кровью.
Он сбежал с Севера, где зима уже брала своё. Замораживала реки, запирала людей в домах, создавая иллюзию безопасности за каменными стенами. Мартину казалось: если уехать достаточно далеко, удастся убежать от видений. От образа Софии с кинжалом, от искажённого ненавистью лица отца, от королевства, которое он предал ради призрачного шанса на жизнь. Но здесь, на западе, зима была иной. Она проникала под кожу, заполняя лёгкие сыростью. Дышать стало трудом. Мартин понял: от судьбы не бегут вёрстами. Видения идут с тобой, как свинец в сапогах. Как привкус меди на языке, который не смыть водой.
На исходе десятого дня небо опустилось так низко, что казалось, тучи можно задеть кончиками пальцев. И тогда он увидел огонь. Не маяк, предупреждающий об опасности, не пожар, пожирающий прошлое. Одинокий мутный свет в окне. Жёлтый, дрожащий на ветру, словно глаз подстреленного зверя. Вывеска скрипела, издавая звук, похожий на стон умирающего. Мартин прищурился, разбирая буквы, почти стёртые дождём: «Последний Привал».
Название было слишком красноречивым, чтобы быть случайностью. Особенно если учесть, что за ним на карте простиралось огромное белое пятно. Весь запад. Картографы не наносили туда ни линий, ни знаков. Те, кто пытался, не возвращались, либо возвращались изменёнными. Белое пятно — не пустота. Угроза. Молчаливое предупреждение: дальше нет законов, королей, богов. Только Топи, туман и то, что лучше не звать по имени. Мартину было всё равно. Конь падал с ног. Ему нужно было вино и угол, где можно закрыть глаза и не видеть будущего. Хоть на одну ночь.
Он спешился у крыльца. Ноги ватные, будто он пешком прошёл полкоролевства. Конь фыркнул, замотал головой, стряхивая воду с гривы. Мартин похлопал его по шее, почувствовал дрожь мышц. Прошептал «прости», не зная, за что именно. За путь или за то, что не мог обещать возврата. Толкнул дверь. Дуб сопротивлялся, потом скрипнул и пропустил. Шаг из дождя в жар. Пахло жареным салом, мокрыми псами, дымом жжёных трав, старым деревом и пролитым элем. Лучше, чем дождь. Лучше, чем страх, преследовавший все эти дни.
Народу мало. Кто в здравом уме поедет на запад в такую погоду? Мартин усмехнулся. Он явно был не в здравом. Окинул зал: двое торговцев дремали над кружками, тяжело и хрипло дыша. У камина грел руки путник. Мартин прошёл к стойке, оставляя мокрые следы на старых половицах. Трактирщик с лицом, изборождённым глубокими морщинами, взглянул на него без интереса. Видал много беглецов. Большинство не возвращается.
— Комнату, — голос хриплый. Не говорил днями. — Вина и овса для коня.
Трактирщик кивнул, не задавая вопросов. Пока ждал вина, Мартин уловил обрывки разговора за соседним столом. Двое местных. Возможно, охотники или проводники. Говорили тихо, наклонившись друг к другу, словно боялись, что стены услышат их.
— ...за трактом начинается Тропа Отчаявшихся, — голос дрогнул, словно он произнёс запретное слово. — Ни один картограф не вернулся оттуда. Говорят, там земля ест людей.
— Это из-за ведьмы, — ответил второй. Мартин напрягся, хотя старался не слушать. Ведьмы были сказками для детей, не для принцев, бегущих от собственных видений. — Она живёт в башне, в самом сердце Топей. Говорят, снимает порчи и может даже разорвать проклятье, но заберёт взамен память.
— Или наложит новое и заберёт душу, — усмехнулся первый. — Лучше не ходить туда. Даже звери обходят стороной это белое пятно.
Мартин гнал мысли прочь. Он не искал ведьму, он искал забвения. Места, где можно спрятаться от будущего, а не изменить его. Взял кубок. Вино оказалось тёплым и кислым, обожгло горло. Боль была реальной — в отличие от видений. Выпил залпом, заполняя желудок теплом.
— Сколько за комнату?
Цена оказалась завышена. Он не стал торговаться. Золото не важно, когда нет будущего.
Лестница жалобно скрипела под каждым шагом. Комната маленькая, тёмная. Узкая кровать и окно, в котором видно только дождь. Наблюдать за ним осточертело. Закрыл ставни и лёг на кровать, не раздеваясь.
Закрыв глаза, Мартин погрузился в темноту без видений. Наконец расслабился. Может, действительно убежал? На краю карты судьба теряет свою силу? Когда сон пришёл, беспокойство вернулось. Через щель под дверью в комнату словно просочилось то самое белое пятно. Вместе с ним — холод. Оно росло, шептало имя. То, что он не хотел слышать. Имя женщины, что убьёт его. И имя другой, что обещала спасение.
Проснулся в холодном поту. На дворе была ночь. Дождь стучал в стекло, как нервные пальцы по столу. «Последний Привал» не обещал отдыха. Это было предупреждение. Дальше — только путь. Назад — к неизбежной смерти в спальне. Вперёд — в белое пятно. К той, что обещает спасение.
Знал, что выберет. Всегда выбирал путь, который видел заранее. Видел, что дорога ведёт туда, где нет карт и нет законов. Только туман и надежда. Надежда опаснее любого проклятия.
Подошёл к окну, открыл его. Воздух был спёртым. Дождь ударил в лицо — теперь он не пытался спрятаться. Хотел чувствовать холод, что-то реальное. Глянул на запад, туда, где простиралась темнота. Дождь ещё никому не помог видеть яснее. Но он знал: там начинается Тропа Отчаявшихся.
Представляя, как идёт по ней, Мартин чувствовал себя живым. Обратная дорога казалась опаснее. Хоть и предсказуема. Начертана им же самим. Ждала неминуемая смерть. Тропа не внушала доверия, но и не гарантировала гибели. Возможности не исключались, а видения молчали. Этого было достаточно, чтобы обрести решимость.
Может, это и есть лучший способ защитить семью — умереть там, где никто не найдёт тела. Не обременять могильщиков. Не оставлять за собой памяти, вины, позора для рода. Пусть думают, что сбежал. Пусть проклинают. Но не будут рыть могилу для принца, который предал корону, чтобы спасти её от себя.
Закрыл глаза и наконец уснул. В этот раз — ничего. Только тишина. Белая и чистая. Оказавшаяся страшнее любого крика.
Принц проснулся с ощущением, чуждым его костям. Несколько минут лежал неподвижно, боясь шевельнуть мизинцем, чтобы не спугнуть тишину в голове. Впервые за годы у него не было видений. Ни крови на камне, ни кинжала в руке Софии, ни фонового гула неизбежности, что обычно сопровождал сон, напоминая: будущее уже написано и ждёт своего часа. Чистый лист пергамента. Он знал: это временная передышка. Затишье перед бурей, что налетит, едва он переступит порог. Или покинет кровать. Но пока тишина была подарком.
За окном лил тот же дождь. Вязкий, серый, не умеющий становиться снегом. Но сегодня он был просто дождём. Не предзнаменованием. Просто звук. Капли по стеклу. Мартин сел. Мышцы затекли, но тело казалось лёгким. Словно с него сняли тяжёлый панцирь, который он носил так долго, что считал его частью кожи.
Утренний свет пробивался сквозь мутные стёкла, смешиваясь с дымом очага. В полумраке посетители казались тенями, оторвавшимися от стен. Народу было ещё меньше, чем вчера. Видимо, мало кто решался задерживаться в месте, которое на картах обозначали как край мира. За столом у камина сидел человек, вокруг которого всё складывалось на редкость удачно. Мартин наблюдал, попивая эль.
Путешественник задел локтем кружку. Та должна была упасть. Вместо этого скользнула по дереву и замерла на самом краю. Не пролилось ни капли. Он чиркнул кресалом по сырому полену — огонь вспыхнул с первого раза. Трактирщик, угрюмый с Мартином, как старый пёс, вдруг улыбнулся этому человеку и подложил кусок хлеба.
— Счастливое утро, — пробормотал он.
Подавальщица шла с подносом эля. Споткнулась о подол. Мартин уже видел траекторию падения, брызги, раздражение. Но путешественник едва сдвинул колено — поднос коснулся сапога и замер. Ни капли не пролилось, ни одна кружка не разбилась, ни одни штаны не промокли. Подавальщица выпрямилась, моргнула, будто сама не понимала, почему не лежит на полу. Лицо её осунулось, она поспешила удалиться, косясь на него с суеверным страхом. Будто он не человек, а оберег, который нельзя трогать голыми руками.
Странный контраст в этом унылом месте. Вокруг него словно существовала своя тихая гавань, где всё происходило так, как должно в лучших снах, а не в яви.
— Плохая погода для побега, — голос прозвучал спокойно.
Мартин обернулся. Путешественник заговорил с ним, будто читал мысли, не желая их озвучивать вслух. У него было открытое, простое лицо. В глазах не было той настороженности, что привыкли дарить ему другие. Люди чувствовали его тревогу, как сквозняк. Этот — нет. Глядел с тёплым любопытством.
— Вы со мной? — зачем-то уточнил Мартин.
— С тобой. Я говорю, плохая погода для побега, — терпеливо повторил он, будто прочитал на лице невидимые строки.
Рука Мартина инстинктивно потянулась под стол к мечу. Слова были слишком точными. Маловероятное совпадение. Незнакомец лишь улыбнулся, поднимая кружку с элем. В улыбке не было хитрости — наоборот, она казалась открытой и искренней. Пальцы ослабели, но рукоять он не отпустил.